Неорганизованная преступность

— Я начинаю догадываться… что еду не домой, — произнес Сальери, когда фургон мелко затрясся от скорости. Слова осели теплом на грубой ткани, затем вдохнулись обратно вместе с пылью и запахом пота. Два, три… четыре. Теперь задержать дыхание. Раз. Два… Наверняка, он не первый дышит в этот мешок. …четыре. Медленный выдох. Задержать дыхание на раз. Два. Три… Четыре миллиона. Четыре миллиона долга достались ему в подарок вместе с должностью директора: затерялись между годовыми отчетами, актами сверки и запутанными финансовыми планами. Сальери несколько дней искал несостыковку в бухгалтерских папках, пока та не нашлась сама — уперлась в спину дулом пистолета на выходе из студии. Такси прибыло. Он ведь не хочет платить за ожидание? В пути играл второй концерт Рахманинова, так что удалось определить, что ехали они немногим больше получаса. Торжественную коду оборвал поворот ключа зажигания. Сальери повели вперед, держа под руки, как будто он действительно мог сбежать. Впереди что-то металлически жужжало, надрывалась собака, воняло машинным маслом. Потом лязгнула входная дверь, за ней щелкнули две ручки внутренних дверей, громыхнул засов, и Сальери чуть не растянулся на полу, споткнувшись о порог. С него стянули мешок и небрежно толкнули в спину. Заходящее солнце било сквозь грязное стекло, глаза болели от пота и какой-то пыли, но Сальери все же сфокусировал взгляд Темный силуэт, очерченный сияющей линией, придвинулся ближе. Телефон скучающе стукнул о стол, Сальери почувствовал, как его пронзает чужой взгляд. Сердце мелко заколотилось. Повисла долгая пауза. — Это не Моретти. — Моретти сбежал из города три дня назад, его уже ищут. Антонио Сальери занял его место. — М-м. Значит, новый директор? Этот небрежный, мурлыкающий тембр странным образом поднимал внутри тревогу, хотя Сальери не дал бы его обладателю и тридцати. Силуэт потянулся вперед — острый кончик ручки уперся в челюсть, побуждая повернуть голову, затем поднять подбородок выше. Медленным движением ручка спустилась по шее, оцарапала кадык и остановилась в ямочке между ключиц. Юноша хмыкнул. — Поздравляю с повышением... Антонио Сальери. Надеюсь, вы будете умнее вашего предшественника.

***

Постепенно свет сменился с золотого на тускло-розовый, затем и вовсе уполз за кривые гаражные крыши. Комната медленно погружалась в сумрак, только подчеркивая напряженное, растянутое во времени ожидание: еще не темно, но уже чувствуется холодное поддразнивание ночи.  Тревога рисовала в голове что-то неясное, не сформированную мысль, а скорее ее направление: будто ждали они чего-то конкретного, и наступить оно должно было вместе с ночью, закончиться – непременно на рассвете, и все это в совокупности значило, что Сальери предстоит провести здесь как минимум восемь часов. Страшных часов, может, даже мучительных. Но чем дольше они ждали, тем меньше времени для мучительного оставалось. Это внушало надежду и, в то же время, приближало невидимую границу чего-то… плохого. Сальери не представлял, чего именно боится. Все, что он знал о мафии, держалось на паре распространенных в культуре стереотипов и просмотренном много лет назад “Крестном отце”. Ни один из этих источников не мог поведать, что случается с преподавателями музыки, по случайности принявшими вместе с должностью директора все долги его творческой студии. Все время, пока он думал и тщетно пытался себя успокоить, тишину нарушали лишь звонкие щелчки от нажатий пальцев по экрану. Наконец, один из мужчин не выдержал: – Герр Моцарт, что мы делаем с должником? – М? – юноша за столом поднял голову, на лице медленно таяли следы улыбки. – В наручники его. И оставьте нас вдвоем. – Не положено же по безопасности… Выражение лица юноши сменилось так быстро, будто реакция на неповиновение была отточена годами. Рот сомкнулся в жесткую прямую линию, взгляд стал ледяным. Сальери не успел заметить, откуда тот достал пистолет, но при виде оружия телохранители позади напряженно вытянулись. Моцарт задумчиво покрутил пистолет в руках и закрепил глушитель, прежде чем задать вопрос: – Вы думаете, мне может угрожать скованный пленник? – Никак нет. Но босс сказал, что... – Ты, – перебил Моцарт, указывая дулом уже прицельно на того мужчину, что осмелился ему возразить. – Ты хочешь проверить, умею ли я стрелять? – Нет, герр. – Плохо. Вдруг мне угрожает опасность?  – Я так не думаю, просто босс велел… Моцарт выгнул бровь и голос мужчины медленно утих. Зрелище было поистине интересное: двое высоких, широкоплечих, взрослых мужчин растерянно подчинялись командам… мальчишки. Сальери счел бы это забавным, если бы сам не находился в его распоряжении.  – Давай к стенке. Приказной тон накалил воздух. Мужчина закрыл рот и отошел к противоположной стене, оглядываясь на напарника. Моцарт встал с кресла и отточенным движением вытянул вперед руку с оружием. – Антонио. Стул в углу. Сальери не задумываясь сел, загипнотизированный его хладнокровием. Моцарт даже не посмотрел в его сторону, будто точно знал, что его приказ будет исполнен. Прицеливаясь, он пробормотал: – Маттеа, если ты будешь ерзать, я отстрелю тебе ухо. Мужчина замер. Секунда, и вдруг – Вольфганг развернулся на девяносто градусов, направив дуло пистолета прямо на Сальери. Раздался щелчок предохранителя, а затем – три оглушительных удара пули о дерево.  Сердце метнулось в пятки, все его тело будто окунули в ледяную воду и вновь обдали жаром. Сальери прерывисто выдохнул и обернулся: с трех сторон от его головы в стене красовались маленькие вмятины, расходящиеся в стороны черными разводами. Запахло порохом. – Господи, – простонал Сальери. Вдалеке, будто сквозь вату, раздался заливистый смех Моцарта, долгий и по-детски счастливый – будто его шалость совсем не несла смертельного риска. Вольфганг запрыгнул на столешницу и откинулся назад, вполне довольный собой. – Вяжите его и можете идти. Я как-нибудь за себя постою! Приказ был воспринят с явным облегчением. Не успел Сальери опомниться, как его подхватили прямо вместе со стулом и завели руки за спину. Тело еще покалывало от мурашек, когда холод металла сковал его запястья между собой. Послышался дребезг цепи проходящей между прутьями стула.  Прежде чем уйти, мужчины расположили его напротив стола так, что еще немного – и чужие колени уткнулись бы ему в плечи. Дверь захлопнулась, громко заскрежетал замок. Сальери проводил их взглядом и с опаской глянул на того, с кем его заперли. Моцарт сидел слишком близко, и было неясно – оплошность это его подручных или намеренный шаг. В любом случае, самого Вольфганга это не волновало – он снова с увлечением печатал что-то в телефоне. Попытка чуть отодвинуться ногой провалилась: стул не сдвинулся ни на дюйм, зато опасно покачнулся назад. В ту же секунду рядом с его бедром опустилась чужая туфля, помогая вернуться в исходное положение. – Будет обидно, если ты сам проломишь себе затылок, – серьезно сказал Моцарт. – Должен же остаться в живых хоть кто-то из свидетелей моего мастерства. – А… все прошлые свидетели…? – Нет. Мертвы не все, я пошутил. Так что, Анто-о-онио, – он крутанул в руке пистолет, насмешливо растягивая его имя, – у тебя тоже есть шанс. Сальери выдохнул громче, чем планировал – тело, наконец, начало отходить от адреналина и постепенно превращалось в расслабленную, безвольную массу. Будто нарочно давая ему время успокоиться, Моцарт отложил пистолет и снова уставился в телефон. Сальери попытался оглядеться.  Это было старое помещение, что-то между офисом и складом. Возле массивной железной двери стоял шкаф, в стеклянных дверцах отражалась его сгорбленная фигура в ногах у Моцарта; тихо гудел и мигал квадрат люстры, вместе с ним мигало все остальное: мигал Сальери, мигал Моцарт, мигало белое отражение в окне позади; в нем виднелся склонившийся над телефоном силуэт Моцарта и противоположная стена; круглая мишень на ней была в лохмотья изорвана выстрелами, а зеркало в углу, если достаточно ловко выгнуть шею, отражало – конечно же — Моцарта и Сальери в ногах, старательно избегающего его взглядом. Еще тут был грязноватый диван, какая-то коробка, две шипованных шины, фотография на столе (Моцарта), настольная лампа, документы, треугольный календарик с пометками (сделанными Моцартом) и, безусловно, сам Моцарт. Сальери набрался сил и снова взглянул на него снизу вверх. Он выглядел спокойным, даже безмятежным. Высветленные волосы небрежно спадали на лицо, костюм был слегка помят, на шее болталось что-то вроде шелкового платка модного сливового цвета. Его туфли – одна до сих пор опиралась на стул Сальери – были перфорированы узором. Красиво. И непрактично – с классическим костюмом такое не носят. Все на нем было дорого, красиво и непрактично. А сам Вольфганг, без своего холодного приказного выражения, походил на скорее на студента-первокурсника, чем на члена преступной группировки. Сальери мог бы поклясться, что у него до сих пор спрашивают паспорт в магазине. Справляясь с этим бесконечным ожиданием, Сальери успел вспомнить единственное, что хоть как-то клеилось с его ситуацией: правила поведения с террористами. Успокоиться и не паниковать. Выполнять все приказы. Вести себя сдержанно, молчать, если не спрашивают. Тем не менее, ожидание мучило его так сильно, а Моцарт с его выходками и внешним видом оказал такое впечатление, что Сальери осмелился спросить: – Сколько вам лет?  Моцарт удивленно отвлекся от экрана и глянул в сторону. – А? Зачем тебе это? – Мне интересно. Вы выглядите молодо и… мне сложно представить, чтобы вы убивали людей. Я имею в виду, – перебил себя тут же Сальери, опасаясь, что сомнение может его задеть, – что мне сложно соотнести этот факт в голове. Что в таком возрасте можно… Вольфганг хохотнул и ответил: – Убивал, да. Довольно много. – И… сколько это “много”? Моцарт наконец отложил телефон и уставился на него. Словно устанавливая начало долгого диалога, он пересел иначе: второй ногой становясь слева от его колена, запирая таким образом Сальери между своих ног. Их поза была слишком двусмысленной, чтобы Сальери укорил себя за эту мысль – не может быть такого, чтобы Вольфганг сел так без намерения его смутить.  – Двадцать два, – сказал Моцарт с нажимом и взял пистолет. Сальери сглотнул и приказал себе вести себя естественно. Двадцать два. По спине пробежали холодные мурашки, и он отметил, что Моцарт смотрит на это, едва скрывая наслаждение. Двадцать два. Даже звучит нереально, не в его возрасте, сколько бы лет ему… О. Нагоняя прежнее спокойствие, он ответил: – Моему старшему ученику двадцать три. Моцарт хмыкнул:  – Потрясающе. Затем немного подумал, с прищуром разглядывая лицо, и спросил: – Откуда ты знаешь, что не человека? Я мог бы убить двадцать два человека.  – Я не знаю. Просто надеюсь. Взгляд между ними застыл молчанием, и Сальери решил, что сейчас Вольфганг либо снова уставится в телефон, либо ударит его по какой-нибудь неясной причине, но тот вдруг склонился ниже и заговорил: – Хорошо, Тонио. Слушай. Если честно, я рассчитывал провести интересный вечер с вашим прошлым директором, пока мне не доложили, что старик сбежал. Долга у вас на четыре миллиона и сто пять тысяч шиллингов, вернуть надо было в августе. Сейчас у нас с тобой… – он вопросительно поднял тон и указал пистолетом на Сальери. – Февраль? – осторожно спросил Сальери, будто не был в этом уверен еще с утра. – Февраль, все верно! Поздравляю, ты уже умнее Моретти. Легко догадаться, что вы крупно задержали платеж. Но ты, как порядочный человек, – пистолет как бы невзначай проехался по его груди и остановился, – …вернешь их до конца месяца, чтобы мы с тобой могли расстаться друзьями. – Я? Но где мне… – Тц, – перебил его Моцарт. – И на случай, если ты решишь уйти от ответственности – простая формальность! я уверен, ты ответственный человек! – Но я все-таки должен предупредить тебя, Тонио, что мы умеем давить. И очень хорошо. Пистолет красноречиво стукнул по груди. Сальери попытался вклиниться в паузе: – Но у меня… – Многие, – с нажимом перебил Моцарт, – не осознают этого до конца, так что нам приходится объяснять при первой встрече, чтобы не возить вас туда-сюда сотню раз. Понимаешь? Бензин стоит дорого, мое время еще дороже. Так что мне прямо сейчас нужно убедиться, что ты действительно понял, как важно отыскать эти деньги. Мне не хочется делать тебе больно, Тонио, ты услышал? Но от меня требуют сразу предоставить тебе аргументы, с этим ничего нельзя поделать. Сальери моргнул, осознавая суть сказанного. Моцарт склонил голову вбок, давая ему несколько секунд, а затем вдруг переместил еще теплое дуло пистолета к уху, заставив вздрогнуть. – Лучше не дергайся, он снят с предохранителя, – насмешливо предупредил он, начиная обводить челюсть. – Итак, давай выбирать вместе. Мы можем слегка запугать тебя, м-м, физически. Я буду нежен, заживет через пару дней. И, так как ты музыкант, обещаю не трогать руки.  Сальери машинально покрутил запястьями. Сердце ускорилось от страха. Дышать стало тяжелее, и доходящее до его лица тепло выдохов Моцарта совсем не помогало ситуации. – Вариант два – шантаж. Иногда это даже более надежный вариант, но нам нужны какие-нибудь чувствительные сведения. Твои персональные данные, грязные секреты… деликатные фотографии. Я могу с этим помочь. Ничего незаконного, но даже в рамках закона есть много поводов для фантазии. Ствол добрался до его подбородка, и Моцарт резким движением перехватил пистолет, так, что Сальери чуть не вскрикнул. Освободившимся большим пальцем он погладил нижнюю губу Антонио.  – Наверное, не стоит так делать… – дрожащим голосом проговорил Сальери, – Если ты снял его с предохранителя. – Вы, – мгновенно поправил Моцарт. – Ко мне обращаются на вы. Сальери почувствовал, как кровь приливает к лицу.  – Хорошо. – Итак, я предоставил тебе выбор, который даю далеко не всем. Подумай над ответом. Он разогнулся и откинулся на вытянутые руки. Думать стало легче, будто его легкие наконец разжали и наполнили свежим воздухом. Сальери хотел вытереть пот, но только звякнул наручниками о спинку стула. – Если что, оба варианта выбрать нельзя, – усмехнулся Моцарт, глядя в потолок. – Я не собираюсь тратить на тебя столько времени. *** Не так давно Моцарту начали доверять серьезную работу, и все же – у него успела развиться своеобразная интуиция. Подобный видит подобного, так? И Моцарт видел. Он знал, что Сальери тоже видел: после его осторожных взглядов в груди возникала красноречивая дрожь.  Вероятно, было правильно сожалеть о том, что знакомства с новыми партнерами происходят таким извращенным образом, но… В этом была своя прелесть. Даже не так: основная привлекательность заключалась в том, на каких условиях он впервые представал перед людьми. Моцарту нравилось зудящее чувство власти, нравилось видеть испуг и следующую за ним готовность подчиняться. Нравилось томить, долго томить, лишь изредка поглядывая, как остатки его жертвы поглощает нервозность. Нравились детали – маленькие драгоценные камешки в полотне садистского удовольствия. Он ювелирно подмечал их у Сальери: вздрогнувшие уголки губ, мимолётный взгляд, резко расправленные плечи… Плечи были самой пленительной из деталей – скованные руки плотно обхватывали спинку стула, не позволяя ссутулиться и закрыться. Выставленная напоказ беспомощность. – Тонио, ты выбрал? Сальери поднял глаза. Его губы дрогнули, формируя ответ, затем плотно сжались. О, у него были красивые губы, мягкие на вид. Легко воображалось, как славно они алеют и чуть припухают после усердной работы, как блестят на них остатки слюны и как чуть вырывается теплое дыхание... Моцарт облизнулся.  – Я надеюсь, ты не ищешь способ поспорить и перехитрить меня? Выбор все равно будет сделан. Ни один мужчина за весь опыт Моцарта не выбирал унижения, но изредка они думали дольше обычного – и именно с такими было интереснее всего. Именно на таких работала интуиция, вспыхивая внутри горячим предвкушением. – Первое, – сказал наконец Сальери, не глядя ему в глаза. Передумал. Вольфганг успел заметить, как метнулись его зрачки, прежде чем он прервал себя первый раз – изначальный ответ был другим. – Первое? Хочешь, чтобы я делал тебе больно?  Он промолчал, но грудь начала вздыматься заметно чаще. Стараясь звучать чуть ласковее, Вольфганг уточнил: – Фотографии никуда не утекут, если будешь хорошо себя вести. Их увижу только я.  – Первое, – прозвучало в ответ уже тверже. – Хм. Ладно. Как хочешь. Ловким движением Моцарт соскользнул на пол и отодвинул стул вместе с Сальери назад. Дребезг металлических ножек по полу резанул по ушам, зато теперь Вольфганг имел возможность встать прямо напротив. – Если честно, – начал он, склоняясь к лицу, – Ты даже расстроил меня своим выбором. Ты был бы хорошей моделью. Вблизи лицо Сальери оказалось ещё прекраснее: спадающие темные пряди, опущенные ресницы, избегающий взгляд... Этот взгляд хотелось поймать в ловушку, будто испуганного мотылька, и пригвоздить к своему лицу. Моцарт провел кончиками пальцев по щеке Сальери, привлекая внимание, и установил короткий зрительный контакт, однако Сальери снова отвернулся. Моцарт сказал: – Смотри на меня. У тебя жалобные глазки, возможно, так я буду нежнее. Никакого эффекта. Он вздохнул: – Это не предложение. Я жду. Пара мгновений, и две глубокие черные радужки уставились прямо на него. Этот чарующий, застенчивый вид сам собой вызывал в голове соблазнительные идеи. Принято думать, что хищный змей гипнотизирует свою жертву, но что, если жертва обладает не меньшей властью? Властью, которую даже не осознает. Вольфганг покачал головой и ещё раз погладил по щеке. Ему показалось, что сковывающая его пленника тревога начала таять: медленно, машинально, вопреки собственному желанию Сальери. Он перестал напряженно сжимать челюсть, громкое сипящее дыхание стало глубже. Умиротворенный этой небольшой нежностью, он смотрел на Вольфганга глазами олененка. Моцарт слабо улыбнулся в ответ, а затем – размахнулся и с силой влепил пощечину. Быстро и больно. Сальери не успел ничего сообразить, только ахнул от неожиданности и по инерции дёрнулся головой в сторону. – На меня, – мгновенно приказал Моцарт. Сальери испуганно моргнул. Щека расцветала алым цветом – отпечаток ладони вперемешку с нахлынувшим стыдом.  – Тонио, – жёстко повторил Вольфганг. – На меня. Он видел, с каким трудом Сальери заставляет себя вновь посмотреть ему в глаза, и в ту же секунду, как ему это удалось, Вольфганг ударил по другой щеке.  Вид, который предстал перед ним после, можно было приравнять к искусству. Лицо Сальери пылало, в уголках глаз выступила влага, а былое спокойствие превратилось в жалобное недоумение: как будто Вольфганг только что его предал. – Хорошо, – хищно усмехнулся Моцарт и вновь ласково обвел его челюсть. – Очень красиво. Ты согласен? Сальери промолчал.  – Поверь мне на слово, это выглядит восхитительно. Как я и сказал, ты был бы хорошей моделью... Мы бы сняли твой уродливый свитер, расстегнули рубашку. Рука соскользнула с подбородка и насмешливо оттянула белый воротник. – Она бы, конечно, все загораживала, но, м-м, иногда неосторожно приоткрывалась. Чтобы мелькали прищепки на груди. Глаза Сальери расширились. Моцарт довольно хмыкнул, и продолжил выводить узоры на его щеке. – Мог бы остаться в брюках на фото. Если тебе так нравится. У меня есть разные штучки с удаленным управлением. Я бы посмотрел на тебя в этом официальном прикиде с поступающими через ткань сосками и стояком. Руки связаны за спиной, ты выгибаешься от вибрации.  Сальери не выдержал и отвёл глаза. Моцарт, будто этого и ждал, влепил новую пощечину. За ней ещё одну. Сальери поспешно посмотрел на него, и Вольфганг обманчиво провел тыльной стороной по его щеке, прежде чем шлёпнуть снова. Когда Антонио взглянул с непониманием, Моцарт облизнулся и добавил ещё несколько ударов. Лишь после того, как следом вырвался короткий стон, он наконец решил остановиться.  – Не отводи глаза. Что еще за самоволие? Молчание. – Тебе не нравятся мои идеи? Я могу придумать другие. Что было бы интересно посмотреть твоим коллегам, когда ты пропустишь платеж по заему, хм-м… У тебя ведь есть кабинет, да? Какой-нибудь рабочий стол, вот типа этого, с достаточно низкой столешницей. Чтобы, когда ты ложишься на него грудью, в талии возникал такой... пошлый изгиб. Даже если развести ноги. Легко могу представить, как ты спускаешь брюки и развлекаешься сам с собой в нерабочее время! Сальери закрыл глаза. Его лицо пылало румянцем. Моцарт размахнулся, и подарил еще одну, две, три пощечины, заставляя его голову каждый раз дергаться вбок. – Смотри в глаза, я с тобой разговариваю. Антонио-о. Еще два шлепка, просто для мотивации. Сальери вновь открыл глаза. В ответ на его жалкий вид Моцарт только рассмеялся. – Откуда такой стыд? Не говори мне, что ты девственник! Сальери молча поджал губы.  – Ты девственник? – с восторгом переспросил Моцарт. – Тонио, я жду ответа. Говори. Сальери глубоко вдохнул носом и процедил: – Нет. – Хороший мальчик, мне нужно отвечать. Если ты не девственник, то что же, в таком случае, тебя смущает? Не разрывая зрительного контакта, Вольфганг положил ладонь на чужое колено. Когда она неторопливо двинулся вверх, Сальери вытянулся в струнку. – У тебя ведь были мужчины, верно? – Д-допустим. – Мне нужно “да” или “нет”. – …Да, – ответил он после небольшой паузы. Рука добралась до паха. Сальери сдавленно кашлянул и поерзал. Моцарт никак не прокомментировал его возбуждение, лишь ехидно улыбнулся, позволяя отвернуться. Пальцы двигались лениво, поддразнивая, но не давая ничего кроме растущего напряжения. Моцарт нащупал то место, где должна была находиться головка, и несколько раз обвел большим пальцем. Сальери едва слышно сдавленно застонал, продолжая глядеть в сторону. – Попроси расстегнуть. Так будет приятнее. Его палец спустился вдоль впившейся в плоть ширинки и поднялся обратно вверх.  – Попроси, Тонио. Давай. Ты знаешь, как разговаривать с мафией? Нужно вежливо просить, чтобы получить что-то.  От прикосновений возбуждение заметно усилилось. Моцарт ждал. Наконец, Сальери глотнул воздуха и попытался: – Можно мне… Ты можешь… – Неправильно, – оборвал его Моцарт. Ладонь сжалась, и Сальери болезненно ахнул, изгибаясь на стуле. Вольфганг прищурился и проговорил: – Подумай хорошенько. На твоем месте я бы очень осторожно выбирал слова для просьб: никто пока не знает, какой ты извращенец, и ты должен быть за это благодарен. Что бы сказали твои коллеги или ученики узнав, что у тебя стоит от пары пощечин? – Хорошо, хорошо. Простите. Я… забыл. – Исправляйся, – кивнул Моцарт серьезно.  – Пожалуйста, не могли бы вы… Эм… – Продолжай. – …расстегнуть мне брюки. Лицо Сальери пристыженно, побеждено пылало. Вольфганг потянулся было к пряжке пояса, но замер в миллиметре, еле удерживая серьезное выражение лица. – Когда просят, Тонио, то смотрят в глаза. Раздался усталый стон. Моцарт выгнул бровь: – Тебе хватит на это сил, не вздыхай. С плохо скрываемым удовольствием он проследил, как взгляд Сальери метнулся в его сторону и назад. Работая рукой чуть активнее, Моцарт проговорил: – Мне нравится, как ты смотришь. Умоляюще. Я бы хотел, чтобы ты кончил, глядя на меня, но если ты будешь так ломаться на простых просьбах, то даже пробовать не стоит. Не люблю уговаривать, знаешь ли. – Господи, – простонал Сальери, поворачиваясь к нему лицом. От этого взгляда Моцарта окатил жар. – Пожалуйста… Пожалуйста, расстегните брюки. И… я могу… М-м-м… – Попросить еще о чем-то? Сальери сглотнул и кивнул. Моцарт пожал плечами. – Можешь, почему бы нет. – Тогда.. продолжайте, прошу вас. Все, что вы хотите. Вольфганг не сдержался и радостно захохотал. Он ждал такого исхода, но был уверен, что понадобится куда больше времени. Этот Сальери не переставал удивлять. Моцарт расстегнул брюки и ловким движением вытянул из брюк Сальери пояс – хороший, кожаный, черного цвета, одна из немногих нормальных вещей на нем. Резко растянутый между руками, пояс звонко щелкнул. Приятный звук. – Все, что хочу?  Пояс мгновенно был приставлен к подбородку. Кадык Сальери дрогнул. –  Я согласен. Но только в рамках наказания. Не забывай, зачем ты тут. *** Окно зияло в стене глухим черным квадратом, рассеченным посередине грязноватой белой линией: наступила ночь. Сальери слышал, как в глубине здания хлопали двери, удалялись шаги, как утих едва различимый фоновый шум. Тишина подчеркнула их с Моцартом уединение, обвела ярким контуром и добавила пронзительности. Обратись они сейчас в музыку, это был бы септаккорд, диссонирующий и требующий разрешения.  – М-м, мне нужно подумать, – протянул Моцарт, лениво играясь сложенным в два раза ремнем, то проводя им вдоль шеи, то тыкая в лицо. Сальери ждал, послушно жмурясь, когда ему норовили угодить в глаз, и поглядывая изредка, как дрожит электрический белый свет на чужом лице – тут же, правда, опуская глаза от смущения. Он уже позволил чувству подчиненности себя опьянить. Теперь сопротивляться было бессмысленно: мысли едва ворочались в голове, ожидая чужого приказа, тело его не слушалось. В один момент Вольфганг решил спуститься ремнем ниже, прикоснуться к его члену – и Сальери бессознательно вытянулся, чуть не захлебнувшись воздухом. Дело было совсем не интенсивности прикосновения, физически оно едва ощущалось. Нет, возбуждение усилилось от внимания, заостренного на его жалком положении, и последующего поддразнивающего смешка: – Как легко ты можешь кончить?  Он чуть шлепнул по головке. Сальери испуганно выдохнул, издав подозрительно близкий к стону звук. Вольфганга это развеселило. – Мне вообще обязательно тебя касаться? В смысле… может, мне просто приковать тебя руками к батарее, нагнуть и выпороть? Ты бы кончил тогда, Тонио? Он погладил и снова несильно хлопнул между ног.  – Говори со мной. – Я не знаю… – Это скучный ответ, – сморщился Моцарт, убирая ремень.  Несколько долгих секунд он  задумчиво рассматривал Сальери с ног до головы, разгоняя взглядом кровь, вызывая мурашки. Наконец, выражение лица изменилось – родилось решение. Вольфганг отложил ремень, подошел вплотную и молча взялся за нижний край чужого свитера – задрал, стянул через голову и оставил висеть на скованных позади руках. На секунду, когда его лицо и шея промелькнули всего в паре сантиметров, Сальери уловил запах парфюма – почти растаявший, должно быть, вчерашний. Подогретый теплом его кожи... Сальери сам не понял, как дернулся, чтобы уткнуться носом, но Моцарт уже распрямился.  Впрочем, следом он схватил со стола ремень и снова подошел неприлично близко. Мгновение замешательства – и он взял ремень в зубы, чтобы опереться на спинку стула, перекинуть ногу и устроиться на коленях Сальери. Поерзав немного в поисках положения поустойчивее, он молча обвил ремнем шею. Лишь когда он пропустил свободный конец через пряжку, до Сальери наконец дошло, в чем заключается план. – Итак, – хитро прищурился Моцарт. – Я хочу поболтать с тобой. Скажи мне, Тонио… Ремень медленно затянулся на шее, сперва передавливая ток кислорода в сосудах, затем неприятно сдавливая кадык. Слова Вольфганг говорил нарочито медленно: – Ты бы смог кончить, если бы я продел наручники вон через ту трубу, чтобы ты не мог разогнуться, и долго-долго порол под твой счет твоим же ремнем?  