Голос, который я узнаю среди всех монстров

После утреннего разговора Майк не мог найти себе места. Он вернулся в мотель, закрыл дверь, сел на край кровати и просто смотрел в стену. Записка Ричи всё ещё была зажата в кулаке — он разжал пальцы, расправил мятый клочок бумаги и перечитал: «Ты справишься. Не знаю с чем, но справишься. Р.» Почему это так важно? Почему слова незнакомца, которого он знает меньше суток, значат больше, чем всё, что говорили ему родители за последний год? Может, потому что родители вообще ничего не говорили. А Ричи сказал. Просто. Без условий. Без «ты должен» и «тебе нужно». Майк лёг на кровать. Закрыл глаза. Попытался вспомнить, как выглядят глаза Ричи — настоящие, не спрятанные за очками. Они были тёмно-карими, почти чёрными. С какими-то золотистыми искрами, которые появлялись, когда он смеялся. И он смеялся много. Слишком много. Как будто боялся, что если остановится, то что-то плохое настигнет его. «Он похож на меня», — подумал Майк. — «Только вместо молчания у него слова. Тысячи слов. Чтобы никто не заглянул внутрь». Он проспал до обеда. Без снов. Без кошмаров. Просто провалился в чёрную пустоту и вынырнул из неё, когда солнце уже клонилось к закату. В четыре часа он решил, что должен выйти из комнаты. Не к Ричи. Нет. Просто… пройтись. Узнать город, в котором он, возможно, проведёт не одну неделю. Он надел чистую футболку (единственную, которая осталась в чемодане после двух дней в дороге), сунул блокнот в карман джинсов и вышел. Дерри днём выглядел иначе. При свете солнца он казался почти нормальным — широкие улицы, старые дома с верандами, несколько магазинчиков и кафе. Но что-то всё равно было не так. Слишком тихо для четырёх часов дня. Слишком мало людей на улицах. И воздух — плотный, как перед грозой, хотя небо было чистым. Майк шёл без цели. Просто ставил ноги одну перед другой, смотрел по сторонам и думал о том, как странно устроена жизнь: ещё неделю назад он был в Хоукинсе, в доме, где его никто не ждал, а сейчас он идёт по городу, которого нет на большинстве карт, и единственный человек, с которым он поговорил за двое суток — это парень в очках, который живёт в трейлере и делает подкасты про монстров. Он не заметил, как ноги привели его к видеопрокату «Мир кино». Вывеска была старой — буквы «М» и «Н» не горели, и надпись читалась как «ир кио». Витрина была завешана постерами — «Хищник», «Крепкий орешек», «Восставший из ада». И за кассой, закинув ноги на стойку и читая какой-то журнал, сидел Ричи. Майк замер за углом. Он не планировал сюда приходить. Ну, то есть, может быть, подсознательно — да. Но он не хотел выглядеть как тот парень, который ходит за другими. Которому нечем заняться, кроме как торчать у места работы единственного знакомого в городе. Он уже развернулся, чтобы уйти, но в этот момент Ричи поднял голову и посмотрел прямо на него. Сквозь стекло витрины. Сквозь постера. Сквозь всё. — Майк Уилер! — заорал он так громко, что его, наверное, было слышно на другом конце улицы. — Я тебя вижу! Не прячься, это не идёт твоему благородному образу! Майк вздохнул. Зашёл внутрь. В видеопрокате пахло пластиком, попкорном и чем-то сладким — как в любом другом подобном месте в Америке конца восьмидесятых. Полки с кассетами тянулись вдоль стен, разделённые по жанрам: «Ужасы», «Фантастика», «Драма», «Боевики». Ричи сидел за кассой — на его форменной футболке было написано «Мир кино: ты смотришь — мы рады». — Ты шпионишь за мной? — спросил Ричи, ухмыляясь. — Потому что, если да, то предупреждаю: я работаю только в одежде. Ну, иногда без, но это платный контент. — Я просто гулял, — сказал Майк. — Увидел вывеску. — И решил зайти в гости? Ко мне? На работу? — Ричи театрально прижал руку к сердцу. — Я тронут. Правда. Моя смена длится ещё три часа, и если ты не уйдёшь через пять минут, я заставлю тебя помогать мне раскладывать кассеты. — Не заставишь. — А вот и заставлю. — Ричи