Как пахнет май

Наверное, было слишком горячо. В целом – а кто захочет купаться под холодной водой? Вполне очевидно, что никто – во всяком случае, Ник точно был не из той категории людей. Следовало бы также отметить, что душ, так или иначе, очень хорошо помогал настроиться на размышления, что даже в повседневной жизни было вещью весьма полезной – а Нику и по призванию было необходимо постоянно занимать себя мыслительными процессами. Короче – парилку в ванной своей квартиры Флинт наверняка как-нибудь уж переживет. Все же, не одного только Алана Нику все время терроризировать, да? Пощипывает до жути раздражающе – по телу проходится неприятная судорога. Ник изо всех сил сжимает в руках мягкую мочалку, из-за чего из той выжимается неприлично много пены – временами он становился в такой же мере до неприличия чистоплотным. Мыльный “комочек” успевает съехать по его ноге, упав на влажную поверхность пола душевой кабинки и уже начав расплываться под действием потока воды. Стиснув зубы, Ник наблюдал за тем, как пена окрашивается алым – и, превращаясь в размыто-розовые ручейки, стекает в слив. Если поднять взгляд чуточку выше, то можно как раз увидеть достаточно длинное ножевое ранение – полоснули прямо-таки ювелирно; у Уайта бы и язык не повернулся бы сказать, бедро выглядит изуродованным. В смысле – в общем, какая уже была разница? Кому он покажет? Максимум… Никому, получается. Меланхолия накатывала на него волнами, отдающими болезненным жаром и давлением в груди. К большому сожалению, справляться с любыми видами потерь он так и не смог научиться – и оттого теперь сталкивался с не самыми сладкими последствиями. Порадоваться можно было разве что только об одном – великое желание расплакаться с интервалом в часа два-полтора наконец-то отпустило его, едва ли оказалось достаточно утолено – напоминало о себе лишь в наиболее кризисные моменты. В общем, душ настраивал Уайта на размышления – по правде, они не всегда идут на пользу, и это тоже следовало бы признать. Ник наблюдает за кроваво пузырящейся у ног пеной и бледно-алым дорожкам, бегущим к сливу – двигает ступней, убирая эту гадость. Нечего, все-таки, тут – нечего. Флинт еще подумает невесть чего – а основания, к сожалению, могли найтись. Ник не уверен, но высокие температуры, кажется, стимулируют приток крови – из-за чего водные процедуры завершаются раньше, чем хотелось бы. Ник стянул парочку ватных дисков с полочки, чтобы убрать безобразие, потекшее с его правого бедра к самым ступням. Он не был уверен, что просто вскрывшаяся, неглубокая рана, могла бы вызвать какие-либо проблемы. Дрянь просто была как раз в месте, где находился сосуд – вот Уайт и мучался в очередной раз. После душа его отчего-то настигло чувство голода. — Чем это… — он втянул воздух носом, склоняясь над раковиной на кухне. — Это твой ланчбокс? От него несет какой-то химозой – это то, что вы там едите? — Я заливал его раствором, — доносится откуда-то с другого конца квартиры – слава богу, не нашлось еще пока тех, кто готов был помимо апартаментов сдавать и личную лабораторию, а то Флинт бы точно оказался бы на седьмом небе от счастья. — Можешь сполоснуть, если тебе нужен контейнер, но запах, скорее всего, останется. Ник обреченно вздохнул: — Я успел было подумать, что… — ехидного сравнения у него в итоге так и не нашлось, поэтому фраза так и потонула в тишине и совсем невнятном бормотании. Он хотел поесть – он и пришел поесть. Поесть и лечь спать – это очень хороший план на оставшийся вечер. Голова пуста – после душа, настраивающего на размышления, теперь из нее будто бы вынули все содержимое, и вместо него лишь напихали ваты. Или и вовсе оставили пустым – эта версия будто бы была даже правдивей. — Собираешься спать? — Флинт сдвигает очки для чтения на лоб, входя в кухню и наблюдая за ним со спины. — Хотелось