Голос, который я узнаю среди всех монстров

Дерри, штат Мэн. Сентябрь 1989 года. Майк Уилер не планировал здесь останавливаться. Вообще-то у него не было никакого плана. Была Тойота 1984 года с одним работающим дворником, коричневый чемодан с вещами, двести семьдесят три доллара в конверте («на чёрный день», как сказала Карен, когда он уезжал, и даже не спросила, куда) и ощущение, что если он не сбежит из Хоукинса прямо сейчас, то его грудная клетка треснет изнутри. Хоукинс после всего стал неправильным. Не потому что там были монстры — нет, с монстрами он научился жить. А потому что никого из тех, ради кого он готов был идти в Изнанку, там больше не было. Одиннадцать уехала к Кали ещё в мае. Лукас тренировал баскетбольную команду в Индианаполисе и звонил раз в месяц. Уилл переехал с Джойс и Джонатаном в какой-то штат, название которого Майк каждый раз забывал, а потом стыдился переспрашивать. Макс всё ещё была в городе, но она смотрела на Майка так, будто он напоминал ей о Билли, и он перестал приходить. Родители вообще не заметили бы его исчезновения, если бы он не оставил записку на кухонном столе. «Поехал подумать. Возможно, когда-нибудь вернусь». Тед Уилер, скорее всего, решил, что речь о чём-то вроде каникул. Карен, возможно, всплакнула в ванной. А может, и нет. Майк проехал четыре штата за двое суток. Спал в машине на парковках у заправок. Не включал радио, потому что там играло то, что напоминало о школе, о танцах, о нормальной жизни, которой у него никогда не было. Смотрел на дорогу и думал о том, что девятнадцать лет — это, наверное, слишком рано, чтобы чувствовать себя настолько старым. Он свернул в Дерри потому, что у него заканчивался бензин, а следующая заправка по карте была через тридцать миль. Просто случайность. Просто маленькая точка на ничейной земле между штатами, где можно перевести дух. Он въехал в город в семь вечера, когда небо было цвета старого апельсина, а единственный свет исходил от вывески мотеля «Сосны» и видеопроката напротив. Майк взял номер — дешёвый, с ободранными обоями и запахом хлорки. Заплатил за неделю. Съел упаковку печенья из автомата. Лёг на скрипучую кровать и понял, что не может заснуть. Это было не то чтобы новостью. Он не спал нормально с лета, когда видел, как Хоппер исчезает в ослепительной вспышке, а Одиннадцать кричит так, что у Майка до сих пор закладывает уши, когда он вспоминает этот звук. Врачи говорили про «посттравматический синдром». Лучший друг Уилл говорил про «тебе нужно с кем-то поговорить». Майк говорил «я в порядке» до тех пор, пока не перестал в это верить. В час ночи он сдался. Натянул джинсы поверх пижамных штанов (потому что раздеваться до конца для сна казалось бессмысленным — всё равно не спать) и вышел на улицу. Ночь в Дерри была странной. Не как в Хоукинсе — там темнота пахла сыростью и соснами, а здесь она пахла старым кинотеатром и чем-то сладковатым, будто кто-то разлил сироп попкорна. Небо было чистое, звёзды — слишком яркие для сентября. И тишина. Не та пустая тишина, когда просто нет звуков, а та, когда кажется, что кто-то специально нажал на паузу. Майк сел на бетонное крыльцо перед своей комнатой. Обхватил колени руками. Достал блокнот — тот самый, в кожаном переплёте, куда он записывал всё, что знал об Изнанке, о Росомахе, о порталах. С тех пор как закрылись Врата, новых данных не появлялось, но он всё равно перечитывал старые страницы по ночам. Это успокаивало. Когда всё вокруг ненадёжно и разваливается, хотя бы наука и схемы остаются прежними. Он не заметил, как прошло два часа. Разбудила его не мысль и не кошмар — а чьи-то ноги, запнувшиеся о его вытянутые ступни, громкое «во имя Отца и Сына и…» и звук падения, как будто в мокрый бетон шлёпнулся мешок с картошкой, только этот мешок ещё и ругался. — Чёрт. Чёрт-чёрт-чёрт. Проклятые пешеходы без