В висках застучало от стыда и возбуждения. Сальери попытался выдавить звук, но ремень мешал. Моцарт улыбнулся и приложил палец к его губам: пока рано. Продолжил медленно, издеваясь: – А если бы… я попросил, чтобы ты кончил. Чтобы проверить, действительно ли ты такой извращенец-фетишист, каким выглядишь, когда возбуждаешься от пощечин. Он ослабил ремень, но только слегка: судорожный вдох натянул прочную кожу, резанул горло хрипом, Сальери закашлялся. Увидев, что Моцарт намеревается снова затянуть ремень, он поспешно прохрипел: – Я… да. Да. Наверное, да. Рука Вольфганга замерла на пару секунд, будто предлагая ему продолжить, а затем – горло снова сдавило. Сальери удивленно распахнул глаза. – Все еще скучный ответ, – упрекнул Моцарт. – И можешь не проверять – ответ “наверное, нет” тоже скучный. На кой черт мне жалеть тебя, если ты куда интереснее, когда мучаешься?  Сальери растерянно заморгал. Он был согласен подчиняться, он… даже хотел этого. Но в очередной раз ему не позволяли даже понять, что от него требуется. Моцарт вдруг придвинул себя ближе – ремень натянулся почти до тошноты, в глазах на несколько секунд потемнело. Шов чужих брюк прижался к члену. – Я знаю, что бы произошло, – прошептал вдруг Моцарт, приблизив лицо так, что почти все, что Сальери видел, были его сверкающие глаза. – Ты бы начал стонать уже на третьем ударе. Тебе бы понравилось это ощущение. Все горит, как будто от тысячи маленьких иголочек, разум отключается, на ягодицах остаются красивые полосы. Приятно бить по одному месту несколько раз подряд. С каждым ударом изгибы становятся глубже, вскрикивания громче, пока ты не начнешь хныкать и умолять, и ерзать, как будто это позволит тебе уйти от меня. Возможно, ты даже заплачешь. Надеюсь на это.  Он наклонился к уху и прошептал: – …и я знаю, что это возбудит тебя так сильно, что… что смазка будет капать на пол при каждом ударе.  Моцарт снова отстранился и ослабил ремень. Сальери судорожно задышал. Изнутри подгоняло нервное ощущение, что вот-вот воздух снова отберут. Мозг невольно продолжал любое движение чужой руки в удушение, заставляя делать “предусмотрительные” глубокие вдохи, сбивая нормальное дыхание. Сквозь дымку напряжения он слышал, как Моцарт бормочет довольно: – В этот раз ты взгляда от меня не отрывал. Умница, так и надо. Когда Сальери уже начал подумывать, что Вольфганг не собирается продолжать, а дыхание начало выравниваться, ремень снова затянулся. Вольфганг улыбнулся почти хищно. – Продолжим. Скажи, м-м, тебе нравится находиться во власти другого человека? Чтобы за тебя решали, что говорить, как двигаться, когда дышать? И давали тебе знать, когда ты справляешься хорошо, а когда заслуживаешь наказания – так ведь? Это тебе нравится? Он дал короткую возможность ответить, и Сальери понадеялся, что хотя бы в этот раз угадает: – Вы правы. Так и есть. Моцарт вздернул бровь, хмыкнул и снова затянул ремень. – Смешно. Ответ все еще скучный, постарайся получше. – Я не понимаю… – попытался возразить Сальери, но слова сдавило в горле. Он зажмурился. К глазам подступили слезы. Эта беспомощность, усиленная связанными руками, напирала со всех сторон, выдавливая из него стоны и вытаскивая наружу то, о существовании чего он и сам не подозревал. Моцарт провел рукой по подбородку так, как обычно ласкают домашних питомцев, и Сальери машинальным кивком прильнул к его ладони. В этом было что-то унизительное, но ему так отчаянно хотелось прикосновений, что социальные условности отошли на второй план. Казалось, вся поверхность его тела была возбуждена. Он бы прижал к себе Вольфганга, если бы мог, уткнулся лицом в изгиб шеи, спрятался, растворился в его голосе – но наручники не позволяли даже толком поежиться. Оставалось только тянуться к его теплым ладоням. Вольфганг пощекотал его пальцами, расслабил ремень и убрал руку. Услышав несчастный вздох, он спросил: – Хочешь больше? Сальери промычал в ответ что-то жалко-утвердительное. – М-м. Ты хочешь, чтобы я тебя вознаградил и похвалил? Интересно, какие слова ты ждешь. Что ты послушный? Умница? – Моцарт улыбнулся и спустился рукой вдоль выреза рубашки, расстегнул одну пуговицу, вторую, затем все бросил и переместил руку ниже. Пальцы кольцом обхватили его член и прошлись по всей длине. Сальери со свистом выдохнул взглянул на него в упор.  Пожалуйста.  Несколько медленных фрикций, не спасительных, а только больше вгоняющих Сальери в мутное, лишающее рассудка вожделение. Пальцы сжались добела, звякнули наручники. Он запрокинул голову, пока еще мог свободно это сделать, и подался бедрами навстречу.  Моцарт остановился.  – Нет. Ты пока этого не заслужил. Не убирая руки, он подождал несколько мучительных секунд, будто в назидание, а затем снова медленно задвигался. Огромным усилием воли Сальери заставил себя прирасти к месту. Он догадывался, что так просто кончить Моцарт вряд ли позволит, но если он не покажет заинтересованности, если достаточно хорошо притворится… Ремень на шее резко затянулся, заставляя его податься вперед.  – Еще один вопрос.  Рукой он продолжал гладить. Теряясь в ощущениях, Сальери едва распознавал его слова: – Мужчины, что у тебя были – расскажешь, что они с тобой делали? Даю тебе время подумать. Сальери прогнулся насколько это было возможно, и застонал: поступающее жаркой волной удовольствие исчезло на самом пике. Слишком медленно. Вольфганг хорошо знал, что делать, и быстро подстраивался под его реакции. Чудовищно несправедливо. И сексуально. Сальери должен был вырвать этот оргазм любой ценой, чтобы оставить как самое болезненное, мучительное, тянущее… сладкое, восхитительное воспоминание.  Воздух кончался. В глазах начало темнеть. Сальери вдруг подумал, что от нового вопроса не отделаешься простым “да” или “нет”. Что с ним делали? Что он сам делал? О, множество вещей, но рассказывать о них вслух было тяжело и неправильно. Но, вообще-то, Моцарту бы понравилось это слушать. Сальери никогда не делился такой личной информацией, было что-то волнующее в том, чтобы описать все постороннему человеку.  Моцарт ослабил натяжение и позволил судорожно вдохнуть.  – Отвечай. – Хорошо, хорошо, – он тщетно пытался отдышаться, подбирая слова. – Меня… Ох, сейчас. Секунду. – Дать еще подумать? – ехидно уточнил Моцарт, опасно утягивая ремень. – Нет, нет! Я просто… При виде его паники Моцарт довольно улыбнулся. Сальери осекся, сглотнул и начал неуверенно: – Воск. Мне очень нравится воск. Три секунды молчания. – Это все? – Я могу говорить дольше? – Чего я, по-твоему, тут пытаюсь добиться? – выпалил Моцарт. – Конечно, ты можешь говорить дольше, в этом и смысл!  – О, – только и выдохнул Сальери. Легкие слегка болели, голова уже кружилась от этой дикой игры, и только сейчас он смог полностью понять правила. – Значит, пока я говорю, то могу… – Пока мне интересно, – закатил глаза Моцарт. – Ты можешь дышать. Господи, может мне просто перестать надеяться на твою сообразительность и достать кляп… – Нет, я… Я понял, – он вымученно усмехнулся. – Я думал… Обычно во время таких игр я должен отвечать кратко. И только с позволения. Строго по делу. И чаще всего я не смотрю в глаза, только в пол. Или… у меня на глазах повязка.  – На твоих щенячьих глазках? – Моцарт фыркнул. – Тонио, тебя трахал какой-то идиот! Какой-то идиот! По непонятной причине эта фраза показалась Сальери уморительной. Должно быть, сыграл пережитый стресс, нехватка кислорода или ватные мысли – но только в следующую секунду он засмеялся. Наручники тихо зазвенели о спинку стула от его вздрагиваний. Он заметил, как растерянно нахмурился Моцарт, будто решая, затягивать ремень обратно, или нет. Только остановиться было выше человеческих сил. Сальери вдохнул, стараясь унять себя, но снова засмеялся на выдохе. Так произошло еще раз и еще, прежде чем он смог выдавить: – О, прости…те. Не знаю. Возможно, возможно он был идиотом. Но мне нравилось. Моцарт настороженно хмыкнул. – Ладно уж. И… что еще тебе нравилось?  Сальери шумно выдохнул, закрепляя установившееся спокойствие. Смех притупил возбуждение, к тому же, Моцарт перестал его дразнить. Это слегка расстраивало, но зато больше он не чувствовал себя так унизительно. – Очень многие вещи. Я сказал про воск, но если нужны подробности: мне нравится разная температура плавления. Массажные свечи теплые и приятно согревают, а высокотемпературные ошпаривают – под девяносто градусов, почти кипяток. Когда чередуешь, то даже после касания воска не сразу успеваешь понять, насколько больно сейчас будет. Он замолчал, размышляя, что бы еще добавить, но, опасаясь нового удушья, тут же продолжил: – Мне нравится шибари. Сам процесс очень медитативный. Плетешь, касаешься, гладишь, говоришь приятные слова… Сальери старался не смотреть на Вольфганга, боясь, что нагрянувшее смущение собьет его с мысли, но краем глаза уловил не сходящую с его лица растерянность. Должно быть, смех был излишним. Пытаясь привести все в порядок, Сальери подчинялся правилам игры и продолжал говорить: – Я люблю веревки пожестче, из джута, льна, или даже кокоса. Года два назад заказал двадцать метров у одной приятной девушки, сейчас она уже не продает, а других в таком качестве я не видел. Но это ничего, сам я чаще вяжу мягкими, хлопковыми. Дело в том, что… – Ты? – перебил его Вольфганг. – В смысле, это ты обычно кого-то связываешь? – Ну… чаще это делаю я, – Сальери наконец посмотрел ему в глаза и уловил нотку удивления. До него вдруг дошло, что Моцарт, – судя по его реакции, – ждал другого ответа.  – Вы… думали, я занимаю только определенную позицию? В сексе. Вольфганг кашлянул. – Да нет, я… вообще об этом не думал. Не важно, – он запнулся, будто сомневаясь, стоит ли продолжать говорить, а затем признался: – Мне вообще показалось, что ты девственник. – Я ведь говорил, что нет. – Ты мог соврать. Ты ответил не сразу. Вольфганг все еще выглядел растерянным, и Сальери вдруг подумал: с учетом его юного возраста, Моцарт мог попросту заволноваться, узнав о чужом опыте. Такое иногда случается. И, хотя отношения между ними с натяжкой можно было назвать приятными, Сальери позволил себе улыбнуться: – Кто знает, может, я по-прежнему вам вру. Не думайте об этом. – Издеваешься? – воскликнул Моцарт. – Ты меня подбадривать будешь?! – Нет, что вы. Совсем нет. Разве вам это нужно? Он сам не заметил, как последнее предложение прозвучало будто бы с насмешкой –  насмешкой, которую он совсем не планировал. Моцарт ядовито прищурился и резким рывком затянул ремень. Сальери еле сдержал кашель. Наклонившись прямо к лицу, Вольфганг прошептал сквозь зубы: – Мне все равно, сколько тебе лет и сколько было мужчин. Если я захочу, то просто прострелю тебе ногу. Или заеду коленом по яйцам. Или привяжу к столу, как вшивую собаку, и буду три дня тушить об тебя окурки. Вот эта наша легкая игра, с пощечинами и аутоэротической асфиксией, происходит только по моей милости. Ты понял меня? Сальери медленно кивнул. Моцарт не шутил насчет угроз, но “аутоэротическая асфиксия”... не иначе, как попытка впечатлить умными словами. Губы его напряглись. Спокойно, это просто нервное. Ничего забавного тут нет. – Что с лицом, Тонио? Ты точно понял? – Да. Черт. Интонация его выдавала даже несмотря на сдавливающий горло ремень. – Что смешного я сказал? – Ничего. – Мне нужно ударить, чтобы ты ответил? Сальери моргнул и показательно попытался сглотнуть. Моцарт вздохнул и ослабил ремень. – Говори. – “Ауто” – это греческий корень. Означает “сам”.  – Чт… Это вообще тут при чем?! – “Аутоэротическая асфиксия” подразумевает, что вы душите самого себя, – проговорил Сальери, безуспешно пытаясь сохранить невозмутимое лицо. – Вернее, что испытываете асфиксию в процессе самоудовлетворения, корень как в словах “автограф”, “аутоимунный” или… – Я, блять, понял! – крикнул Моцарт.  Наступила тишина. Тихонько трещала лампа на потолке, по трассе вдалеке проехала машина. Сальери предусмотрительно молчал, опасаясь, как бы в действительности не остаться без пары пальцев или, может быть, языка. Вольфганг все еще сидел сверху. Грудь вздымалась от медленного дыхания. На Сальери он упрямо не смотрел. Вся эта ситуация казалось странной и даже комичной. Частично обнаженное состояние Сальери не делало ее лучше. Прошла минута, две. От чужого неподвижного веса у него начали затекать ноги. Наконец Моцарт потер виски и сказал: – Если вы думаете, что можете… можешь… если думаешь – он тихо выругался под нос и продолжил: – Если ты хочешь так самоутвердиться, то это – жалко. – Я не самоутверждаюсь за счет других, – совершенно искренне ответил Сальери. Вольфганг соизволил взглянуть ему в глаза. – Вот как? Разве это не часть твоей работы? – Работы? Кем, музыкантом? – Учителем, – сморщился Моцарт. – Сидеть и самоутверждаться за счет других. Разве не так?  – Нет… – Сальери нахмурился. – Отсутствие навыков или определенного опыта не делает человека хуже. Наоборот, мне нравится помогать людям расти над собой. – М. Ясно. Моцарт отвернулся к окну. Сальери подождал немного и осторожно спросил: – А вы интересуетесь музыкой? – Нет. – Жаль, – вздохнул Сальери. – Пока меня сюда везли, в машине играл пятый концерт Рахманинова. Я надеялся, это ваш плейлист. Навряд ли водитель сам выбирает музыку. Моцарт пронзил его подозрительным взглядом, открыл было рот, закрыл, отвернулся, поджал губы. Потом снова попытался что-то сказать, но замолчал. Сальери поднял брови: – Что-то не так? – Это глупая ловушка, но ты уже заметил, как я попался, – раздраженно выдохнул Вольфганг. – Ладно. На диске всего четыре концерта. – Потому что больше нет, – улыбнулся Сальери. – О, даже так… – Да. Снова повисло молчание, скорее неловкое, чем напряженное. Опасность расправы больше не дышала в затылок, даже наоборот: Сальери казалось, что он получил что-то вроде преимущества, невидимой инициативы. Осмелев, он спросил: – Вы не играете сами? – Нет. Взгляды пересеклись и задержались друг на друге. Вольфганг хмыкнул и повторил: – Правда не играю. Пытался, но бросил. – Отчего так? – Были причины. Вольфганг вздохнул, глянул на дверь и неохотно уточнил: – Конфликт с основной работой. – С вашей преступной деятельностью? – Нет, кофе варю на полставки! – махнул рукой Моцарт. – С чем еще? Я дважды пропустил вступительные в музыкалку – один раз мы залегли на дно на месяц, в другой отец сказал, что отвезет, в итоге сам решил учить, но… Да неважно, в общем. – И не думали самостоятельно освоить? Нанять репетитора? Моцарт кинул на него такой взгляд, будто Сальери был идиотом. Дальше он решил не уточнять. Все это чем-то напоминало первое занятие. Иногда к Сальери приводили ребят, которым было тяжело разговаривать с незнакомцами. Он садился рядом, некоторое время занимался своими делами, а потом начинал играть. “Знаешь эту песенку? Нет? А вот такую?”.  Дурацкая ассоциация, но что-то в ней было.  Сальери как раз думал о том, какой разговор завести, когда Вольфганг потянулся к его рубашке и невозмутимо расстегнул оставшиеся пуговицы. Мысли замерли. Тишина будто бы потеплела. Вольфганг уставился на Сальери, слегка склонив голову набок.  – Спроси, трахал ли меня кто-нибудь, – выдал наконец Моцарт с непроницаемым выражением лица. После всего, что между ними успело произойти, Сальери едва ли смутила эта просьба. Тем не менее, слышать ее было странно. – Хорошо. У вас… были любовники? – Тонио, я сказал не так. – Ладно. Вас трахал кто-нибудь? – спросил Сальери, чуть поморщившись формулировке. – Нет. Только я других. Много раз. – И… сколько это “много”? Моцарт улыбнулся, вспоминая, видимо, начало их вечера. – А сколько твоему младшему ученику? – Это не лучший контекст, чтобы… – Ох, ладно, хренов моралист – закатил глаза Моцарт. – Четыре. Сальери прыснул. – Что! – взвился Моцарт. – Очень смешно! Я бы посмотрел, как ты устраиваешь личную жизнь, работая на мафию! – Нет, нет, – согласился Сальери сквозь смех. – Просто... он в три раза старше. Ученик.  – Мне плевать. – Я, получается, должен был стать пятым? Маленький юбилей. – Закрой рот, Тонио. Это даже не юбилей. Нельзя все подряд считать юбилеем! – Подождете пятидесяти? Моцарт не выдержал и соскользнул с коленей. Сальери заметил, как он тянется к столу, и веселье мгновенно кончилось. На него уставилось черное дуло пистолета. Медленный выдох. Хорошо. Возможно, он слегка переборщил. – Я не позволяю над собой смеяться. Голос Вольфганга звучал холодно. Сальери виновато склонил голову. – Да. Извините. – И ты не будешь пятым, Тонио. Неожиданно выяснилось, смех задел его сильнее, чем казалось. Сальери кивнул, не слишком скрывая разочарование. В нем уже успел пробудиться тот самый волнующий интерес, который иногда вспыхивал во время первых свиданий. Хороших первых свиданий.  Моцарт ткнул его пистолетом в плечо. – Ты безобидный, беззубый совсем, в этом дело. Ко мне редко такие попадают. Все прошлые торговали оружием или наркотой, убивали, грабили, шантажировали… Полудурки, их нужно постоянно держать под контролем. А ты такой воспитанный и послушный. Понимаешь? Сальери медленно кивнул. Моцарт хмыкнул: – Не понимаешь. Ты не будешь пятым, потому что будешь первым. Так яснее? Сальери быстро заморгал, осознавая сказанное. Вольфганг еще раз ткнул пистолетом в плечо. – Но имей в виду: один смешок – и я с тебя спущу шкуру. Ты запомнил? – Да, – кивнул Сальери, смущенно вспоминая угрозу три дня сидеть пристегнутым к столу и терпеть ожоги от окурков.

***

Пальцы прошлись по чужим волосам, перебирая сухие, обесцвеченные пряди. Сальери смотрел и думал.  Значит, Моцарт из тех, кому может наскучить естественный вид собственного тела. Татуировок нет, но в левом ухе виднеется прокол — пустой, без сережки. Снимает на ночь, с утра забывает надеть… или скрывает на работе. Хватило бунтарского духа на пирсинг, но не хватило терпения сносить чужие осуждающие взгляды? Сальери улыбнулся кончиком губ. Одежда дорогая, и дорогая напоказ. “Знаешь, сколько стоит моя рубашка?” – хвастается. Роскошь еще не успела стать привычной. Тратит много, чтобы выглядеть эффектно, демонстрирует власть, пускает пыль в глаза. Охрана его, конечно же, раздражает: ломает выстроенный образ… Чудно. Постепенно Сальери понимал, с чем ему предстоит работать. Он погладил спину, разглядывая возникающие под ладонью родинки, обвел снизу вверх темнеющую линию позвоночника и накрутил на палец золотистую завитушку внизу шеи – видимо, кто-то скоро пойдет стричься. Моцарт красноречиво поерзал и открыл было рот, чтобы поторопить, но Сальери опередил его возмущения: – Стоп. Давайте договоримся. Он сделал намеренную паузу. Посмотрите, я не закончил, поэтому вы молчите. Вольфганг поджал губы, но прерывать не стал. – Если я веду, значит вы подчиняетесь. Не перебиваете, не шутите, не задаете вопросов без разрешения. Это понятно? В ответ Моцарт фыркнул: – Решил упростить себе задачу?  – Готовность подчиняться важна не меньше навыка доминирования, – спокойно ответил Сальери. – Если надеть наушники во время симфонического концерта, можно ли утверждать, что оркестр плохо играл? Можно ли оценить достоинства романа, прочитав лишь краткое содержание? – А если ученики тебя не слушают? Тоже сразу отказываешься от занятий?  – Вы не мой ученик. – А ты не симфонический оркестр, Тонио, – прищурился едко Моцарт. – Заслужи мое уважение без подачек, вперед. Ситуация выходила непростая. С высоты своего опыта Сальери мог бы поспорить, напомнить про заинтересованность сторон и взаимное уважение – но был ли в этом смысл? Как не крути, нужно было, чтобы Вольфганг прекратил сопротивляться хотя бы на время, нужна стратегия... Сальери осторожно спросил: – Вы, разумеется, справились бы без “подачек”? Вольфганг закономерно рассмеялся и положил подбородок на руки с самым самодовольным видом: – Уже справился! Ты бы себя видел: такой смирный, просто загляденье. Мне кажется, ты бы и с крыши прыгнул, если бы я приказал.  – Может быть. У вас, несомненно, талант. – Спасибо! – И еще некоторое преимущество. – Да что ты? Преимущество? Сальери помолчал, подогревая интерес. Лишь когда Моцарт нетерпеливо поднял брови, побуждая говорить, он задумчиво протянул: – Обстановка в целом… на вашей стороне. Вы выдернули меня с работы в неожиданный момент. Отобрали личные вещи, отвезли в незнакомое место, угрожаете оружием, – он кивнул на пистолет, который Моцарт до сих пор сжимал в руке. – Я не собираюсь умалять заслуги вашей харизмы… Но, все-таки, у вас есть преимущество. “Подачка” – как вы сказали. Поспорить со словами Сальери было сложно. – И… что с того? Ну то есть… Да, я не спорю. Но что ты предлагаешь?   Вольфганг пытался это скрыть, но было заметно, как сильно он растерялся. Кажется, куда больше ему нравилась та часть, где его гладили по спине и осыпали комплиментами. Сальери покачал головой: – Ничего особенного. Просто ответное преимущество для меня, чтобы уравнять шансы.  – Не понял. Что конкретно? Сальери вздохнул и повторил: – Вы не спорите, не ерничаете, не перебиваете. Хотя бы десять минут – считайте это своеобразной форой. – А. Ну-у…  – Если у вас нет других вариантов, – добавил Сальери, зная, что вариантов у него нет. Вольфганг помялся пару секунд и сдался: – Ладно. Я... Буду слушаться. Некоторое время. – С вами приятно иметь дело. – Но границы все равно есть, – тут же выпалил Вольфганг, выставив вперед указательный палец.  – Естественно. – Совсем неадекватные приказы я исполнять не буду.  – Я понимаю. – Типа… если они мне угрожают.  – Это правильно, – улыбнулся Сальери, – Безопасность важна, прекрасно, что вы это понимаете. Схватываете прямо на лету. Умница. В ответ на последнее слово Вольфганг посмотрел на него так, что сложно было сохранить невозмутимое выражение лица. Сальери насмшеливо уточнил: – Раз уж вы сами причислили себя к моим ученикам… Решил поддержать образ. Моцарт ничего не ответил, но по выражению его лица читалось что-то наподобие неловкости от собственных же слов. Прекрасно, с этим можно работать. Не рискуя дальше пользоваться его терпением, Сальери выпрямился и кивком указал на пол. – Приступим. Встаньте на колени. От собственных слов в животе что-то сладко дрогнуло, разрастаясь по всему телу жаром. Легко не будет, но определенно будет интересно: реакции Моцарта интриговали его все больше и больше, а если он начнет противиться… Что ж, Сальери возьмет столько, сколько сможет. Пускай даже всего пару минут. Не выпуская из рук пистолета, Вольфганг слез со стола и скептично уставился на темный, продавленный линолеум под ногами. Первый приказ, и уже сопротивление. Сальери вздохнул и спросил: – Что-то не так?  – Тут грязно.  – И? Вольфганг очаровательно захлопал глазами. Антонио подумал, что мог бы приказать протереть пол перед собой влажной салфеткой, и посмотреть, как оскорбленный Моцарт ползает под ногами, пылая щеками. Эта мстительно-приятная фантазия странным образом вызывала возбуждение: заставить сыночка дона мафии заниматься уборкой, не поднимаясь с пола. Бросить ему какую-нибудь бумажку, поддразнить, приказать начистить ботинки… Однако, вполне вероятно, что после такого предложения Сальери просто засунут обратно в наручники – слишком рано, слишком резко, нахально до нетерпимости. Поэтому он выбрал чуть более осторожный вариант и повторил: – И что? Разве у вас нет уборщицы? – Нету… ко мне в кабинет она не заходит. – Вы убираетесь сами? Моцарт отвел глаза и буркнул: – Да. Приходится.  Сальери это слегка удивило: казалось бы, чего стоит доплачивать уборщице за дополнительную комнату, когда у самого нет ни времени, ни желания? На бедность Моцарт вроде не жалуется. Если только… Ладно. Это можно обдумать позже. Сальери кивнул сам себе и вернулся к разговору: – В таком случае, эта грязь — последствия ваших действий. Взрослые люди иногда сталкиваются с последствиями. Вставайте на колени. Вольфганг поколебался, неуверенный, стоит ли игра свеч, но в конце концов сдался. У Антонио отлегло от сердца: исполнять подобную роль было не впервой, но никогда раньше ему не угрожала опасность в случае ошибки. Интерес разгорелся с новой силой. – Хорошо. Постойте так.  Он подступил ближе и провел рукой по голове. Вольфганг не отводил взгляда от его лица – видимо, решив, что это само собой разумеется.  Ладонь спустилась по щеке и собственнически обхватила за подбородок. Моцарт вздохнул, глаза его потемнели. Когда палец скользнул по губам, лицо резко напряглось. Новая расстановка сил приживалась в нем нелегко, что было забавно – Вольфганг ведь сам предложил быть “жестче”, даже взял на слабо...  – Ну-ну, расслабьтесь. Моцарт шумно выдохнул, обеспокоенно поерзал. Напряжение медленно ушло с его лица, нервно поджатые губы стали мягкими и возбужденно порозовели. Он быстро посмотрел вниз, снова поднял взгляд, и (Сальери мог поклясться, что так и было) с усилием сдержал ехидное замечание.  – Хорошо. Вам нужно время привыкнуть, это нормально. Мы не торопимся. Сальери слегка надавил на нижнюю губу, оттягивая вниз, провел пальцем по влажной десне и надавил на зубы. Взгляд Вольфганга стеснительно метнулся в сторону, но тут же с заметным усилием вернулся назад. Какой упорный. Пытается произвести впечатление?  Сальери пробормотал: – Вы умница, так и надо. Не припомню, чтобы у меня были столь усердные… ученики. Как и в прошлый раз, Вольфганг вспыхнул. Сальери поднялся выше и оттянул верхнюю губу. Моцарт крепче сжал рукоять пистолета – не угрожающе, скорее для собственной уверенности. Слюна собиралась в уголках его рта, поблескивая в свете лампы. Зрелище пошлое до невозможности.  – Вы ведь не собираетесь меня кусать? Палец проскользнул глубже и с нажимом провел по языку, задерживаясь в самом центре. Глаза Вольфганга расширились. В то же мгновение он качнулся вперед и обхватил его до последней фаланги, но Сальери вдруг одернул руку. – Нет. Разве я говорил? Стойте смирно. Моцарт опустил глаза, изображая таким образом, что ему жаль, и снова поднял лицо. Он вел себя терпеливее, чем можно было предположить. Стоило только определить все это действо как “подыгрывание” Сальери... Браво, отличный ход. Осталась лишь небольшая деталь. Взгляд Сальери мимолетно остановился на пистолете за чужой спиной – главное, на чем держалось чужое чувство контроля. Забрать его будет непросто. Он вновь вошел в приоткрытый рот двумя пальцами и почувствовал, как их старательно обволакивает чужой язык. Горячо и влажно. Внутри всколыхнулось ощущение власти, кровь застучала в висках. Моцарт старался быть приятным для него, старался быть хорошим, полезным, самым лучшим среди прочих. Это его стремление так возбуждало, что Сальери был почти готов все бросить и заменить пальцы членом прямо сейчас... Вместо этого Антонио прошептал: – Хорошо, очень хорошо.  Он начал двигаться медленными толчками, создавая вполне определенную ассоциацию. Вольфганг тихонько застонал, но тут же замолк. С каждым движением пальцы продвигались все глубже внутрь, Моцарт плотнее обхватывал их губами, кажется, получая от этого немыслимое удовольствие, которое тут же пытался приглушить внешне.  Только чтобы его поддразнить, Сальери прервался и двумя пальцами оттянул его челюсть вниз. Вольфганг послушно открыл рот. – Когда я вижу вас в таком виде, то не могу перестать думать о том, чтобы взять вас прямо так, — проговорил Сальери.   