бы, — Ник устало трет глаза, закрывая дверцу холодильника. Сухой завтрак на то так и называется – потому что молоком его заливают по утрам, для первого же приема пищи за день. К большому счастью, пока Ник не дошел до того, что завтракал бы поздним вечером – просто готовить прямо сейчас не было ни сил, ни желания. Тем более, был когда-то человек в его жизни, способный готовить так, что голову кружило. Впрочем, причиной тому был не только кулинарный талант. На кухне повисла какая-то неловкая, почти неуютная тишина – за окном шумел вечерний ветер, а в квартире как будто не осталось ни единой живой души. Тыкая ложкой хлопья, плавающие в холодном молоке, Ник шумно вздохнул, думая о чем-то совершенно своем, таком вязком, не очень приятном, странном – как разлитый чай, из-за которого все липкое; потому что внутри был растворившийся сахар, а без него чай точно не такой уж вкусный. Для Ника, по крайней мере. Короче. — Ты как вообще? — голос Флинта убедил его в том, что в кухне он по-прежнему не один. Парень не спеша прошагал к кухонному островку и присел напротив брата. — выглядишь, признаться честно, неважно. — Спасибо, — издал тихий смешок Ник, жуя хлопья, противно размокшие в холодном, кажется, недослащеном молоке. Правда, подняв взгляд, невольно что-то внутри сжало его сердце – младший Уайт выглядел каким-то приунывшим – разве такие на самом деле гении-изобретатели? — Брось, все в порядке. Я просто устаю в последние дни сильно – мне надо время. Еще немного, и смогу полноценно отдохнуть. — Все-таки, я бы настоял на том, что тебе надо сходить ко врачу, — поджал губы Флинт. — Алан достаточно обеспокоен этим. — Наверное, ему не сильно понравилось в последний раз вытаскивать меня из какого-то бара, а потом тратиться на чистку салона, — хмыкнул Ник, но заметив, как попытка пошутить привела лишь к слабой улыбке на чужом лице, лишь выдохнул. — Думаю, нужно просто время. Да и сейчас я весь занят делами по работе – сил ни на что другое и не остается. Думаю, в этом есть плюс? — Конечно, — кивнул ему Флинт, вздыхая и поднимаясь из-за стола – и правда, сейчас было не самое лучше время для разговора, как бы Ник не любил общество младшего брата. — Ну, тогда спокойной ночи. — Спокойной, — бросил в ответ Уайт-старший, наблюдая за тем, как чужая фигура скрылась в полумраке коридора. Вполне очевидно было, что ни Флинт, ни сам Николас не собирались ложиться спать – как минимум в ближайшие пару часов. Из комнаты, которая считалась этаким кабинетом, мастерской его младшего брата, еще как минимум до часу ночи будет доноситься шум. В свою очередь Ник думал о том, что на кухне можно будет посидеть чуточку дольше – хлопья все равно размокли до того состояния, когда есть опять не хочется, а бедро заныло как назло. Вспоминая кровавую пену в душевой кабинке, Ник поднимается и ищет в разворошенной на подоконнике аптечке блистер с обезболом – благо, никто и не убирал его слишком далеко. Ладонь сама по себе потянулась к ручке окна – едва оно открылось, ветерок подул в помещение, принося с собой такой приятный, вечерний аромат мая. Ник провел в раздумьях на кухне еще пару часов, как и ожидалось, прежде чем выпил снотворное и ушел в гостевую спальню.

***

Ник озадачен и подавлен – это стоило признать. Все-таки, он понимал беспокойство, которое за него испытывали члены его семьи – это одновременно как-то грело душу и при этом разъедало ее изнутри. Со дня их развода прошло вот уже чуть больше полутора года – а Нику порой кажется, будто бы целая вечность. Порой ему кажется, будто бы это решение было единственно верным, хоть раз принятым в его жизни. Порой, наверное, все происходит ровно наоборот – и, возможно, это была величайшая ошибка. В том-то и дело, что понять он не мог. У них, пожалуй, могло быть все. Встретившись в самом начале пути своих перспективных