светоотражающих жилетов. Майк моргнул. На земле перед ним, раскинув руки в стороны, лежал парень. Примерно его возраста. В джинсовой куртке, надетой поверх клетчатой рубашки, и в очках с толстой оправой, которые съехали набок. Волосы — тёмные и кудрявые, как у героя дешёвого любовного романа, только мокрые. И в луже. Он только что рухнул в огромную лужу, которая явно появилась здесь ниоткуда, потому что днём Майк её не видел. Парень приподнялся на локтях, поправил очки и уставился на Майка. — Ну привет, — сказал он голосом, в котором смешались усталость, раздражение и, как ни странно, какое-то почти искреннее любопытство. — Ты всегда разлагаешь атмосферу в полном мраке, или у тебя фаза вампира? Майк не ответил. Он смотрел на мокрую куртку, на капли, стекающие по стёклам очков, и в его голове почему-то не было ни одной умной мысли. — Проверяю, — продолжил парень, поднимаясь и отряхиваясь. Лужа, судя по всему, была глубокой — его кроссовки хлюпнули, как две лягушки. — Есть теория, что вампиры не отражаются в лужах. Ты отражаешься. Значит, нет. Либо я идиот, либо тебе просто нравится сидеть на бетоне в три часа ночи и выглядеть так, будто тебя только что бросили на алтаре. Майк открыл рот. — Я… я просто не спал. — О, — парень кивнул с таким видом, будто это было исчерпывающее объяснение всей его жизни. — Тоже вариант. Кофе хочешь? — Что? — Кофе. У меня есть тот ужасный растворимый. По вкусу напоминает сгоревший Хеллоуин, но он горячий и в нём есть кофеин. Два из двух качеств, которые мне нужны, чтобы не вскрыть себе вены пластиковой картой. — Он уже шёл в сторону трейлера — Майк только сейчас заметил ржавую металлическую коробку за деревьями, в паре метров от мотеля. — Идёшь или продолжишь тут ваять скульптуру «Задумчивый подросток»? Майк должен был сказать «нет». Он не знал этого человека. Он вообще перестал доверять новым людям после того, как выяснилось, что его девушка — не человек, а его лучший друг живёт в параллельном измерении, а тренер по плаванию — советский шпион. Но что-то в этом парне было другое. Не опасное. Просто… громкое. Как включённый на полную мощность телевизор в пустой комнате. Он встал. Поправил пижамные штаны, которые вылезли из-под джинсов. — Ладно. Парень обернулся и улыбнулся. Не широко, не той улыбкой, которой улыбаются на фото для школьного альбома. А криво, одними уголками губ, будто проверял, выдержит ли Майк эту улыбку. — Отлично. Только имей в виду, кофе я тебя угощаю, но если ты маньяк-убийца, то можешь сделать это аккуратно, хорошо? У меня завтра смена в видеопрокате, и начальник не принимает записки «меня убили соседи». — Я не маньяк, — сказал Майк. — Именно это и сказал бы маньяк. Трейлер оказался даже хуже, чем выглядел снаружи. Тесный, пропахший сигаретами и попкорном, с грудой видеокассет на полу и гитарой в углу, за которую, судя по слою пыли, никто не садился уже месяцы. На стенах висели постеры — «Инопланетянин», «Кошмар на улице Вязов», «Оно» (это название заставило Майка на секунду замереть, но он не подал виду). Стол был завален листами с текстами — Майк успел прочитать «Почему смех — это лучшее оружие против вселенского ужаса и моей матери» прежде, чем парень заметил его взгляд и быстро сгрёб бумаги в ящик. — Не обращай внимания, — буркнул он. — Творческий мусор. Я записываю подкаст. — Что? — Подкаст. Ну знаешь, как радиопередача, только для тех, у кого есть магнитофон и много свободного времени, которое нужно потратить на чужие проблемы. Я называю это «Голос из канализации». Пока что у меня два слушателя, и один из них — мой психотерапевт, которого судья обязал меня посещать. Так что успех оглушительный. Он возился с допотопной кофеваркой на кухонной стойке — настолько маленькой, что кухней это можно было назвать только с очень большой натяжкой. Кофеварка пыхтела, как больная собака. Парень говорил