Взгляд через двор

Ссора началась из-за ерунды. Ну, почти из-за ерунды. В тот день Фэн Синь вернулся с патрулирования позже обычного — на целых два часа. Му Цин ждал его у входа в казарму, сидя на ступеньках и наматывая бинты на руки с такой яростью, будто бинты были личными врагами. — Где ты был? — спросил он, даже не поздоровавшись. Фэн Синь устало стянул перчатки: — Патруль задержался. На восточной стене какие-то торговцы устроили драку, пришлось разнимать. — Ты мог послать гонца. — Мог. Не подумал. — Не подумал? — Му Цин поднялся, и голос его стал тихим — тем самым тихим, который хуже любого крика. — Ты знаешь, который час? Я тут просидел два часа, Фэн Синь. Два. Часа. Думая, что ты… Он запнулся. Не договорил. Фэн Синь вдруг понял. Понял, почему Му Цин злой. Потому что боялся. Потому что каждый раз, когда Фэн Синь опаздывал, в голове Му Цина прокручивались самые страшные варианты: нападение, засада, убийство. Потому что Му Цин слишком хорошо знал, как быстро можно потерять тех, кого любишь. Но вместо того чтобы сказать «прости, я не подумал», Фэн Синь устало огрызнулся: — Я не обязан отчитываться перед тобой каждую минуту. Я тебе не собственность. — Я и не говорю, что собственность. Я говорю, что мог бы предупредить! Хоть что-то! Чтобы я не сходил с ума! — Ты слишком драматизируешь. — А ты слишком беспечен! — Му Цин шагнул к нему, и в глазах его полыхнуло что-то опасное. — Ты думаешь, что с тобой ничего не случится? Что ты неуязвим? Сколько раз ты возвращался с царапинами, с синяками, с… — Это моя работа! — А я твой… — Му Цин осекся. Сжал губы. Отвернулся. — Кто? — Фэн Синь чувствовал, как злость поднимается в нём, смешиваясь с обидой. — Кто я для тебя? Договори. — Никто, — глухо сказал Му Цин. — Забудь. Он развернулся и ушёл. Фэн Синь не стал его догонять. --- Они не разговаривали два дня. Два дня — это много для людей, которые привыкли дышать друг рядом с другом каждую минуту. На тренировках Му Цин делал вид, что Фэн Синя не существует. На обеде садился в другом конце стола. Даже по ночам в казарме отворачивался к стене и делал вид, что спит — хотя Фэн Синь слышал, как он не спит. Дыхание выдавало. Се Лянь, разумеется, заметил. — Что случилось? — спросил он на второй день, когда Му Цин отказался от спарринга с Фэн Синем под предлогом «болит рука». — Ничего, ваше высочество, — ответили они хором, даже не глядя друг на друга. Се Лянь вздохнул и решил не лезть. Пока что. --- На вторую ночь Фэн Синь не выдержал. Он лежал на своей койке, смотрел в тёмный потолок и слушал ровное — слишком ровное — дыхание Му Цина за спиной. Простыня казалась грубой, подушка — твёрдой, а тишина — невыносимой. — Му Цин, — позвал он тихо. Молчание. — Я знаю, что ты не спишь. — Сплю, — донёсся глухой голос от стены. — Спящие не отвечают. — Я разговариваю во сне. Фэн Синь сел на койке, свесил ноги. В темноте он видел только смутный силуэт — худые плечи, отвернутые от него, жёсткая линия спины, натянутая, как струна. — Ты прав, — сказал он. Му Цин не шевельнулся. — В тот день ты был прав. Я должен был послать гонца. Или найти кого-то, чтобы передать весточку. Я не подумал о тебе. О том, что ты волнуешься. Просто… я не привык, чтобы кто-то ждал меня, понимаешь? Тишина. Такая долгая, что Фэн Синь уже решил: не ответит. — Я тоже не привык, — вдруг сказал Му Цин, и голос его дрогнул. — Не привык ждать. Не привык бояться. Не привык, что от чьего-то опоздания у меня внутри всё переворачивается, как в бочке на шторме. Он сел. Повернулся к Фэн Синю — в темноте блеснули глаза. — Ты сказал, что я драматизирую. Может быть. Но я… — Он замолчал, подбирая слова. — Я никогда никого не любил, Фэн Синь. Я не знаю, как это правильно. Я только знаю, что когда тебя нет рядом, мне хочется разнести всё вокруг. А когда ты возвращаешься — хочется тебя убить. За то, что заставил волноваться. — Жестоко, — заметил Фэн Синь, но в голосе его была только нежность. — Я жестокий, — согласился Му Цин. — Ты разве не знал? Фэн Синь встал. Подошёл к койке Му Цина. Остановился в шаге — не решаясь сесть без разрешения. — Можно? — спросил он. Му Цин молча отодвинулся к стене, освобождая место. Фэн Синь сел. Потом лёг — рядом, близко, плечом к плечу, как