карьер, они все еще были готовы к новым испытаниям, к трудностям, к любым терниям, лишь бы достать до звезд. Пожалуй, во всем случившимся следовало бы винить и самого Ника. Вечно носящий маску бравады, вечно готовый к самым страшным вещам на свете, вечно кипящий и полыхающий сердцем – лишь раз в своей жизни он забоялся по-настоящему. Он это даже хорошо помнил. В январе, совсем недолго спустя дня рождения Марлона, Ник снова попал в Бельвью. Понятное дело, не в первый и даже не в десятый раз. В тот раз, наверное, просто повезло меньше. Нику показалось, что это был первый раз, когда он видел то, как по щекам Марлона в полумраке больничной палаты скатываются, поблескивая, бусины соленых слез. Ник помнил, что сам молчал – сил на деле-то на большее и не было. Марлон ему точно говорил о чем-то – достаточно прерывисто, и Ник, будучи под сильным обезболом, вряд ли мог анализировать. Это было в какой-то степени нормально. И он, и Марлон в конце концов успокаивались – и дни дома после выписки проводились ими как можно чаще вдвоем. Ник наивно полагал, что так будет и в этот раз. Марлон тогда дождался, когда он будет в состоянии более или менее вменяемом. Марлон с настоящим волнением в глазах говорил ему о том, что боится за его жизнь – и Ника, кажется, самого охватил страх. Марлон рассказывал ему ужасные эпизоды из детства – сидеть с матерью в коридоре госпиталя в ожидании новостей об отце, не зная, выживет ли он в этот раз, или Вселенная наконец-то примет решение о том, как распорядится с его судьбой. Ник тогда, наверное, впервые задумался о том, что точно не хочет, чтобы Марлон становился вдовцом именно после него. Возможно, тогда при разговоре он подобрал не совсем правильные слова. Возможно, выслушай они друг друга самую малость внимательней, будь они друг к другу терпимей и милей – было бы все иначе. Случилось то, что случилось, и с этим, кажется, сейчас вряд ли что-то сделаешь. Как бы Нику не хотелось, как бы ни горела его душа – каждый день из тех полутора лет, что пришлось провести с тяжелой ношей внутри. Как бы тяжело ни было отвыкать и отходить от всего этого, подавлять и убивать в себе горе, а вместе с ним и все живое, как бы ни пытался он заглушить тоску, закрасить и закрыть е чем угодно – кажется, это было почти бесполезно. Сейчас, конечно, в этом-то, может, и не было никакой разницы – для Ника разницы не было. В глазах опять пелена слез – это все, что ему запомнилось; ну и то, что впервые за полтора с небольшим года его привезли не в Кингс Каунти, а именно в Бельвью. Нику и не помнится особо ничего – только то, что благодаря снотворным и обезболу он наконец смог хорошо выспаться. Кажется, кто-то когда-то сказал Нику, будто бы жизнь его ничему так и не научила – и это, пожалуй, правда. Что-то все-таки ему подсказывало, что будь то в разных вселенных, или все в одной – разницы никакой. Везде бы рано или поздно что-то бы да случилось – и вряд ли лишь единожды. А формулировку закона Мёрфи можно было уже повесить в рамку прямо у кровати, чтобы молиться перед ней каждый раз, отходя ко сну. Хотя, возможно, в этот раз он не пожелал работать в полной мере – в таком случае у Ника скорее и вовсе не осталось бы левой руки, а тут она лишь весьма милосердно оказалась проткнута – и чем не праздник? А с другой стороны, милосердием это тоже назвать весьма сложно, потому что когда Ник впервые пришел в себя после операции, в палату к нему первым делом зашел не отец, и не кто-нибудь из братьев – никто из тех, кому, как хотелось верить самому Уайту, не было на него наплевать. Ник полагает, что закон Мёрфи в каких-то аспектах отыгрывается на нем по полной программе – ну а что же он хотел? Все сложилось ведь вполне закономерно; и впервые за полтора с лишним года загремев в Бельвью, а не Кингс Каунти, Ник первым делом встретился с бывшим мужем.