без остановки, и это было похоже на радио, которое включили, чтобы заглушить тишину. — …и я, кстати, Ричи. Ричи Тозиер. И да, моя фамилия звучит как «туазер» — это французское что-то, связанное с бритьём, но я предпочитаю не вдаваться в подробности, потому что единственное, что меня брило в этой жизни, — это надежда на светлое будущее. А тебя как зовут? — Майк. — Майк. — Ричи произнёс это имя так, будто пробовал его на вкус. — Майк без фамилии, или у тебя тоже есть секретное продолжение, которое ты раскроешь в конце первого акта? — Уилер. — Майк Уилер. Звучит как имя человека, который либо станет президентом, либо умрёт первым в фильме ужасов. На что ставишь? — Пока не решил. Ричи хохотнул и разлил кофе в две кружки — одна с надписью «Лучший папа в мире» (явно краденная у какого-то чужого отца), вторая просто белая, с трещиной. Поставил обе на стол. Сел на пол, прислонившись к стене, потому что стульев в трейлере не было вообще. Майк сел напротив. Кружка обжигала пальцы. Кофе был отвратительным — горьким, с кислинкой, как будто его заварили вчера, забыли, а потом снова подогрели. Но Майк пил, потому что Ричи смотрел на него с каким-то странным ожиданием, и ему не хотелось разочаровывать. — Ну и? — спросил Ричи. — Почему ты не спишь? — Почему ты не спишь? — парировал Майк. — Я спросил первый. — Это не честно. — Жизнь не честна, Майк Уилер. Жизнь натягивает тебе резиновую перчатку и просит кашлянуть. Поэтому я сплю днём. Так безопаснее. Меньше шансов, что приснится… — он запнулся на долю секунды, — …что угодно. Майк заметил эту запинку. У него самого было слово, которое он не мог закончить. «Изнанка». «Росомаха». «Одиннадцать». Иногда лучше просто остановиться. — У меня кошмары, — сказал Майк. Просто. Без подробностей. — А, — Ричи кивнул, как будто услышал что-то до боли знакомое. — Тоже бывает. У меня обычно клоун. Знаешь, такой стандартный. С белым гримом и красным шариком. Только он не делает фокусов. Он просто стоит в углу и ждёт. Майк поднял голову. — Клоун? — Ага. Глупо, правда? Мне девятнадцать, а я боюсь клоуна. Как в детстве. — Ричи усмехнулся, но усмешка не коснулась его глаз. — Ладно. Не хочешь говорить — не говори. Я умею уважать чужие травмы. Главное, что мы оба не спим и у нас есть этот ужасный кофе. Это уже что-то. Они сидели в тишине. Не той вязкой, которая душит, а той, которая позволяет просто дышать. Майк думал о том, что незнакомец из видеопроката (он не знал, откуда взял эту информацию, но она выглядела правдоподобно) сидит на полу в своём трейлере и пьёт ужасный кофе, притворяясь, что всё в порядке. Точно так же, как притворялся сам Майк. — Ричи, — сказал он. — М? — Спасибо. За кофе. Ричи посмотрел на него поверх очков. Взгляд был долгим — слишком долгим для случайной ночной встречи. Слишком внимательным. — Всегда пожалуйста, — ответил он наконец. — Возвращайся, если опять не заснёшь. Я здесь почти каждую ночь. У меня бессонница, как ты уже догадался. И дверь я запирать всё равно не умею. Он улыбнулся. На этот раз настоящей улыбкой — без брони, без шуток. И Майк вдруг почувствовал, как в груди что-то сжимается. Не от страха. Не от боли. От чего-то другого, чему он пока не мог подобрать название. Он встал. Поставил кружку в раковину. У двери обернулся. — Спокойной ночи, Ричи. — Если она будет спокойной, я тебя сам разбужу. Это будет подозрительно. Майк вышел в ночь. Звёзды всё так же горели над Дерри. Тишина больше не казалась ему чужой. В трейлере за его спиной зажёгся свет. И кто-то, кого он знал всего час, играл на гитаре — неловко, сбиваясь на каждом аккорде, но так, что Майк не мог заставить себя уйти, пока не отзвучала последняя нота. Он лёг в постель в четыре утра. И впервые за долгое время ему не приснилось ничего. Ни клоунов. Ни чудовищ. Ни Изнанки. Ничего. Только голос, который сказал: «Я здесь почти