Он оттянул щеку пальцем в сторону, – своеобразное издевательство над чужим телом – и снова погладил подушечками язык. Моцарт смотрел на него, как зачарованный, лишь иногда издавая тихие вздохи. Сальери покровительственно улыбнулся: – Хорошо. Теперь можете взять глубже. Сами. Вольфганг судорожно набрал воздуха и заглотил пальцы до самого основания. От сочетания этой пошлой картинки и нахлынувших ощущений Сальери закрыл глаза. Он чувствовал, как сжимается чужое горло при глотании, как Вольфганг все ещё пытается ласкать его языком, поглядывая наверх в поисках одобрения. Сальери быстро выдохнул: – Да. Вот так.  Вольфганг плотно обхватил его пальцы губами и спустился до самых кончиков. Кадык дёрнулся, когда он сглотнул набежавшую слюну, а затем тут же втянул Сальери обратно. Чертовски хорошо. Второй рукой Антонио погладил его по голове, а затем спросил: – Вы никогда не делали этого раньше? Увлеченный своей работой, Вольфганг не сразу распознал вопрос, и лишь спустя пару секунд отрицательно промычал. – Интересно… значит, природный талант. Преступлением с моей стороны будет его не развить. Он провел пальцами вдоль языка, изображая задумчивость. Вольфганг поймал последние фаланги, прижав языком к небу. Сальери хмыкнул. – Браво. У вас очень нежный, подвижный рот – это хорошо. И мне приятно видеть, как вы стараетесь. А как берете до самого горла – bellissimo.  Щеки Моцарта закономерно покраснели, и тут же он заглотил как можно глубже, будто стараясь на практике подтвердить слова Сальери. Тот лишь хитро улыбнулся и продолжил: – Так хорошо, что я готов простить любые огрехи. Можете не расслабляться полностью, если пока страшно. В конце концов, это ваш первый раз. Вольфганг нахмурился. Сальери невозмутимо продолжил: – Разрываюсь между желанием помариновать подольше и овладеть вами прямо сейчас. Я жду, что вы столь же виртуозно поработаете с другими частями моего тела. Справитесь? Несмотря на эти, несомненно, разжигающие возбуждение слова, Моцарт продолжал хмуриться. Влиять на него оказалось даже проще, чем Сальери предполагал. – Что-то не так? – уточнил он. – Можете говорить. С хлюпаньем Вольфганг выпустил чужие пальцы изо рта и спросил: – В каком смысле “не расслаблен полностью”? Слюна блестела на его губах, темные зрачки отражали яркий свет ламп, дыхание сбилось. Этот завораживающий внешний вид в сочетании с искренним огорчением в голосе почти заставили Антонио пожалеть о сказанном. Тем не менее, ответил он согласно собственному плану: – Забудьте. Все хорошо. Просто мысли вслух. – Нет, я… я хотел бы научиться делать идеально. Ты сказал, что… кхм, что научишь меня. Если что-то не так, я хочу знать. Что именно не расслаблено? Губы? Язык? Сальери помолчал немного, будто размышляя, говорить или нет, а затем протянул: – Вы... В целом не можете расслабиться. Не снаружи – внутри. Но и физически это ощущается, ничего не поделать. Но я понимаю: издержки профессии, страх за свою жизнь и репутацию... — Я тебя не боюсь, — предостерегающе перебил Моцарт. — Не надо выдумывать.  — Нет, конечно нет. Просто держите ситуацию под контролем. Даже сейчас. Всё-таки, протокол безопасности составили не просто так, а с целью вас уберечь… Стоило вспомнить протокол безопасности, и Вольфганг ожидаемо сморщился. Самостоятельный детеныш мафии не хочет подчиняться глупым правилам. Прекрасно. Сальери отразил его эмоцию, продолжая: – Даже сейчас, когда я не могу нанести вам никакого вреда, вы не отпускаете пистолет.  – Мне он не мешает! – воскликнул Моцарт, складывая брови домиком.  – Физически – нет. – И психологически тоже! – Вы держите его наготове. Если что-то произойдет, если я вдруг начну вести себя непредсказуемо, напугаю вас или… – Да не пугаешь ты меня, – закатил глаза Моцарт. – Было бы, чего пугаться. Ты выглядел даже более неловким, чем я сейчас, а теперь строишь из себя не пойми что! Он закончил, и лицо его чуть дрогнуло – видимо, вспомнил, что обещал не спорить – но извиняться или поправлять себя не стал. В другой раз Сальери принял бы меры, но сейчас пропустил выходку мимо ушей и просто кивнул ему за спину: – Тогда разрядите пистолет.  Фразу встретила тишина. Вольфганг растерянно поглядел на оружие в руке – аргументов, кроме протокола и собственных опасений у него не осталось. Сальери довольно сложил руки на груди. Он, в целом, был готов к тому, что Моцарт откажется: это было бы здравое, благорассудное решение, принятое осознающим последствия человеком.  Но, говоря начистоту, это даже звучит смешно. Гордости в Моцарте было гораздо больше, чем благорассудства. В его гордость Сальери верил куда больше. – Это не приказ, можете проигнорировать и остаться при оружии. Но тогда не пытайтесь мне доказывать, что вы совершенно не опасаетесь… – Я разряжу, – резко перебил Вольфганг, – Без проблем. И, не успел Сальери ответить – подскочил на ноги, направил пистолет в сторону мишеней и оглушительно выстрелил раз-два-три-четыре… (Сальери насчитал десять) раз. Запахло порохом, в ушах зазвенело от резкого шума. Вольфганг дунул на ствол, разгоняя струйку дыма, встал на колени в точности так же, как мгновением ранее, и посмотрел ему в глаза. – Продолжим? Только тогда Сальери нашелся с ответом: – Впечатляет. Вы только пистолет уберите. – Куда? – Да вот… на стол. Зачем он вам в руках? Моцарт действительно встал и положил оружие на край стола. Вот только… Сальери прищурился. Это могла быть его излишняя мнительность, но все-таки он видел – Вольфганг поколебался. Психологический фактор? Да нет, держать в руках холостой пистолет ради спокойствия – совсем уж смешно. Что тогда?  – А на сколько пуль рассчитан ваш пистолет? — спросил Сальери. – А? В магазине десять патронов, – моментально ответил Вольфганг. – Это стандартный размер. Сальери недоверчиво взглянул на мишени, и Моцарт неловко хихикнул: – Можешь попробовать свежие дырки посчитать, но я тебе и так скажу – там десять. – Я знаю. Я считал. Вольфганг нетерпеливо облизнулся и поддел его: – Мы можем продолжить, или у тебя пропало все настроение доминировать от моей мужественной стрельбы? Сальери наконец отмер и взглянул на него сверху вниз. Обрывки размышлений, крутящиеся в голове, наконец сложились в одну цельную мысль. Он наигранно улыбнулся и кивнул: – Да нет, сейчас продолжим.  Сальери сделал шаг вперёд, приближаясь вплотную. Погладил рукой по голове, и оставил ладонь на затылке, удерживая чужое лицо напротив паха. – Мне послышалось, или вы уж слишком вольно болтали последние несколько минут? Мне кажется, ваш рот способен на более впечатляющие вещи. В таком положении Сальери не мог разглядеть его лицо, как и Моцарту тяжело было взглянуть наверх — но пока эти издержки его не волновали. – Заведите руки за спину. Не хочу, чтобы вы жульничали. Моцарт послушно спрятал руки за спиной, коснулся носом его натянутой ширинки, и в этот момент… Сальери быстро схватил со стола пистолет, сделал три больших шага назад, и выставил его перед собой на вытянутых руках. Дуло уставились Вольфгангу в лицо. Тот вздрогнул, глаза испуганно расширились. – Ты что творишь? — Вы разрядили его, — напомнил Сальери голосом, внезапно приобретшим жесткость. — Где он ставится на предохранитель? Тут? — Он уже на предохранителе... Тонио, что за хрень?  Голос прозвучал так растерянно, что Сальери успел было подумать, что ошибся. — Просто хочу подурачиться, это часть нашей игры.  – Ты с ума сошел, – нервно усмехнулся Моцарт и хотел было покрутить пальцем у виска, но Сальери оборвал его посреди действия: – Руки.  – Что “руки”? – За спину. – Может ещё за голову? Он не заряжен, в чем смысл угрожать?  Моцарт вскинул брови, но все же завел запястья назад. Он занервничал, очень заметно. Голос повысился на тон, стал притворно безмятежным. Взгляд забегал по комнате, периодически замирая на пистолете. Смешки стали… натянутыми. В голове гудело от уровня  сумасшествия, которое он вытворял, но Сальери не мог позволить себе задуматься и потерять уверенность. Он качнул руками, указывая на Вольфганга и тихо проговорил: – Стойте смирно, хватит ерзать.  Сальери и в тире-то никогда не стрелял. Должно быть, его стойка напоминала дешевую пародию на какой-нибудь боевик. Но, по крайней мере, Моцарт его слушал.  Он бесшумно вдохнул, досчитал до десяти и медленно выдохнул, прежде чем спросить: – Если я сейчас нажму спуск, то ничего не произойдет. Я прав? Кивните, если да. Моцарт, помешкав, кивнул. – Хорошо. Я нажимаю. Сальери надавил указательным пальцем, но выстрела не последовало. Вольфганг шумно вдохнул и, облизнув губы, начал: – Все равно немного нервирует, когда… – Тш-ш, я вас не спрашивал, – пробормотал Сальери. С оружием в руках собственный голос казался угрожающе-бархатистым – эффект как нельзя кстати.  Он наконец нашел и неловко откинул предохранитель, прицеливаясь прямо в лицо. Моцарт побледнел как труп и заерзал на месте. Игнорируя бешеный стук в голове, Сальери хмыкнул. Кто знал, что это может так затягивать?  Покрепче обхватив пистолет, он уточнил: — Сейчас, соответственно, тоже ничего не произойдет? Воздух накалился от их перекрещенных взглядов. Моцарт сглотнул. Если он и пытался скрывать панику, то это уже не имело никакого смысла – все читалось с первого взгляда.  Чем дольше тянулся момент, тем хуже он выглядел. Постепенно дрожь начала одолевать тело, Вольфганг сжался.  Он не был дураком. Истина висела в воздухе: обман раскрыт, и кто-то этим явно наслаждается. – Отвечайте, – подсказал Сальери с долей насмешки.  Вольфганг зашевелил губами, но не вымолвил ни слова. Сальери дал ему несколько секунд и деликатно подогнал: – Мне стрелять? – Не надо! — отчаянно выдохнул Моцарт.  — Разве вы боитесь разряженного пистолета? — Сальери… — паника захлестнула его с головой, на влажной от пота шее вздрогнул кадык. Он попытался продолжить, но только молча зажмурился. — Он ведь разряжен. Вы сами разрядили его, разве не так? Вольфганг не ответил. Сальери торжествующе усмехнулся и кивнул сам себе. — Прекрасно! Сколько в нем пуль? Одна? Две? — Уберите, прошу вас… Моцарт жалобно всхлипнул, но Сальери давить не перестал. Поколебался, но не перестал.  — Отвечайте. Сколько пуль сейчас в пистолете? Молчание. Надо же, Вольфганг держится даже хуже самого Сальери. Было бы стыдно лишиться жизни вот так, по собственной глупости. Сальери повторил: — Сколько пуль в пистолете? — Ч-четыре. — Четыре. А вы мне что сказали? — Я… Ну… Не сводя его с прицела, Сальери повысил голос: — Что вы мне сказали? Почему я должен повторять?! — Что он разряжен! – выпалил Вольфганг гнусаво. — Вот именно.  Взгляд Моцарта был прикован к полу, слезы двумя влажными дорожками стекали по щекам. Из мертвенно-бледного он стал красным. Волосы растрепаны, плечи сгорблены, пальцы за спиной добела сжаты в замок. Сальери вздохнул и проговорил, немного смягчившись: – Что, если бы я случайно прострелил вам голову? Вы не подумали? Нужно быть просто до крайности беспечным, чтобы оставить на столе заряженный пистолет. Даже если бы меня схватила охрана – вас бы это не спасло. Было бы поздно. Вы понимаете? Вольфганг всхлипнул и кивнул. Сальери подождал немного и поставил пистолет обратно на предохранитель. Вольфганг выдохнул. Все его тело задрожало от облегчения, колени подкосились, и он сел на пол. Пока он приходил в себя, Сальери задумчиво осматривал оружие, но стоило Моцарту чуть дернуться с места – как вновь навел на него дуло. — Стоп. Не делайте глупостей, он заряжен. — А вы… А… Ага, – пролепетал Вольфганг, растерянно отползая назад. Сальери хмыкнул: — Ко мне теперь на “вы”? Занятно. Мне нравится, но разрядить все равно придется. – Может вам… тебе… – Спасибо, сам справлюсь. Моцарт тупо кивнул и уставился в пол.  Возня с магазином заняла у него больше времени, чем хотелось бы, но, в конце концов, Сальери обнаружил кнопку для сброса магазина возле спускового крючка. Четыре пули. Ну, хоть тут не обманул. Когда он вновь взглянул на Вольфганга, тот выглядел, прямо сказать, жалко. Сальери даже решил, что слегка перестарался. Странная мысль – Моцарт ведь и сам угрожал ему не хуже – но при взгляде на его грустные глаза где-то внутри непроизвольно заворочалось сочувствие. – Ты в порядке? – спросил он быстрее, чем успел задуматься. Чуть помедлив, Моцарт поднял на него еще заплаканные глаза. Сальери решил, что сейчас его, должно быть, поправят: никакого “ты”, с чего он вообще взял, что ситуация располагает к переходу на “ты”? Но Моцарт только сказал: – Это… Правда было очень глупо. С пулями.  Голос его прозвучал опустошенно, почти бесцветно. Сальери растерянно отложил пистолет на столешницу и сел на корточки, чтобы оказаться на его уровне. Вольфганг поежился, когда он положил руку на чужое плечо. – Эй. Я бы не выстрелил в тебя. – Ну… да. Все равно глупо. Он отвернулся от взгляда и снова уставился на пол. Указательный палец обводил темные рыжие кружки на линолеуме, оставшиеся, вероятно, от ножек стула. Сальери провел ладонью по его плечу, сам не очень понимая, что чувствовать. – Я почему-то подумал, что вы совсем не разбираетесь в оружии, даже на капельку, – подал голос Моцарт. – Ну типа… Не знаете, сколько патронов бывает в магазине. Довольно самонадеянно вышло. – Я, вообще-то, и вправду не знаю. – Ну, может точно не знаете, – махнул рукой Моцарт. – Но вы же поняли… ты же понял, что в такой модели явно не десять.  – Я просто вспомнил, что ты уже стрелял сегодня. Помимо тех десяти. Вольфганг хлопнул глазами. – А. Я забыл об этом. – Сложно забыть, когда пуля пролетает возле виска. – Ой. Моцарт слегка усмехнулся. Уже более уверенно Сальери погладил его по спине и сказал: – Все нормально. Я просто хотел, чтобы ты убрал пистолет, пугать не собирался. Просто меня ошарашила беспечность. Я несколько строже отношусь к соблюдению правил. – Тяжело же вашим ученикам, – пошутил неловко Вольфганг. Сальери провел тыльной стороной ладони по его щеке, заправил волосы за ухо и серьезно проговорил: – Avete già sentito parlare del violino, ora passiamo alla violenza. (ит. Вы уже слышали о скрипке (violino), теперь перейдем к насилию (violenza)) – Ora mi chiedo se sia uno scherzo! (ит. Теперь я гадаю, шутка ли это!) – Vieni a lezione e scoprilo.  (ит. Приходите на занятие и узнаете.) Вольфганг улыбнулся и коснулся губами кончиков его пальцев. Убедившись наконец, что ему лучше, Сальери встал на ноги. Моцарт попытался подняться следом, но Сальери остановил его жестом. — Сиди. Если, конечно, мы планируем продолжать. Он поднял разряженный пистолет со стола. Ствол был еще теплым от выстрелов. Когда он обернулся, то понял, что Вольфганг послушно встал на колени. — Вы теперь будете с пистолетом? – спросил он, и тут же поморщился. – Черт, “ты”. Ты будешь, Тонио. — Хм. Если хочешь, можешь обращаться ко мне на “вы”. — Не хочу. — Как скажешь, – кивнул Сальери, протирая ствол подолом рубашки, потом чуть улыбнулся и добавил: – Вольф. Моцарт беззлобно закатил глаза и с интересом пронаблюдал за тем, как он медленно подходит ближе.  – Перед тем, как мы отвлеклись, – заговорил Сальери, – Ты мне показывал, какие впечатляющие вещи умеешь делать ртом. И я сказал, что проверил бы это на других частях тела.  Указательным пальцем он обвел нижнюю губу. Моцарт приоткрыл рот позволяя ему проникнуть глубже, но Сальери вдруг убрал руку и хитро прищурился: – Я передумал.  Выражение предвкушения на лице Вольфганга сменилось удивлением. Сальери провел по его голове, слегка сжал волосы и наклонился к его лицу. Слова слетели с губ размеренно и жестко: – Я считаю, что ты пока не заслужил. Но я бы посмотрел, как ты стараешься заслужить. Сальери поднес дуло к губам Вольфганга, и с удовольствием отметил, как на его щеках выступил возбужденный румянец. В глазах, до сих пор припухших от слез, заблестели огоньки азарта. Глядя в лицо, Вольфганг высунул язык и медленно прошёлся по металлическому корпусу пистолета от самых пальцев Сальери до чуть теплого отверстия, где сложил губы в поцелуе. Обхватив ствол губами, он двинулся вперед и назад. Сперва неглубоко, на пробу, потом чуть активнее. Когда рука Сальери зарылась в волосы, Вольфганг тихонько застонал и прикрыл глаза.  Вскоре корпус заблестел от слюны. Толчки стали реже, но глубже, старательнее. Моцарт чуть морщился, сглатывал и брал снова, иногда останавливаясь на передышки. Сальери прошептал: – Умница. Глаза Моцарта мгновенно распахнулись. Он глянул наверх, двинулся два раза, прерывисто выдохнул и отстранился. На припухших губах блестела слюна, глаза темнели двумя большими зрачками. Несколько секунд он смотрел так, будто хотел  ответить, но не нашел слов и просто смущенно облизался. Когда он снова обхватил пистолет, Сальери попробовал чуть надавить на затылок. Вольфганг воодушевленно ускорился. – Да, хорошо. Вот так. В ответ на слова он расправил плечи и вытянулся. Это было даже очаровательно. Сальери мельком глянул ниже, на его обнаженную грудь, подтянутый торс и выпирающий через ткань боксеров возбужденный член. Довольно хмыкнул.  Вольфганг вдруг резко наклонился вперед, насаживаясь ртом на пистолет до самого горла, поперхнулся, сморгнул влагу и, отстранившись, закашлялся. Сальери убрал руку с его головы. – Аккуратнее. – Ага, – бросил Вольфганг, массируя горло пальцами. – Я просто… с непривычки. Он потянулся было вновь вперед, но Сальери выхватил пистолет прямо возле его рта. – Достаточно.  – Достаточно? – непонимающе переспросил Вольфганг. – Это… потому что я подавился? Я постараюсь больше… ну… – Нет, – усмехнулся Сальери. – Все было прекрасно.  – А, – взгляд его метнулся в сторону и назад. – Хорошо. Тогда..? – Ложись на стол, – кивнул Сальери. Моцарт встал, размял ноги и медленно отошел к столу. Вид у него был растерянный, будто что-то заставило его погрузиться в мысли. – Все в порядке? – уточнил Сальери. – А? Угу. Вольфганг оглядел столешницу, обернулся, помялся на одном месте. Сальери хотел списать это на волнение, но Вольфганг вдруг залепетал себе под нос: – Я просто думал… что вы как-то подольше меня, ну… С пистолетом правда ведь не очень вышло… Вы таким сердитым выглядели…  – Ты хочешь, чтобы я наказал тебя? – громко прервал его Сальери. Моцарт пронзил его взглядом, глотнул воздуха и как-то измученно пробормотал: – Ну, не прямо наказали… – Так да или нет? Он насмешливо сложил руки на груди, ожидая ответа. Вольфганг жалостно заломил руки, тут же себя одернул, спохватившись, видимо, о своем имидже и наконец вздернул подбородок: – Да. – Ложись на стол, снимай белье, – легко отозвался Сальери. – Животом, ноги на пол. Тебе нужно будет прочно стоять.

***

Моцарт сдался.  Не было смысла делать вид, что он всё ещё управляет ситуацией. — Ты такой красивый, — протянул Сальери, проводя рукой по его спине, вызывая мурашки, нежно выламывая из Вольфганга остатки неповиновения. Не отдавая себе отчёта, Вольфганг выгнулся подобно кошке и сладко вздохнул. Да, проигрыш его ранил, но разве Моцарт не привык, что к нему относятся снисходительно? Пока что Сальери был единственным, с кем это ощущалось не ужасно, и даже приятно, и даже очень приятно, если позволить себе отдаться чувствам. — Такой красивый, и столько всего наворотил… – продолжил Сальери. – Уму непостижимо! Тебя было бы полезно начать пороть раньше.  — Но физическое насилие… — пробормотал Моцарт, по привычке цепляясь за старое, но был прерван: — Сейчас я говорю, Вольф. Помолчи, будь так любезен.  Уши вспыхнули. Моцарт прикусил язык. Ладно, ох, ладно. Пытаясь в такой ситуации качать права, он будет выглядеть ещё более жалко. Сальери нагнулся к его лицу и серьезно сказал: — Кажется, я видел в столе скотч. Если ты не можешь держать язык за зубами самостоятельно, то я помогу… Кивни, если усвоил.  Вольфганг униженно кивнул. — Прекрасно. Тогда перейдем к делу. Первый шлепок был совсем легким, даже игривым, но все же пустил по телу холодные иголочки удовольствия. Психологическое ощущение было невероятным, в чем Вольфганг с трудом, но все же себе признался. — Сильнее? — спросил Сальери. Черт, а ведь ему нужно отвечать.  Вольфганг набрал воздуха в лёгкие и быстро кивнул. Три бодрых громких шлепка оставили после себя легкое онемение и наверняка раскрасили кожу. Моцарт с трудом поборол желание потереть ягодицы.  — Так нормально? — раздалось сзади. — Смотри, есть ещё ремень. Хочешь попробовать?  Хочешь? Хочешь? Обращение на «ты» подергивало нервы: желание силой добиться почтения уже давно уступило место приторному трепету. Моцарт почувствовал, как сердце бьется прямо в горле, заглушая все мысли.  — Скажи, если да. Моцарт сглотнул. Он представил, как Сальери, гремя пряжкой, достает из брюк свой кожаный ремень, шлепает им громко в воздухе, примеряется и оставляет на коже длинный красный след; как повторяет удары, пока Вольфганг не начнет хныкать, и затем ещё немного — медленнее и под счёт; как поглаживает воспаленную кожу и слегка хлопает ладонью, потому что вздрагивания Вольфганга его забавляют; как дверь в комнату вдруг открывается и… — Ну, в таком случае продолжим с… – Да. Последовала неловкая пауза, а затем Моцарт услышал в голосе улыбку: — О, как скажешь. Зашуршала ткань, и спустя пару мгновений по его спине заскользило что-то жесткое. Когда оно дошло до бедер, Сальери размахнулся и шлёпнул как прошлый раз: сперва легонько, а затем трижды до звонкой боли. Моцарт не сдержался и издал тихое “х-ха”: ремень бил по меньшей площади и ощущался куда ярче.  — Больно? Он кивнул. — Хорошо. Тогда выбери сам, чем мне тебя наказывать. Можешь говорить. Сальери будто специально вытягивал из него наружу весь этот стыд. А самое ужасное — Вольфгангу это нравилось. Моцарт неуверенно пожал плечами и спустя секунду услышал серьезное: — Если я предлагаю тебе говорить, то мне нужно, чтобы ты не молчал. Скажи вслух, будь добр.  — Не знаю, без разницы, — пробормотал Моцарт сипло. Сальери хмыкнул: — Я думал, теперь ты постараешься быть со мной честным.  Вольфганг закрыл глаза и досчитал до пяти, прежде чем себя пересилить: — …ремень. — Вот и умница. Тридцать ударов, думаю, хватит. Или ты хочешь больше? Он неуверенно качнул головой, плохо понимая, что из себя представляют эти тридцать ударов: у него пока было только три.  Сальери молчал. Догадавшись, чего от него хотят, Моцарт ответил вслух: — Я правда не знаю.  — Если хочешь мне мнение, то ты сможешь выдержать и больше. До сорока спокойно. Я всегда аккуратен в первый раз, не переживай о синяках. О том, что могут остаться синяки Вольфганг вообще не думал, но деликатное уточнение Сальери его немного приободрило. — Сорок пять. — Амбициозно. Внутри все потеплело, когда Моцарт услышал в голосе улыбку. Ладно, что ж… он просто постарается быть послушным. Это будет маленькая слабость, небольшой кинк, о котором никто не узнает. Предвкушение напополам с волнением свернуло внутренности в тугой комок. Вольфганг сглотнул. Первый шлепок вспыхнул покалывающими иголочками, за ним еще один и еще. Сальери чередовал стороны, целился то выше, то ниже, не давая привыкнуть к одной последовательности. К десятому удару горела уже вся кожа. Когда шлепки начали покрывать друг друга по второму кругу, Вольфганг уткнулся лицом в сгиб локтя и перестал сдерживать стоны. Было больно, но отчего-то очень хорошо, будто так и надо.  Вольфганг думал, что скажет Сальери о нем, как воспримет, похвалит ли выдержку. Его переполняло желание растянуться перед Антонио до полной беззащитности, быть обнаженным и доступным, позволить делать с собой все, что захочется… потому что Сальери точно знал, что ему нужно.  Даже сам Моцарт этого не знал.  — Двадцать, — выдохнул Сальери. — Умница. Разведи ноги пошире. Моцарт сделал небольшой шаг в сторону и, спустя мгновение, почувствовал, как его гладят по внутренней стороне бедра, поднимаясь до пылающих ягодиц. Ладонь приятно холодила кожу, дразняще разводила ягодицы, сжимала…  Неожиданно по заднице прилетел размашистый шлепок. От неожиданности Вольфганг чуть вскрикнул. — Этот не в счет, — усмехнулся Сальери. — Подарок от заведения. Моцарт набрал воздуха, чтобы как-то отреагировать, но Сальери его прервал вторым шлепком и прошептал: — Тш-ш-ш. Неужели, устал? Это даже не половина. Ладонь приятно огладила его до самых бедер. Моцарт задумался, возможно ли попросить погладить его подольше — не потому что устал, а потому что это было слишком хорошо. Тело Сальери было приятным, прикосновения, запах, голос, манера речи… Черт, наверное, не стоило так вовлекаться, но ему хотелось слишком сильно, чтобы совладать с желанием. Несмотря на ласку, новые удары оказались даже более болезненными. Еще десять Вольфганг стонал, прикусив щеки, чтобы не срываться на крик.  Потом Сальери остановился. Он провел ладонью, щекотно прикасаясь пальцами между ягодиц, чуть помассировал, надавил... Моцарт вздрогнул и обернулся. — Просто напоминаю, что ждет тебя после, — сказал Сальери, поймав его взгляд. — Соберись. Ты ведь понимаешь, что заслужил куда больше сорока пяти. Вытерпи хотя бы это.  Больше сдерживаться сил не было: Вольфганг хрипло вскрикивал, двигая бедрами и пытаясь подставиться под удар местом, которое пылает меньше всего. Конечно же, это не работало. Он легко представлял Сальери, с хитрым выражением лица подбирающего угол удара, чтобы проучить его за попытки увернуться. Он мог. Это злило, но куда больше — возбуждало. Когда Сальери вновь убрал ремень, Моцарт уже почти всхлипывал.  — Ты попросил еще пять, — напомнил он безразлично. — Справишься, или закончим? — Вы сказали, что сорок будет не больно! — Такого я не говорил. Я лишь сказал, что ты выдержишь. К тому же, ты можешь просто попросить, и я остановлюсь. Если тебе не нравится. Он спустился сложенным пополам ремнем между ног и поддел вставший член, будто напоминая: нравится, еще как. Вольфганг вздохнул. — Ты можешь, если захочешь, — добавил Сальери мягче. — Но я не буду заставлять. Если тебе кажется, что ты откусил больше, чем можешь проглотить… То остановимся на сорока.  Моцарт закрыл глаза и тяжело выдохнул: — Нет. — Еще пять?  — Да. — Может десять? Будет очень славно, если у тебя получится. Я буду впечатлен. Желание согласиться укололо его почти физически. Моцарт страдальчески сморщится и простонал: — Сальери, пожалуйста… только пять.  — Ладно. Ты знаешь свой предел лучше меня.  Оставшиеся шлепки он выдержал  с достоинством (и жалобными вскрикиваниями), даже несмотря на то, что Сальери замахивался сильнее. Последний удар вызвал такой прилив эмоций, что захотелось всласть расплакаться. Вольфганг попытался сглотнуть непрошенную влагу и вытер лицо. Ощущение лёгкого разочарования в себе мешалось в голове с удовольствием: он мог и больше, он мог вообще не находится в этой унизительной ситуации, он мог сохранять профессионализм, мог поступить более правильно, в тот момент, когда только-только… Антонио нагнулся и поцеловал его в плечо. Мысли замерли. — Ты молодец, — прошептал он на ухо, и тело ответило неясным теплом.  — Я… эм, я смог бы лучше. Больше, — попытался оправдываться Моцарт. — Все прекрасно. Я просто подтрунивал, — Сальери усмехнулся. — Ты выдержал очень много для первого раза, молодец.  Моцарт посмотрел на него, надеясь, что благодарность читается в глазах. Вслух благодарить за такое пока что было выше его сил.