спрыгнул со стула, подошёл к стойке с возвращёнными фильмами и взял стопку из десяти кассет. — Держи. «Ужасы» — туда. «Фантастика» — туда. «Не клади „Хэллоуин“ в „Драму“, даже если тебе кажется, что Майкл Майерс очень драматичный. У нас были прецеденты. Майк взял кассеты. На верхней был «Кошмар на улице Вязов 3». Фредди Крюгер смотрел на него с обложки, жуткий и неправдоподобный. Майк подумал, что настоящие монстры страшнее. Потому что они не прячутся во снах. Они живут в реальности. Он начал расставлять кассеты. Медленно, аккуратно — по алфавиту, как он делал дома с книгами. Ричи смотрел на него с каким-то странным выражением — не насмешливым, а почти… нежным. — Ты всегда такой серьёзный? — спросил Ричи. — В смысле? — Ну, такой. — Ричи махнул рукой в сторону Майка. — Сосредоточенный. Будто ты раскладываешь бомбы, а не кассеты. — Я просто привык делать всё правильно. — Это скучно. — Это надёжно. Ричи замолчал. Подошёл ближе. Встал так, что их плечи почти касались. — Знаешь, Майк, — сказал он тише, — я думал, что ты будешь таким же, как все. Скучным. Предсказуемым. Приехал, пожил неделю, уехал. Но ты… ты другой. Я не знаю, в чём дело. Может, в твоих глазах. Может, в том, как ты молчишь. Но ты не такой. — Я обычный, — ответил Майк, не поднимая головы. — Нет, — сказал Ричи. — Не обычный. Он взял из рук Майка последнюю кассету — «Инопланетянин» — и поставил её на полку сам. Их пальцы на секунду соприкоснулись. Ричи не отдёрнул руку. Майк — тоже. — Ты останешься? — спросил Ричи. — Пока я не закончу смену. Мы могли бы… ну, не знаю. Поговорить. Или помолчать. Или посмотреть что-нибудь на заднем дворе. У меня есть портативный телевизор. Он показывает только два канала, и один из них — помехи, но это всё равно лучше, чем сидеть одному. — Хорошо, — сказал Майк. И они говорили. Обо всём и ни о чём. Ричи рассказывал о клиентах, которые брали в прокат одни и те же фильмы по десять раз («Миссис Хендерсон, 67 лет, каждый вторник берёт „Грязные танцы“. Я думаю, она влюблена в Патрика Суэйзи»). Майк слушал. Иногда улыбался. Один раз почти засмеялся, когда Ричи спародировал голос клиента, требовавшего скидку за «моральный ущерб от фильма ужасов». Когда видеопрокат закрылся, они вышли на улицу. Ночь уже опустилась на Дерри — тёмная, влажная, с редкими звёздами. Ричи закурил. Предложил Майку. Тот отказался. — Я не курю. — Я тоже не должен, — признался Ричи, выпуская дым в небо. — Но это помогает. Немного. Заглушает мысли. — Какие мысли? Ричи не ответил. Просто смотрел на тлеющий кончик сигареты и молчал — впервые за весь вечер. Майк понял: он не хочет говорить. И не стал спрашивать. Они дошли до трейлеров. У двери мотеля Майк остановился. — Спокойной ночи, Ричи. — Спокойной ночи, Майк. Майк сделал шаг к своей двери. Потом остановился. Обернулся. — Я не усну. — Знаю. — Может, я приду попозже. Если ты будешь не против. Ричи улыбнулся — той самой улыбкой, которая была не защитой, а правдой. — Я буду не против, — сказал он. — Я буду ждать. Майк не пришёл «попозже». Он просидел в своей комнате до двух часов ночи, глядя в потолок и прокручивая в голове разговор у видеопроката. Он думал о том, как Ричи смотрел на него. Как их пальцы коснулись на полке с кассетами. Как голос Ричи стал тише, когда он сказал «ты не такой». «Что это значит? — спрашивал себя Майк. — Почему меня так тянет к нему? Он просто добрый. Просто одинокий. Просто хочет друга. И я хочу друга. Это всё». Но что-то внутри подсказывало: не всё. В два тридцать он не выдержал. Вышел на крыльцо. Сел на ступеньки. Смотрел на трейлер Ричи — в окне горел свет. Из приоткрытой двери доносился голос — Ричи что-то говорил в микрофон, записывал подкаст. «Я не буду мешать», — подумал Майк. — «Посижу здесь. Просто побуду рядом». Он не знал, сколько прошло времени. Может, десять минут. Может, час. В какой-то момент дверь трейлера открылась, и на пороге появился Ричи — без