***

Можно подумать про концепцию нужности. Или ненужности, если кому-то так удобно. Настроение сейчас больше склонялось ко второму варианту. Или лучше о том, что за окном май – вечер, майский вечер, если быть точнее. Нет, Ник и тут самого себя обманул – время близился к полуночи, и получается, что никакой это уже не вечер. Короче – он не про время суток собрался думать в любом-то случае. Возможно, закон Мёрфи следовал за ним по пятам, а иначе бы не сидел Ник там, где сидел прямо сейчас. Либо Вселенная собралась примерить на себя роль свахи, либо это просто очередное крайне идиотское стечение обстоятельств, но получилось как-то так, что сидел Ник на кухне именно в квартире Марлона – и никак иначе. Потому что Флинт по-прежнему живет в Массачусетсе, а Алан еще давно улетел на очередную командировку в Сеул (однако Ник был процентов на восемьдесят уверен, что она включала в себя какое-нибудь знакомство с семьей Криса и парочку свиданий) – об отце, наверное, и говорить было нечего. Ник и так подкинул ему забот очередной выходкой, которую он должен теперь решать по пути в Вайоминг. С Тристаном им скорее обоим придется жить на еде из доставки, не самой полезной для его восстанавливающегося организма – да и будто бы у того дел было меньше. Короче, сомнений будто бы уже и быть не могло – Вселенная полноценно над ним издевалась, и сил на ответный удар даже не было. Да и будто бы Ник мог что-то сделать этой невидимой силе? Май, кстати, чем-то казался ему связанным с ноябрем. Они с Марлоном познакомились в ноябре – парадоксально, пятого числа. Наверное, оттуда как раз и пошло что-то не так, но он точно соврет, если скажет, что это худшее, что когда-либо с ним происходило. Пожалуй, Ник соврет, если вдруг скажет, что и сейчас ему не хочется вернуть все, что было. Так вот, май – май ведь был противоположен ноябрю, наверное. По крайней мере, если думать логически – рассматривая год, как окружность, май и ноябрь находились бы на противоположных полюсах. В ноябре они впервые встретились, и было, признаться честно, достаточно прохладно, но не слякотно. Напротив, шел снежок, припорошивший весь Нью-Йорк, а воздух пах так, как пахло обычно в дни, когда зима уже потихоньку подбиралась ближе и наконец наступала. Из открытого окна подул ветерок – Ник втянул его носом и вздохнул, откладывая надкушенное печенье обратно в вазочку и при этом стараясь припрятать его откушенный бок. В мае, конечно же, тоже воздух пах по-особенному. Вместо мятного, свежего мороза, май пах теплом летнего рассвета, едва-едва пробивавшегося среди веток и листиков на деревьях. Май окутывал жизнью – даже желанием жить, наверное, и было это сейчас весьма кстати. От этого сейчас, на самом деле, было плохо – и если бы только у Уайта был выбор между тем, чтобы продолжать раздумья или наконец-то идти спать, он бы без задней мысли предпочел второе. Проблема была в том, что мозг уснуть был неспособен – оттого и приходилось мучиться от жалкого и ненавистного сострадания к самому себе, надеясь вымотаться и заснуть, хотя бы сидя за кухонным островком. — Что делаешь? Ник ощутимо вздрагивает – и вправду, забыл, что кухня Марлона – как и вазочка с печеньем, как и окно, откуда дует майский ночной воздух – как и голос, до жути знакомый, успокаивающий его и вселяющий какой-то слабый, но ощутимый трепет в груди. — Ем печенье, — пожимает плечами Уайт в ответ, оглядываясь. Марлон проходит к кухонному островку, и его заспанное лицо мелькает в лунном свете среди полумрака. — Прости, скоро пойду спать. — Все никак? — вздохнул Марлон, наливая из графина стакан воды и выпивая его залпом. — Не спится, да, — только и подтвердил едва слышно Ник. И молчание. В груди будто бы заболело еще сильнее, а рука заныла противнее. Стоило, наверное, отступать поскорее – быстрее, пока не стало поздно; потому что казалось, что еще чуть-чуть, самая капля – и Ник дойдет до края пропасти собственного сознания, сорвется и больше никогда, никогда-никогда не выберется. Иногда это казалось единственным выходом, но Марлон в этот раз решает сделать первый ход: — Пойдем. С этими словами он ушел из кухни, оставив Уайта наедине с мыслями, среди которых преимущественно крутилось в голове непонимание. Идти? И куда? Спать – ох, ну да, это как раз-таки то, что и пытался сделать Ник последние пару часов. В любом случае, и вправду не очень красиво – Марлон же вообще не нанимался в сиделки, как будто бы ему больше нечем заняться? Конечно, Марлон по-прежнему помнил, что Ник всегда был до ужаса упрям. Наверное, именно