***

Смазка нашлась в ящике стола, а вот презервативы Сальери достал собственные. Вышло почти по-джентельменски. Голова болела от возбуждения, щеки пылали, а Сальери будто нарочно не спешил. Пальцы в прохладной смазке прикоснулись между ягодиц, провели влажную линию, слегка надавили… Он спросил тихо, почти ласково: — Ты пробовал что-то такое раньше? Моцарт растерянно моргнул. — Я же... Я же говорил — у меня никого не было в этом плане. — Я имел в виду, сам. — А. Ну, немного… Сальери склонился над его ухом, кожу пощекотало теплое дыхание. — И что значит это "немного"?  — Просто пальцами. В ванной. — Чего-то покрупнее не было? — Было, — заставил себя ответить Моцарт. — Не... Не получилось. Он не увидел, но физически почувствовал, как Сальери улыбнулся и заправил прядь волос ему за ухо. От этой снисходительной ласки по телу разлилось стыдливое удовольствие.  Один из пальцев надавил чуть сильнее и проник внутрь. Вольфганг шумно выдохнул. — Больно? — удивился Сальери. — Нет. Просто... Он посмотрел вбок и встретился с глубокими черными глазами, рассматривающими его лицо. Язык будто прилип к небу. Он чувствовал Тонио в себе, глядя прямо ему в глаза. — Просто что? — спросил Сальери, параллельно двигая пальцем. От смущения Вольфганг машинально попытался свести бедра, но Сальери, все так же не отрываясь от него, сделал замечание: — Нет, вернись.  — Просто затекло... — Уже? Ты на коленях простоял дольше.  — Да, но... Ладно, — сдался Вольфганг. — Да. Сейчас. Моцарт неловко переступил с ноги на ногу. Сальери кивнул: — Хорошо. Стой так.  Он осторожно ввел второй палец, и это было уже куда ощутимее. Моцарт ткнулся лбом в стол, чтобы не видеть его лица. — У тебя получится принять больше парочки пальцев. Мы над этим поработаем. Все свело, будто он спрыгнул с большой высоты. Вольфганг невнятно промычал что-то, борясь с желанием двинуться навстречу и насадиться до самого основания. Тело горело, возбуждение мешало мыслить, а Сальери невозмутимо смотрел в глаза, медленно трахая своими красивыми пальцами. — Все в порядке? — Да, просто... — Моцарт оторвал лицо от столешницы и заставил себя встретиться с чужим взглядом: — Неловко очень.  — Я знаю, — сказал Сальери. — Но мне нравится, как ты себя пересиливаешь. — Правда?  — Да. Люблю старательных учеников.  При этих словах Вольфганг попытался сохранить невозмутимое лицо, но взгляд его забегал, и Сальери мягко рассмеялся: — Тебе нравится, когда я так говорю! Смысла нет скрывать, это слишком заметно. — Ага, — выдохнул Моцарт. Мир вокруг плыл от возбуждения. Больше всего Вольфганг хотел, чтобы Сальери обхватил его руками, прижался всем телом, обнял каждой клеточкой и не переставал шептать свои дурацкие возбуждающие слова.  — Мне кажется, тебя на многое хватит, если найти подход, — мурлыкнул Сальери, будто услышав его мысли. — Сейчас главное расслабиться, остальное можешь доверить мне. Договорились? — Уху, — простонал Моцарт. — Умница.  Вторая рука Сальери переместилась ему под грудь. Пальцы обвели и ущипнули сосок. Болезненно-приятное ощущение прострелило через все тело, Вольфганг выгнулся в спине — Прекрасно, — прошептал Сальери. — Здесь остановимся подробнее.  Непонятно было, мучит он так, или действительно заботится. Сальери тер, гладил, оттягивал пальцами, заставляя Вольфганга невольно выгибаться. Вторая рука невозмутимо продолжала его брать, иногда поглаживая изнутри. От этих двойных касаний жар распалялся так, что было трудно не скулить. — Да. Вот так. Очень хорошо.  Когда он почувствовал третий палец, то испуганно напрягся. Сальери легонько шлёпнул ладонью и сказал: — Если ты хочешь, чтобы я вошёл, тебе нужно расслабиться. — Я стараюсь, — измученно выдохнул Моцарт. — Что ж, нужно стараться лучше, — заметил Сальери.  Рука, лежавшая между ягодиц, переместилась ниже и обхватила член. Вольфганг застонал, плотно сжав губы. С какого момента его телом можно так вольно распоряжаться? С каких пор он не препятствует? Всего в пару движений Сальери довел его до грани, а затем остановился и продолжил: — В первый раз всегда страшно расслабиться. Но ты ведь хочешь сегодня кончить, верно? Достаточная мотивация? Моцарт захлебнулся каким-то возмущенным восклицанием и попытался толкнуться в кулак сам, но Сальери одернул руку. — Чш-чш-чш. Не жульничай. Хочешь кончить — расставляй шире ножки и работай. — Сука… — прошептал Вольфганг, чувствуя, как возбуждение накатывает с новой силой. Сальери выгнул бровь: — Что за слова? — Простите… не сдержался. — Я уже выносил предупреждение. Вольфганг это помнил, и очень хорошо. Кивок вышел почти обречённым. – Вот и замечательно. Не двигайся, я достану скотч. Вот так просто, без всяких обсуждений, прочная серая изолента забрала у него возможность говорить, и лишь тогда Вольфганг в полной мере осознал, в каком уязвимом положении находится.  Нервный вдох донес до него слабый клеевой запах. – Мне нужно будет знать, если стоит остановиться, – сказал Сальери, задумчиво проводя пальцем от талии до ямочки над ягодицами. – Будь так любезен, придумай какой-нибудь сигнал.  Моцарт тяжело вздохнул, и Сальери, по-своему интерпретировав этот вздох, слегка похлопал его по бедру: – Ну-ну. Хорошие мальчики беспокоятся о своей безопасности.  Отвратительно.  Моцарт почувствовал, как краска приливает к щекам, чуть кашлянул, обозначая начало звука, и несколько раз коротко промычал. Сальери остался доволен. – Прекрасно, с этим разобрались. Теперь сделай мне приятно и разведи руками ягодицы.  Спокойно. Просто довериться процессу. — И не убирай руки, пока я не скажу, – серьезно проговорил Сальери. – Если я увижу, что ты пытаешься себе помочь – будешь наказан.  Вольфганг измученно кивнул. Третий палец медленно втиснулся внутрь. Вольфганг вздрогнул, но силой заставил себя расслабиться, чтобы боль исчезла. Сальери одобрительно улыбнулся, опаляя словами: — Очень хорошо, так и держись. Просто умница. Я польщён, как сильно тебе нравится, когда я внутри.  Он погрузил пальцы до упора и едва слышно протянул: — Вот та-ак, да. Моцарт застонал. Сальери тут же остановился и уточнил: — Больно? Мне перестать? Вольфганг помотал головой. Было прекрасно. Будто оправдывая свою поспешную панику, Сальери сказал: – Ты так сладко стонешь, что я боюсь переборщить. Хорошо, что тебе нравится.  Вольфганг согласно промычал.  Эта нежная пытка продлилась ещё несколько минут... или, возможно, целые часы? Потому что счёт времени Моцарт потерял. Когда пальцы Сальери выскользнули из него, сзади послышалось какое-то действие. Зашелестел картон, скрипнула упаковка. Вольфганг учуял запах смазки и обернулся. Сальери вопросительно поднял брови. Вольфганг с нарастающим волнением отвернулся обратно.  Ладони Сальери легли на бедра прямо поверх его рук – теплые и уверенные. Ещё несколько секунд он позволил себе потянуть время, дразня Вольфганга ощущением члена, то скользящего между ягодиц, то упирающегося неподвижно... Почувствовав его внутри, Моцарт застонал. Не от боли, скорее, от эмоций, и ударившего как хлыст удовольствия. Он думал, что Сальери будет двигаться нарочно медленно, но тот, удостоверившись, что Вольфганг нормально себя чувствует, сразу же ускорился.  В темпе чувствовалось плохо сдерживаемое нетерпение, и от этой мысли Вольфгангу стало неожиданно хорошо. В такт толчкам он прерывисто застонал, и тут же услышал хриплый, углубившийся выдох Сальери, почувствовал в волосах руку. Его голову чуть оттянули назад. Сальери прошептал: —Да. Это очень правильные звуки. Ответить он не мог. Ноги дрожали, дыхание сбилось, и все, на что был способен его мозг сейчас, это выдавливать бесцельные, приглушенные скотчем стоны, построенные под ритм его качков. Сальери продолжал перебирать волосы и медитативно говорить:  — Ты умница, такой умница сегодня. Стараешься, это заметно. Так глубоко меня принял — очень хорошо.  Блять. Вольфганг всхлипнул. Жар начал сворачиваться тугим, болезненным узлом, не находящим выхода. Толчки отзывались пульсацией во всем теле, он почти не мог дышать, постоянно переключаясь между задержанием дыхания и свистящими, отчаянными вдохами. Рука Сальери обхватила член, и Моцарт понял, что навряд ли протянет дольше. Он кончил оглушительно, чувствуя, как холодное онемение подкашивает колени. Сальери вышел, чуть придержал его, помогая устойчивее опереться на стол. Через стучащую в ушах кровь было слышно, как он сам, отстранившись назад, восстанавливает дыхание. Вольфганг обернулся посмотреть и... Чужая ладонь внезапно легла на спину, возвращая его назад, провела по влажной от пота коже и небрежно огладила ягодицы. Продолжая шумно дышать, Сальери скользнул пальцами ниже, коснулся распаленных мышц. Вольфганг сглотнул вопрос. Пальцы Сальери мягко вошли внутрь, и Вольфганг выгнулся в спине. Все внутри пульсировало в послеоргазменной чувствительности, и даже слабые, ленивые движения пальцев заставили его тихонько простонать. – Мне так нравится, – выдохнул наконец Сальери, нарушая тишину, – как ты выглядишь… как ты ощущаешься растраханным. Так естественно.  Вольфганг зажмурился. Эмоции, переполнявшие его на пике, теперь грозили выплеснуться наружу, и как бы ему не хотелось – нельзя было допустить, чтобы Сальери видел, как он опять плачет.  Потом Моцарт всхлипнул. – Знаешь, – сказал Сальери, медленно двигая пальцами и как будто не замечая прокатывающиеся вслед за каждым движением судороги. – Такой… горячий. И раскрытый.  Слеза упала на стол. Блять, так всегда. Если он уже перешёл эту границу сегодня, то заплачет снова, как влюбленный девственник или вроде того – унизительно. Последовавший следом стон прозвучал жалко. Из-за заклеенного рта и всех этих нелепых эмоций стало тяжело дышать. – Хочется дать тебе больше. Продлить этот момент. Вольфганг втянул носом воздух и почувствовал с разочарованием, как Сальери отстранился. Прохладная пустота закрутилась в теле немного ниже живота. Он машинально вздернул выше бедра, понял, что только что сделал, и стыдливо уткнулся в стол лицом.  Вторая слеза сморгнулась вниз. Надо было вставать, снимать этот чертов скотч, решать вопросы, возвращаться к нормальному порядку вещей… Но Сальери пока не говорил об этом, и его молчание, это маленькое глупое оправдание, защищало Моцарта от необходимости что-то предпринимать.  Вольфганг услышал, как он выбросил в мусорку презерватив, как отошел (далеко, туда, где его тепло уже не ощущалось), как расстегнул сумку… ..как распаковал ещё одну упаковку. От проснувшегося в груди голодного ликования стало так плохо и хорошо одновременно, что Вольфганг решил никогда не поднимать лица от стола. Никогда. Ни за что. Если он встретится взглядом с Сальери прямо сейчас, то, должно быть, умрет прямо на месте.  Вернувшись обратно, Сальери хлопнул его по заднице. — Ты знаешь, что мы ещё не закончили, верно? Вольфганг гнусаво промычал что-то невразумительное. А затем все тело похолодело, потому что Сальери сказал: – Перевернись.  