куртки, босиком, с микрофоном в руке. — Я знал, что ты здесь. — Как? — спросил Майк. — Не знаю. Просто… — Ричи спустился по ступенькам. Подошёл. Сел рядом на бетон. — Я говорил в микрофон, а сам смотрел в окно. И увидел тебя. Ты сидел, обхватив колени. Как в ту первую ночь. Только сейчас ты смотрел не на звёзды. Ты смотрел на меня. Майк покраснел. Хорошо, что было темно. — Извини. Я не хотел… — Не извиняйся, — перебил Ричи. — Я рад, что ты пришёл. Даже если не постучал. Они сидели молча. Ричи положил микрофон на бетон — тот издал глухой звук, похожий на вздох. Потом Ричи протянул руку. Ладонью вверх. Не глядя на Майка. — Это не шутка, — сказал он тихо. — Если ты думаешь, что я сейчас скажу «ха-ха, попался», то нет. Это не шутка. Я просто… я не знаю, как сказать иначе. Поэтому я протягиваю руку. А ты решаешь. Майк смотрел на ладонь Ричи. На линии на коже. На то, как дрожат пальцы. Он знал, что если возьмёт эту руку, то всё изменится. Они оба это знали. Он взял. Пальцы Ричи сомкнулись вокруг его ладони — крепко, почти больно. Как будто боялись, что Майк исчезнет, если отпустить. — Я не знаю, что мы делаем, — прошептал Ричи. — Я тоже, — ответил Майк. — Это страшно. — Очень. Ричи повернул голову. Посмотрел на Майка — без очков, без защиты, без тысячи слов. Просто так. — Останься, — сказал он. — Не в трейлере. Не рядом. Просто… останься. Здесь. Со мной. В этом городе. Я не прошу навсегда. Я прошу на сейчас. — Хорошо, — сказал Майк. И они остались. Сидели на бетонных ступеньках, держась за руки, и смотрели на звёзды. И никто из них не знал, что будет завтра. Но сейчас — в эту минуту — это не имело значения. Они просидели так, наверное, час. А может, два. Время в Дерри текло иначе — вязко, медленно, как патока в январе. Звёзды не двигались по небу, луна застыла на одном месте, и даже ветер, который обычно гулял между трейлерами по ночам, куда-то исчез. Будто весь город затаил дыхание, наблюдая за двумя парнями на бетонных ступеньках, которые держались за руки и не решались пошевелиться. Майк чувствовал каждый миллиметр своей ладони. Там, где пальцы Ричи лежали на его запястье, кожа горела. Не от температуры — от чего-то другого, электрического, что не имело названия в словаре, который он знал. — У тебя руки холодные, — сказал Ричи. — У тебя горячие. — Это потому что я пью кофе литрами. Кофеин разгоняет кровь. Или это от нервов. Я всегда путаю. Майк повернул голову. Ричи смотрел прямо перед собой, на пустую парковку, но его профиль был напряжён — челюсть сжата, губы сомкнуты в тонкую линию. Он не улыбался. Впервые за всё время, что Майк его знал, он не улыбался. И это было страшнее, чем если бы он начал кричать. — Ричи, — позвал Майк. — М? — Ты в порядке? Ричи издал звук — не то смешок, не то всхлип. — Никто никогда не спрашивает меня об этом. Серьёзно. Обычно спрашивают: «Ричи, когда ты уже заткнёшься?» Или: «Ричи, почему ты не можешь быть нормальным?» Или: «Ричи, это вообще было смешно?» А «ты в порядке» — нет, не спрашивают. Потому что если ты постоянно шутишь, все думают, что с тобой всё окей. А если у тебя всё окей — зачем спрашивать? — Так ты в порядке? — повторил Майк. Ричи посмотрел на него. Глаза блестели — от уличных фонарей? от слёз? Майк не мог понять. — Нет, — сказал Ричи. — Я не в порядке. Я, наверное, никогда не был в порядке. Но когда ты рядом, кажется, что это не так важно. Майк сжал его руку сильнее. — Мне тоже никто не задаёт этот вопрос, — сказал он. — С тех пор как… — он замолчал. Слова упёрлись в горло и не хотели выходить. С тех пор как Хоппер умер. С тех пор как Одиннадцать уехала. С тех пор как я понял, что моя жизнь — это бесконечный кошмар, из которого нельзя проснуться. — С тех пор как что? — мягко спросил Ричи. — С тех пор как я потерял всё, что имел, — выдохнул Майк. Это было не совсем правдой. Он не всё потерял — он сам всё бросил. Но разве это не одно и то же? Ричи не стал спрашивать