в ту первую ночь. Но теперь всё было иначе. Теперь они знали вкус губ друг друга. Теперь между ними было «я тебя ценю» и поцелуи за павильоном. И ссора. И два дня тишины, которые казались вечностью. — Прости меня, — сказал Фэн Синь, поворачиваясь на бок и глядя в лицо Му Цина. В темноте он видел его черты — уже не смутно, а наизусть, по памяти. — Я буду предупреждать, если задерживаюсь. Обещаю. — Не надо обещать, — ответил Му Цин. — Просто делай. — Хорошо. — Фэн Синь помолчал. — А ты прости меня за то, что назвал тебя драматичным. Ты не драматичный. Ты… заботливый. — Не говори таких слов. У меня аллергия на нежность. — А на поцелуи аллергия есть? Му Цин не ответил. Вместо этого он сам потянулся — быстрее, чем Фэн Синь ожидал, — вцепился пальцами в его рубаху на груди и притянул к себе. Поцелуй вышел злым, мокрым, с прикушенной губой — наказанием за два дня молчания. — Не смей, — прошептал Му Цин, отрываясь на секунду, — не смей больше со мной ссориться. — А ты не смей уходить, не договорив, — выдохнул Фэн Синь ему в губы. — Это ты первый начал. — А ты первый отвернулся. — Потому что ты бесишь! — А ты бесишь ещё больше! Они снова поцеловались — на этот раз не зло, а отчаянно, будто пытались за два дня молчания вложить всё, что не сказали. Руки Фэн Синя скользнули под рубаху Му Цина — на поясницу, на позвонки, которые он так любил пересчитывать. Му Цин выгнулся ему навстречу, тихо застонав в поцелуй — первый раз, когда он позволил себе издать такой звук. — Тише, — прошептал Фэн Синь, отрываясь. — В казарме не одни. — А мне плевать, — хрипло ответил Му Цин, и это «плевать» отозвалось где-то глубоко в животе Фэн Синя теплом и гордостью. Он зарылся носом в шею Му Цина, вдохнул знакомый запах — сандал, железо, дым. Провёл губами по ключице, по родинке, которую запомнил в ту самую первую ночь. — Я люблю тебя, — сказал вдруг Фэн Синь. Му Цин замер. Всё его тело напряглось — от макушки до пят. — Ты… что? — Люблю, — повторил Фэн Синь, поднимая голову и глядя ему в глаза. В темноте он не видел выражения лица Му Цина, но чувствовал, как дрожат чужие ресницы у его щеки. — Сильно. Глупо. На всю жизнь, наверное. — Не шути так. — Я не шучу. Я вообще редко шучу, когда дело касается тебя. Потому что ты… — Заткнись, — перебил Му Цин, и голос его сорвался. — Заткнись, или я… — Или ты что? — Или я тоже это скажу. А я не умею. Я не знаю, как говорить такие вещи. Я никогда… — Тогда не говори, — прошептал Фэн Синь, касаясь губами его века. — Я всё равно знаю. Му Цин всхлипнул. Один раз — коротко, сухо, так, что это можно было принять за кашель. Но Фэн Синь знал разницу. — Не плачь, — попросил он, обнимая крепче. — Не надо. — Я не плачу, — голос Му Цина был мокрым и злым одновременно. — У меня просто… аллергия. — На что? — На тебя. Ты сказал «люблю», а у меня внутри всё… — Он не договорил, просто вцепился в рубашку Фэн Синя, пряча лицо у него на груди. Фэн Синь гладил его по волосам — долго, терпеливо, как успокаивают дикое животное, которое наконец-то разрешило к себе прикоснуться. — В следующий раз, когда я опоздаю, — сказал он, — не уходи молча. Скажи мне в лицо, что ты злишься. Хорошо? — Я не умею говорить в лицо, когда злюсь. Я могу только бить. — Ну так бей. Только потом поцелуй. Как сейчас. — Договорились, — прошептал Му Цин, и в его голосе наконец-то появилась тень улыбки. — Ты идиот, Фэн Синь. — Знаю. Твой идиот. Они лежали в обнимку на узкой койке, тесно прижавшись, и дышали в унисон. Где-то в углу казармы похрапывал дежурный стражник. Где-то за окном кричала ночная птица. А у них внутри, наконец, наступила тишина. Утром они проснулись переплетёнными, как корни старого дерева. Му Цин — с головой на груди Фэн Синя. Фэн Синь — с рукой, затекшей под тяжестью чужого плеча. — Доброе утро, — хрипло сказал Фэн Синь. — Заткнись, — ответил Му Цин, но улыбнулся в его рубашку. И никто в казарме — даже проснувшийся дежурный — не посмел ничего сказать. Потому что история о том, как наследный принц Сянь Лэ лично защитил их отношения, уже облетела весь дворец. И потому что смотреть на них сейчас — на этих двоих, которые только что помирились после первой ссоры, — было одновременно неловко и почему-то очень тепло.