каждую ночь». Майк проснулся от того, что кто-то барабанил в дверь. Стук был настойчивым, но не агрессивным. Скорее нетерпеливым — как у ребёнка, которому пообещали мороженое и теперь ждут у закрытого киоска. Майк перевернулся на спину, моргнул. Потолок мотеля был всё таким же ободранным. Занавески пропускали яркий солнечный свет — судя по всему, было уже далеко за полдень. — Майк! — раздалось снаружи. Голос был смутно знакомым, но спросонья Майк не мог понять, кому он принадлежит. — Майк Уилер, если ты там умер, скажи мне честно, чтобы я не тратил время на уговоры! Он сел на кровати. Пижамные штаны задрались до колен, джинсы, которые он так и не снял, впились в талию. Волосы слиплись после сна — он чувствовал, что выглядит как человек, которого только что вытащили из болота. — Эй! — снова раздалось снаружи. — Я знаю, что ты там, потому что твоя машина всё ещё здесь. Или ты ушёл пешком в лес, чтобы стать легендой местного фольклора? Потому что, если так, я бы хотел быть твоим биографом. «Человек, который сел на крыльцо и исчез». Продастся миллионным тиражом. Майк наконец узнал голос. Ричи. Тот самый парень из трейлера, с очками и вечным потоком слов. Тот, кто угостил его ужасным кофе в три часа ночи. Майк вдруг почувствовал, как что-то тёплое разливается в груди — не то чтобы он обрадовался, но… ему не стучали в дверь уже очень давно. Даже в Хоукинсе. Даже когда рядом были друзья. Он встал, пошатываясь (голова была ватной — сказались два часа сна и литр отвратительного кофе), открыл дверь. Ричи стоял на пороге, прислонившись плечом к косяку. На нём была та же джинсовая куртка (сегодня, кажется, сухая), очки сидели ровно, а в руке он держал два стаканчика с чем-то горячим. От одного шёл пар с ароматом ванили. — С добрым утром, соня, — Ричи ухмыльнулся. — На часах два часа дня, и я уже успел отработать четыре часа в аду под названием «Мир кино». Твой вид говорит о том, что ты вчера всё-таки заснул. Поздравляю. Это больше, чем я могу сказать о себе. — Я спал два часа, — хрипло выдавил Майк. Горло саднило — наверное, из-за того, что он не пил воду с ночи. — О, два часа — это роскошь. — Ричи протянул ему один стаканчик. — Держи. Это не мой позорный растворимый. Украл из подсобки видеопроката. Начальник думает, что я его выпил сам, но на самом деле я подумал: «Ричи, будь человеком, отнеси соседу». Потому что ты выглядел так, будто тебя переехал грузовик с надписью «Жизнь». Майк взял стаканчик. Кофе пах корицей. Горячий. Настоящий. — Спасибо, — сказал он. И, помедлив секунду, добавил: — Ты не обязан был. — А я и не обязан. — Ричи пожал плечами и без приглашения шагнул внутрь комнаты. Осмотрелся, присвистнул. — Ничего себе. Обои в цветочек. Кровать, которая скрипит громче, чем моя совесть. И запах… чем это пахнет? — Хлоркой, — буркнул Майк, закрывая дверь. — Тут убирались перед моим заездом. — Хлоркой и отчаянием, — поправил Ричи. Он опустился на край кровати — Майка это почему-то не разозлило, хотя он обычно не любил, когда кто-то трогает его вещи без спроса. — Так. Рассказывай. — О чём? — О том, что ты здесь делаешь, Майк Уилер. — Ричи снял очки, протёр их подолом рубашки и снова надел. Без очков его глаза оказались больше, чем казалось сначала. Тёмно-карие, с каким-то странным светом внутри. — Потому что, видишь ли, я живу в Дерри всю свою жизнь, и я изучил этот город. Сюда не приезжают просто так. Сюда приезжают, потому что больше некуда. Или потому что бегут. Или потому что сдались и хотят, чтобы их сожрал клоун — в переносном или прямом смысле. Майк замер. Стаканчик обжигал пальцы. — Я не сдался, — сказал он тихо. — Я и не говорю, что сдался. — Ричи смотрел на него в упор. Без улыбки. Без шутки. — Я говорю, что ты похож на меня. А я здесь, потому что сжёг все мосты и теперь смотрю, как они горят, и думаю: «А может, не надо было их жечь? А