Моцарт замер на месте. Сальери подождал несколько секунд, затем наклонился ближе. – Вольф? Я жду. Твердость в его голосе смягчилась, уступая место чему-то ещё. Вольфганг издал какой-то слабый жалобный звук и все же заставил себя перекатиться на спину. Он чувствовал, что Сальери смотрит, видит его лицо, взмокшие волосы, красные глаза… от внимания бросало в жар. Вольфганг был уверен, что услышит что-то насмешливое в ответ, но неожиданно Сальери тихо уточнил: – Все в порядке, мы продолжаем? Черные, глубокие как бездна глаза тут же приковали его взгляд, не успел Моцарт даже пискнуть. Он быстро кивнул, и потом ещё раз, активнее, надеясь развеять сомнения. Сальери кивнул в ответ, кашлянул и продолжил с прежней уверенностью: – Хочу взять тебя ещё раз. И видеть твое лицо, когда ты кончишь. Сам, просто от проникновения.  Моцарт моргнул. Надо же, всего пару часов назад он даже предположить не мог, что губы Сальери могут складываться в такие слова.  От нависшего сверху чужого тела шел жар. Их животы трогательно соприкоснулись, бедра Сальери упёрлись в его собственные. Он коснулся губами слоя скотча и пробормотал: – Если постараешься для меня, я его сниму. Вольфганг развел подрагивающие бедра и закрыл глаза. Он изогнулся в спине, когда Сальери вошёл – легко, одним толчком и сразу на всю длину – и тут же ощутил, как крепкие руки сильнее прижали его плечи к столешнице. Губы прикоснулись к виску и щекотно задвигались: – Тебе очень идёт, когда тебя трахают. Правда.  Сильный толчок выбил из Вольфганга надрывный, влажный стон.  С трудом управляя телом, Вольфганг попытался сложить ноги на пояснице Сальери. Тот мгновенно все понял, подхватил его под колени и закинул ноги прямо на плечи, сгибая почти пополам. Моцарт испуганно ахнул.  – Так будет удобнее, tesoro.  Медленные размеренные толчки отзывались болезненным, перенасыщенным удовольствием. Сальери всем телом прижимал его к столу, смотрел в глаза, держал за плечи. Собственный член тёрся о живот, пачкаясь смазкой, пульсируя от необходимости разрядки. Вольфгангу оставалось разве что сжимать коленями шею Сальери и возбуждённо всхлипывать. Когда звуки стали совсем уж жалкими, Сальери прошептал: – Что мне нужно сказать, чтобы ты кончил, м? Вольфганг посмотрел на него, отчаянно изогнув брови. Сальери хмыкнул: – Что тебе нравится? Мне нужно тебя похвалить? Сказать, какой ты жаркий и тесный? От возбуждения свело бедра. Сальери бегло коснулся его члена и тут же одернул руку: – Как же у тебя стоит на слова. С тобой тут вообще разговаривают? Новый толчок был интенсивнее прошлых. Вольфганг захныкал и почувствовал, как Сальери улыбается. – Та-ак. Мне ускориться? Это было невыносимо, но Вольфганг быстро покивал – он должен был кончить во второй раз. Издевающимся тоном Сальери уточнил: – Точно? Тебе точно это нужно? Вольфганг снова кивнул, чувствуя, как слезы скатываются по вискам двумя мокрыми дорожками. Сальери подумал несколько секунд, но темп не изменил. Хотелось завыть, когда он протянул, сдерживая веселье: – Я ведь достаточно интенсивен. И ты все равно хочешь, чтобы я брал тебя сильнее? Сука. Он издевается. Тянет время, вытаскивает из него мольбы, когда Вольфганг даже слова сказать не может! Моцарт униженно кивнул. – Вау. Ты совсем изголодался, да? Он бы вырвал Сальери язык своими руками, прострелил обе ноги, посадил на цепь и оставил без еды на два дня. Он бы, блять, это сделал.  Вольфганг поджал колени, гнусаво промычал “угу” и всхлипнул. Сальери возбуждённо выдохнул и наконец ускорился.  Мысли испарились из головы, осталось только одно натянутое как струна ожидание, опасно балансирующее на грани кульминации, но не позволяющее ее перешагнуть. Вольфганг растворился в ощущениях, позволил им вести вперёд разума. Его одновременно терзало удовольствие и неудовлетворение, и Моцарт не пытался ничего с этим сделать, среагировать, исправить – только чувствовал, и все.  Сальери наклонился и слизнул влагу с его шеи, а затем произнес: — Ты молодец, Вольф. Хорошо, что ты понимаешь, как сильно ты в этом нуждаешься. Ты очень хорошо понимаешь, да? Он уловил вопросительную интонацию и быстро кивнул. — Я вижу как тебе это нужно. С тобой обычно не так разговаривают, да? Вверяют ответственность, ждут каких-то решений… Он приостановился и провел ладонью по влажному от пота животу. От наступившей судороги Моцарт сжался на члене и тихонько пискнул. Сальери надавил ладонью, вжимаясь в него сильнее и прохрипел на ухо: — Но тебе, избалованному мальчику, полезно совсем другое. Рад, что ты это понимаешь. Рука его поднялась к члену и вновь провела по животу, размазывая влагу и липкую смазку. — Ты уже близко. Давай, будь умницей. Кончишь без рук для меня? Вольфганг был бы рад. Но все это походило на бесконечное, изнурительное шествие на грани. Сальери промолчал несколько толчков и устало усмехнулся: — Тебя поддержать нужно?  Ладонь переместилась на член и обхватила его — некрепко, лишь обозначая присутствие. Внутри что-то сладко надорвалась и Моцарт со стоном кончил. Сальери сделал несколько заключительных толчков и замер, устало восстанавливая дыхание. — Хороший мальчик, — прошептал он, убирая со лба взмокшие пряди.  Тело обессиленно распласталось на столе. Вольфганг втянул носом воздух, прижал к себе колени и закрыл глаза. Нега ещё растекалась по мышцам, сердце бешено билось, в голове стоял туман.  Понемногу начали возвращаться мысли. Сперва он почувствовал, как Сальери отклеил со рта скотч, потом осознал, что все это время чужая рука гладит его по спине. Затем – к счастью, в этот момент голова включилась достаточно – он ощутил на губах поцелуй. Мягкий, прохладный, слегка отдающий остатками клея… но все же очень, очень нежный. От подобной нежности сердце болезненно сжалось. Вольфганг притянул колени ближе к груди.  – Все в порядке? – спросил Сальери. Вольфганг не ответил. Всхлипывания стали громче, как он ни пытался себя контролировать.  – Эй… – пробормотал Сальери, деликатно приобнимая его рукой и двигаясь ближе, – Вольф. Вольфганг. Все хорошо. Ты был чудесен. – Я… знаю, – гнусаво ответил Моцарт. Сальери слегка усмехнулся. – Конечно, ты знаешь. Просто эмоции, да?  Его рука легла на колено поверх руки Моцарта, пальцы мягко переплелись. – Такое бывает. У меня один раз вообще… – Стой, – перебил Вольфганг, и Сальери замолчал.  Моцарт пошевелился и неловко сел на стол нормально, чтобы взглянуть ему в глаза. Сальери смотрел на него, чуть склонив голову, будто пытаясь угадать следующую мысль.  – Я хотел сказать… знаешь… Ты же просто… Новые слезы подступили к глазам, когда он попытался сформулировать предложение. Черт возьми, блять, он никогда раньше так не плакал, не при других людях, не так надрывно, что за хрень… – В общем, э-э… Спасибо. Я от некоторых своих близких, кажется…  Нет, это слишком жалко. Вольфганг мотнул головой и снова заговорил: – Я не понимаю, как ты в такой ситуации продолжаешь вести себя так… утверждающе. Наверное, я и сам... ну, ты понял. – Я не понял, – мотнул головой Сальери. – Можешь, пожалуйста, закончить мысль? Вольфганг шумно выдохнул. – Вот даже сейчас… Как ты, блять..? Ты просто делаешь все, что ты хочешь! И почему-то это выглядит не как прихоть. Ты знаешь, чего ты хочешь, и не боишься это делать и говорить. – Это неправда. Я очень боюсь. Когда меня сюда только приволокли, я думал – умру от сердечного приступа. – И чем все кончилось... Сальери развел руками. – Могло кончиться иначе. Не любой вопрос, знаешь ли, можно решить одним убедительным тоном. Мне просто повезло попасть к тебе. Фраза больно ударила. Сальери, заметив изменения на чужом лице, добавил: – Это не укол в твою сторону. Наоборот. – Ага… Моцарт вытер лицо руками, надеясь, что скоро придет в себя хотя бы внешне и уставился вниз. Что бы Сальери не говорил, как бы не пытался его подбодрить, но факт оставался фактом: он не справился. Повел себя как дурак, закомплексованный дурак, еще легкомысленный, самовлюбленный… Он зажмурился, выгоняя из головы слова, звучащие чужими голосами. Хотелось хотя бы сейчас сделать что-то правильное, обдуманное. Правильнее всего было бы, конечно, закончить работу: запугать Сальери или получить на него компромат. Вольфганг поморщился.  Он представил, как одевается и заявляет сейчас Сальери, что будет его пытать. Даже в мыслях это выглядело нелепо.  Моцарт вздохнул. – Слушай, Антонио. Обещай… “Обещай, что не будешь смеяться”, – ха, ну уж нет, он не настолько безнадежен. Вольфганг вздохнул. – Обещай, что об этом никто не узнает.  – Конечно. Мне некому… – Да помолчи! – раздраженно прервал его Вольфганг, – Не об этом. Он встал и отошел к шкафу, чувствуя себя стесненным из-за наготы. Смешно! Было бы перед кем стесняться. Щелкнул ключ, со скрипом отперлась дверь. На нижней полке, как и ожидалось, нашелся небольшой металлический суднучок, а в нем – плотная пачка купюр, перетянутая канцелярской резинкой. – Тут должно быть восемьсот тысяч, – сказал Вольфганг, не оборачиваясь. – Это только часть. Я… вообще, не знаю, на что копил. Думал, поступлю в консерваторию, но тут уже явно больше, а я даже музыкалку не окончил, так что… Он замолчал, ожидая, что Сальери вот-вот что-то скажет, но ответа не последовало. Тогда Вольфганг выдохнул и, стараясь звучать как можно увереннее, закончил: – Если ты вернешь хотя бы часть долга, тебя отправят снова ко мне, а не к кому-нибудь посерьезнее. Потом… постараюсь с другими деньгами помочь. Частично. Четырех миллионов у меня не наберется. Но… Чем смогу. Это неправильно, наверное, и мне уж точно серьезно прилетит, если кто-то узнает. Просто… Ай, я не знаю. Я просто так хочу. Это мое решение, понятно? Вольфганг не выдержал и обернулся. Он обнаружил Сальери сидящим на металлическом стуле со скрещенными за спиной руками – на манер наручников. Моцарт растерялся. – Ты что делаешь? – Мне кажется, это было твое самое ответственное и самоутверждающее решение за сегодня, – ответил Сальери. – Так что – подчиняюсь твоему авторитету. Вольфганг замер на мгновение. Внутри всколыхнулась странная смесь эмоций, начиная благодарностью и заканчивая каким-то щемящим удовольствием от дурачества Антонио. Он склонил голову и рассмеялся: – Боже, ты очаровательный! Мысль, возникшая в голове во время паузы дозрела до конца, и, пока волнение не заставило ее исчезнуть восвояси, Вольфганг выпалил: – Я тут подумал, может у тебя есть… Э-э... В ответ на заминку Сальери обернулся: – Свободные окна для занятий? Есть. – О. – Я угадал? Моцарт помялся и нехотя признал: – Да. – Прекрасно. Я боялся не угадать... Ну, фортепиано и второй инструмент на выбор. Понедельник-среда-пятница после пяти, по желанию можем перенести на утро воскресенья. Цена… на твое усмотрение. – На мое усмотрение? – улыбнулся Вольфганг. – Думаю, это будет выше, чем я сам осмелюсь попросить. Они встретились взглядами, и в груди возникло какое-то странное, неизведанное тепло. Моцарт уточнил: – Мне нужно будет обращаться на “вы”? Сальери кашлянул. – Я думал, мы планируем заниматься музыкой. – Я это и имел в виду! – взвился Моцарт. – Во время занятий. Типа, этикет и все такое! Почему ты вообще решил, что я буду… Фу. – Хорошо, –  рассмеялся Сальери, глядя на его скривившееся лицо. – Я понял. Давай на "ты". – Договорились. Темнота за окном медленно рассеивалась. Первые лучи солнца щекотали горизонт, и тот смущенно алел, скрывая луну. По пустой загородной трассе мчалась машина с затонированными стеклами, и если бы какому-нибудь студенту консерватории довелось оказаться в тот момент неподалеку, то он бы с удивлением узнал второй концерт Рахманинова, звучащий в салоне на полной громкости.