Бурский клад

Война к этому времени приняла форму партизанской войны, поэтому многие госпитали часто перебазировались. Жан Грандье, питая ещё некоторые иллюзии на счёт продолжения своего участие в англо-бурской войне, не собирался немедленно отправляться во Францию, как того советовал врач. Тем более ему непременно придётся, если он поедет во Францию, взять с собой Фанфана. Нет, тут он товарища, получившего точно такое же ранение, здесь не оставит. А Капитан находил в такой перевозке некоторые трудности. Их поселили в по левую больницу, размещённую на относительно ровном, защищённом от ветра участке. Сама "больница" Состояла из нескольких палаточных полотен. И хотя тяжело раненные, умирающие и легко раненные собрались здесь в кучу, всё же "больница" не была лишена чистоты (а это очень хорошо, учитывая происходящее вокруг!) и многих достоинств. Перед входом стояла раздевалка, место для мытья рук имело отдельное место, отдельное место для столов с аптечными ящиками и инструментами, место для санитарных телег и воловых телег. Всё это тщательно протиралось. В палатках находились ряды соломенных матрацев на настилах. Вместо простыней использовалась старая одежда, разрезанная не только на простыни, но и на бинты. Но всякое лучше, чем находится в плену у англичан! Доктора, представлявшие собой людей с огромным военным опытом, которые собрались из Трансвааля и Оранжевой республики. Они проводили операции, а женщины из семей буров ухаживали либо за своими семьями, либо так же находили несколько минут для незнакомцев. Фанфану и Капитану Молокососоу крайне запрещалось вставать. Даже тогда Жан Грандье не заводил особо разнообразных бесед с товарищем, который лежал буквально по правую руку от него на таком же соломенном матраце. Обычно Жан лежал, положив руки под голову и с нахмуренными бровями размышлял о чём-то. По левую руку от Капитана лежал какой-то старик, тяжело раненный и постепенно умирающий. Так на утро оказалось, что он умер, не перенеся травму. Но уже днём на его место прибыл новый несчастный. Весь день он пролежал в горячей, тягучей палатке, прикрытый множеством одеял, из-под которых торчали его пыльные сапоги и заляпанные брезентовые брюки. В прочем, одна из женщин всё же стянула с него сапоги. Лицо этого мужчины средних лет было обожжено солнцем и покрыто тонкой щетиной. Щеки его ввались, губы пересохли, не смотря на то, что он частенько пил поданной воды. И на удивление, когда ему становилось лучше, он обводил всех глазами. Его губы дергались, и он в нетерпении ждал, чтобы получить возможность с кем-то поговорить. Сначала это была довольно красивая дама, которая изначально сняла с него сапоги. Она не стесняясь отвечала ему, но слишком коротко и отстранено. Это не удовлетворяло бура, и он завёл разговор со своим соседом, которым оказался Жан Грандье. Так они долго общались, на протяжении чуть больше недели. И так в одну из ночей Жан, грубо толкнув Фанфана (но сделав это незаметно для умирающего бура) , сел на край кровати к тяжело раненному. Тот что-то говорил хриплым голосом, но если бы проснувшийся Фанфан прислушался, то смог бы различить его слова: — В тысяча восемьсот девяносто восьмом я обладал большой фермой. Но мне было мало этих богатств. Хотя мне казалось, что этого достаточно, что этого много, я получил в руки карту с местонахождением большого количества золота на одном из островов... Я снарядил экспедицию. Капитан сидел, оперевшись в свои коленки, и внимательно слушал мужчину. Он не спешил звать доктора. А потому, видимо, и Фанфану не стоило этого делать. — ... Но затем судьба решила отомстить мне, и началась война. Клянусь, я не хотел в неё ввязываться! Но проклятые англичане сначала заняли мою ферму, а потом сожгли её. О, как я их ненавидел! Я воевал с ними, надеясь после войны хоть как-то продолжить задуманное. Не знаю как, у меня кончились средства, но как-нибудь! А теперь... О, я чувствую, что умираю. Но ещё раз прошу вас – не зовите доктора! Пускай... Я общался с вами, и вы единственный человек, которого я уважаю. Позволите меня называть вас моим мальчиком? Спасибо, у меня никогда не было детей! — Он перевёл дыхание и продолжил говорить из последних сил: — Все мои остальные родственники погибли... Моя жена... Мне не кому оставит тайну. А уносить её с собой в могилку я не хочу. Поэтому вот, возьмите. — Он перевернулся на бок и похлопал по своей подушке. — Вчера ночью я спрятал там пакет... Там лежит всё... Абсолютно всё,что касается этого дела... Там всё расписано, а у меня больше нет сил говорить... Бур прикрыл глаза, но ещё дышал. Затем Жан медленно повернулся к Фанфану: — Ты слышал? — А? — Он протер глаза. — Да, хозяин, я слышал... Фанфан проследил за взглядом Жана, подошёл к чужой подушке и дотронулся до пульса. Он умер. Тихо. Аккуратно Фанфан перевернул чужую голову и достал из под нее подушку, разорвав ее за пару секунд. Там действительно был спрятан целлофан, в котором что-то лежало. Целлофан – вещь дорогая, и в него бы не стали завертывать всякую дрянь. — Открыть? — На всякий случай уточнил Фанфан. — Нет. Хотя постой... Пожалуй да, мы откроем. Но иди сюда. Мальчик вышли на улицу босиком, сели на лестницу. Фанфан недавно приучил себя к сигаретам. Курил он и сейчас, в тихушку от докторов. — Это... — Сообщил Жан, бегая глазами по карте, которую открыл. — О, да, Фанфан, эта карта! Тут Фанфан покачал головой. — Хозяин, у вас и без того много богатств... — Да, но их нету у тебя. И это проблема. К тому же.... Мы же не можем дать сокровищам попасть в чужие руки? Мы не можем отомстить за этого бура, но мы можем продолжить его дело. Ты согласен? Фанфан не привык к тому, чтобы держать деньги в руках. Однако его глаза загорелись. Ему не то чтобы нужны были, как и Жану, деньги. Он (как и Градье) представлял это все, как одну большую игру. И был готов с удовольствием принять в ней участие.