может, надо было?» И я не знаю ответа. И мне кажется, ты тоже не знаешь. Майк сел на пол. Прислонился спиной к кровати — так, чтобы не видеть лица Ричи, если тот продолжит смотреть на него так пристально. — Откуда ты знаешь? — спросил он в пустоту. — Знаю что? — Что я похож на тебя. Ричи замолчал. Надолго. Так надолго, что Майк уже подумал, не ушёл ли он. Но потом услышал шорох ткани — и Ричи сполз с кровати, сел рядом на пол, плечом к плечу. Не касаясь, но так близко, что Майк чувствовал тепло его тела через два слоя одежды. — Потому что я видел твои глаза ночью, — сказал Ричи. — У людей, которые просто устали, глаза другие. У них тусклые. А у тебя — нет. У тебя они всё ещё горят. Ты просто спрятал этот огонь очень глубоко, чтобы никто не увидел. Я знаю этот трюк. Я сам его использую каждый день. Майк сжал стаканчик так, что тот чуть не треснул. — В Хоукинсе… — начал он и остановился. — Ничего не говори, — перебил Ричи. — Серьёзно. Не надо. Я не требую исповедей. Я просто хочу, чтобы ты знал: если тебе снова не будет спаться в три часа ночи — моя дверь открыта. Буквально. У меня сломана ручка, и я не могу её починить, потому что я бесполезен в быту. Майк повернул голову. Ричи смотрел прямо перед собой, на ободранную стену. Его профиль был острым — нос с горбинкой, выступающий подбородок, прядь кудрей, упавшая на лоб. Он не выглядел красивым в том смысле, который показывают в фильмах. Но в нём было что-то… настоящее. Не притворное. — Почему ты добр ко мне? — спросил Майк. — Мы не знаем друг друга. Ричи усмехнулся. На этот раз усмешка была не весёлой — скорее горькой. — Потому что, Майк, я устал быть один. И ты, судя по всему, тоже. А когда двое одиночеств встречаются, у них есть два варианта: либо они игнорируют друг друга, либо они пьют вместе ужасный кофе и делают вид, что это нормально. Я выбрал второй. Тебе не нравится? — Нравится, — ответил Майк, и это была правда. Они сидели так ещё несколько минут. Пили кофе. Молчали. И молчание не было тяжёлым — оно было похоже на одеяло, которым можно укрыться вдвоём. Потом Ричи встал, отряхнул джинсы. — Мне пора. У меня через час смена, а начальник, если я опоздаю, заставит меня мыть туалет. А в туалете нашего видеопроката живёт нечто, что, я уверен, является биологическим оружием, замаскированным под плесень. Он направился к двери. Уже взялся за ручку, но обернулся. — Сегодня вечером. Если опять не уснёшь — приходи. Я буду записывать новый выпуск подкаста. Тема: «Почему смех не лечит, но помогает не убить себя до завтра». Твоё экспертное мнение приветствуется. — А если я усну? — спросил Майк. — Тогда я приду и разбужу тебя, — ответил Ричи так, будто это было само собой разумеющимся. — Потому что, Майк Уилер, ты слишком интересный, чтобы проспать свою же жизнь. Дверь закрылась. Майк остался сидеть на полу. Кофе остыл. На языке всё ещё был привкус корицы и чего-то ещё — чего-то, чему он боялся дать имя. Он думал о том, что Ричи — громкий, навязчивый, говорящий без остановки, — каким-то образом умудрился сделать его тишину менее пугающей. И это было странно. И это было опасно. Потому что Майк знал, как работает его сердце: оно слишком быстро привязывается к тем, кто показывает ему хоть каплю тепла. А потом эти люди уходят. Или умирают. Или превращаются в супергероев, которым больше не нужен обычный парень из Хоукинса. — Не надо, — прошептал он в пустоту. — Не надо привязываться. Но его пальцы уже нащупали в кармане джинсов клочок бумаги — тот самый, который Ричи незаметно сунул ему, когда передавал кофе. На нём было написано размашистым почерком: «Трейлер №7. Стучать громко. Я не слышу ничего из-за своих криков в микрофон». И в конце — приписка: «Ты справишься. Не знаю с чем, но справишься. Р.» Майк улыбнулся. Впервые за много месяцев. Это была маленькая улыбка. Почти незаметная. Но она была.