поэтому он почти сразу же ушел куда-то в коридор, опять оставив Ника наедине со своими мыслями – сон правда все не шел, а меланхолия окутывала его сердце будто в кокон из мягких, но прохладных облаков. И первый – и единственный – вывод, который сделал Ник, был вполне логичен на первый взгляд – Марлон просто пошел спать, не дожидаясь него самого. Он скорее наденет беруши и закроется в своей спальне, отвернувшись спиной к двери – и это было бы наиболее ожидаемым, поскольку не было ни единой причины, чтобы Камински вдруг стало на него не наплевать. От этого кокон еще больнее и неприятней стиснул сердце – Нику пришлось заморгать чаще и сделать глубокий вдох и выдох. — Ты будешь сидеть? Нет, пожалуй, это не было галлюцинацией, вызванной отсутствием нормального сна – и, тем не менее, оглянувшись, Ник видит перед собой все того же Марлона, всего-то накинувшего поверх футболки и пижамных штанов зип-худи. Тот смотрит на Уайта все так же молча, будто ожидая, когда до него все-таки дойдет, что от него хотят. — Прости? — рассеяно переспросил Ник. — В смысле… Куда? Пойдем.. куда? — Гулять, — беспечно пожал плечами в ответ хирург, отводя взгляд куда-то в пол. Рассуждать о том, как пахнет май, и вправду было куда проще – и лучше! – гуляя по ночным улицам Нью-Йорка. Постепенно удалившись от центра, из которого они и начали свой путь, теперь они шагали по куда более тихим (что по-прежнему было непривычным для города, где обычным делом были преступления, совершенные именно на улице и именно в темное время суток) районам. И возможно, в каком-то смысле, это было достаточно рискованно – Ник не был уверен на сто процентов, что травмат, взятый с собой на всякий случай как-то их спасет. Тем более, голова Ника все равно занята совершенно другим. Марлон все равно не проронил ни слова, а размышления об этом лишь усиляли чувство налипшей на душу гадости, медленно ее отравляющей и проникающей все глубже в нежные ткани. Заводить разговор самому – нет, прямо сейчас у него кишка тонка. Впрочем, как и было на протяжении минувших полутора лет – казалось, вряд ли теперь наступит миг, когда они с Марлоном смогут поговорить так, как раньше. Ну, даже если не как раньше – то хотя бы просто поговорить. Самую малость по-нормальному – без всякого… В общем… Так вот, май… Марлон, интересно, как себя чувствует? Наверное, он молчит, потому что сам спать хочет – на часах третий…третий? час ночи – а он таскается с ним не пойми где, потому что… Потому что “что”? Ник так и не придумал ответа на этот вопрос – вместо этого нашел для себя новый и даже не сразу понял, что произнес его вслух: — И для чего тебе оно? — Ты о чем? — спустя пару минут подал голос Марлон, не останавливаясь на пути. Ник поджал губы – и вправду, о чем это? Лучше бы и дальше рассуждать о мае и о том, как плохо Уайту вдыхать его – но голова, его абсолютно пустая и в то же время, к великому сожалению, полная мыслей голова, была к нему безжалостна. — Ты возишься со мной, — слова как назло подбирались с трудом. — Ну, конкретно сейчас… Я бы скорее ожидал, что все кончится на осмотрах и рекомендациях. И выписке. — Я уже давно выучил, что в твоем случае только этим не отделаешься. Ради твоей же сохранности за тобой стоит присмотреть, пока ты хотя бы физически не восстановишься полностью. — Но это и не входит в твои обязанности – тебе за это никто не заплатит. — Да, я помню об этом. Ник не знал, что ответить – да и зачем спрашивал, тоже не знал. Подул холодный майский ветер, отчего по спине у Уайта будто табун мурашек пронесся – и вместе с ним что-то будто укололо сердце, так больно, будто и в самом деле было наяву. Лицо Марлона ему было не видно – то ли из-за темноты на улице, то ли из-за того, что мгновениями взгляд его замыливало что-то щиплющее. — Я бы не хотел, Марлон, — он не был уверен в том, насколько внятно говорит – но Камински, кажется, прислушался, — чтобы так все было. — Я думал, ты давно привык к производственным травмам, — все так же выдержав паузу, откликнулся хирург. — В этот раз, возможно, дела обстоят чуточку сложнее, но все же… — Не об этом я, — нетерпеливо перебил его Уайт, стараясь сохранять голос ровным. Марлон чуть замедлил шаг и – возможно, просто показалось – сдвинулся чуточку ближе, будто бы это могло помочь расслышать чужие слова лучше. — Я не хотел, чтобы все так было, — ох нет, нет, Ник, только держи себя в руках – неужели ты… — Я не хотел ничего из того, что случилось, и что сделал я сам. Молчание – сердце очень больно билось в его грудной клетке, с каждой секундой ускоряясь так, что могло показаться, будто до полной остановки ему остается совсем и немного. Немного – и все же еще достаточно для того, чтобы договорить. — Не хотел я с тобой расставаться. Ни за что, клянусь, Марлон, — судорожно выдохнул он, глядя куда угодно – только не в сторону зеленых теплых глаз. Резко становится очень холодно – и это май, холодный майский ветер, и только он во всем виноват. — Я глупо подумал, будто бы это спасет тебя от чего-то. Например, от скорби по мне – я же, ну… И заботы от меня лишних – выше крыши, Марлон. И до добра ничего из этого – клянусь, ничего, Марлон, бы не довело. И мне бы точно не хотелось, чтобы тебе пришлось переносить нечто подобное из-за такого мудака, как я. Марлон молчал, шагая с ним рядом. Ник отчего-то почувствовал, что май, скорее всего, может оказаться так же суров, как морозный ноябрь. — Я сделал то, что, как я считал, должно было быть единственно верным. И я не знаю, что насчет тебя, то Марлон, — потребовалась длинная пауза, чтобы он перевел дыхание, — но мне оказалось слишком плохо – как бы я ни… в общем… Ком встал в горле – наверное, бессмысленный спич должен быть окончен, потому что Марлон все так же молчал. — Я ужасно скучаю, Марлон, — голос сорвался на шепот – и Ник встал на месте, как вкопанный, оказавшись ровно под светом фонарного столба. Очередную битву с самим собой Уайт в какой раз проигрывал – и это, кажется, тоже могло быть знаком к тому, что пора бы прекратить бессмысленные попытки. — По… по нам с тобой скучаю. По всему, что только было и могло бы быть. По всему, за что нас с тобой только свели звёзды. За все, то есть. Марлон все продолжает идти и молчать. Наверное, именно в этот момент Ник капитулировал – и покалывание в носу бесконтрольно усилилось, глаза защипало, а по щекам потекли первые бусины, оставившие после себя соленые мокрые дорожки. Ник подумал о том, что, пожалуй, какой-то исход у этого и мог быть – Марлон уйдет дальше, во мрак, а ему придется так и остаться стоять на месте. Или напротив – дать деру в ближайший переулок, сбежать от Марлона туда. Или сбежать от Марлона в другой район Нью-Йорка – или в другой Нью-Йорк, если б такой только существовал. Уехать или улететь в совершенно другой, далекий штат – или на другой край планеты, где май точно не так прекрасен, что разбивает сердце. Еще несколько слез скатилось по щекам – Ник достаточно шумно шмыгнул носом, чувствуя, как горит кожа щек. Марлон вдруг остановился, не успев выйти за размытую грань света, и развернулся. — Ну дела, — Ник прикусил губу, промакивая влагу рукавом и отворачивая лицо, — это азалия зацвела… У меня аллергия, похоже – представляешь? Ник и потом так и не смог понять, было ли дело в недостаточно правдоподобных словах или слишком шумных всхлипах – но точно помнил шаги, что сделал Марлон ему навстречу. Всего три, прозвучавших в ночной тишине так громко, что, наверное, можно было и оглохнуть. Он мог бы. Из легких выбивает воздух – Марлон обнимает его вовсе не настолько крепко, но отчего-то это ощущается именно так. Он кладет подбородок на макушку с растрепанными после попыток поспать волосами и тоже вдыхает шумно – так, что Ник прекрасно слышит. Не сразу Ник понял и то, что руки чужие все равно не дали ему отстраниться – особо Уайт, по правде, и не пытался конечно же. — Тише, — вздохнул в тишину Марлон – и голос его звучал таким уставшим, что Нику очень сильно захотелось завалиться вместе с ним на кровать, укутаться в одно одеяло на двоих и провалиться в вечный сон. — Боже, прости, — Ник закрыл лицо ладонью. — Извини. Просто нервы, бессонница эта идиотская – наверное… — Я тоже вовсе не хотел, чтобы все было так. Ник застыл на месте, кажется, даже перестав дышать на мгновение. Слезы прилипли к щекам солеными капельками, а дышать все так же было трудно – в частности из-за постоянного шмыганья носом. Ник подумал о том, что сказать больше нечего. В смысле, нет, есть, конечно же есть что сказать – однако получалось так, что все эти слова оказались прочитаны прямо сейчас без единого звука или вопроса. Все его тело как-то само по себе приятно потяжелело – он обхватил Марлона обеими руками и почувствовал впервые, как на самом деле было прохладно на улице даже в толстовке – и как естественно впервые за долгое время ему хочется спать. — Пойдем домой. На это он тоже лишь молча кивнул. Несмотря на так хорошо накатившую усталость, мысли все еще не покинули его голову. И все же, в конце концов, май был очень хорош – возможно, именно май и спас его сейчас.