подробности. Он просто подвинулся ближе — так, что их плечи соприкоснулись. Твёрдое костяное плечо, обтянутое тканью джинсовой куртки. Тепло, которое просачивалось сквозь два слоя одежды. — Знаешь что, Майк Уилер? — сказал Ричи. — Мы с тобой — два сломанных человека. У меня — трещины от языка, который никогда не молчит. У тебя — трещины от… ну, от того, что ты не говоришь. Но если поставить две треснутые вещи рядом, иногда они могут держать друг друга. Не идеально. Со скрипом. Но лучше, чем по одиночке. — Это метафора? — спросил Майк. — Это предложение, — ответил Ричи. — Не знаю, о чём именно. Может, о дружбе. Может, о чём-то большем. Я ещё не решил. Но я предлагаю попробовать. Ты не против? — Не против. — Вот и славно. Они снова замолчали. Но теперь молчание было другим — не напряжённым, не выжидательным. Оно было похоже на одеяло, в которое можно закутаться с головой и спрятаться от всего мира. В какой-то момент Ричи отпустил руку Майка. Тот почувствовал пустоту — холодную, неприятную — и уже хотел спросить «в чём дело?», но Ричи просто встал, потянулся (позвоночник хрустнул — Майк услышал это даже с расстояния), а потом протянул руку снова. Не для того, чтобы держаться. Для того, чтобы помочь встать. — Пойдём, — сказал Ричи. — Куда? — Не знаю. Просто пойдём. Не могу больше сидеть на месте. У меня энергия через край. Если я сейчас не сделаю хоть что-то, я взорвусь. Майк взял его за руку — на этот раз без колебаний. Встал. Ноги затекли — он пошатнулся, и Ричи подхватил его за талию, не думая. Просто рефлекс. Просто движение, которое было быстрее, чем мозг. — Осторожно, — сказал Ричи. И не убрал руку. Так они и пошли — через парковку мотеля, мимо ржавых машин, к пустырю за трейлерами. Ричи всё ещё держал Майка за талию. Майк не возражал. Ткань джинсовой куртки была шершавой под пальцами, когда Майк, сам не замечая, положил свою руку поверх Ричиной. Не сжал. Просто положил. Пустырь оказался заброшенной бейсбольной площадкой. Деревянные трибуны рассохлись, трава выросла по пояс, а вместо ворот для игры висела ржавая сетка, которую ветер раскачивал туда-сюда, издавая тоскливый металлический скрип. — Я играл здесь в детстве, — сказал Ричи. — До того, как… ну, до того. Мы с друзьями приходили сюда по ночам. Брали с собой пиво, которое воровали у родителей, и мечтали о том, как уедем из Дерри. Смешно, да? Я мечтал уехать. И уехал. В колледж. А потом вернулся. Потому что больше некуда было. — Почему не уехал в другой город? — спросил Майк. — Почему вернулся именно сюда? Ричи усмехнулся — горько, без радости. — Потому что Дерри не отпускает. Здесь что-то есть. Что-то, что не даёт тебе уйти навсегда. Ты можешь уехать на год, на два, на десять лет. Но в итоге ты всё равно вернёшься. Как собака на блевотину. Майк не понял метафору, но понял чувство. Хоукинс тоже не отпускал. Даже когда он сидел в машине и смотрел в зеркало заднего вида на удаляющиеся огни города, он знал: он вернётся. Не сегодня, не завтра. Но когда-нибудь. Потому что монстры, оставленные там, были его частью. А он был частью их. — Пойдём на трибуны, — сказал Ричи. Они забрались на самую верхнюю ступеньку — ту, откуда открывался вид на весь пустырь и на огни Дерри вдалеке. Дерево под ними жалобно скрипело, но держало. Ричи достал пачку сигарет, закурил. Протянул Майку — тот снова отказался. — Ты уверен? — спросил Ричи. — Первая сигарета в жизни — это как первый поцелуй. Неловко, противно, но потом хочется ещё. — Сравнение так себе, — заметил Майк. — Я знаю. — Ричи выпустил дым в звёздное небо. — Я вообще не умею сравнивать нормально. У меня все сравнения — про что-то странное. Психотерапевт говорит, это защитный механизм. Я говорю, это просто потому, что моя голова устроена как помойка. Майк смотрел на его профиль. На то, как дым выходит изо рта, клубится в воздухе и исчезает. На то, как очки Ричи отражают свет далёких фонарей — два маленьких жёлтых огонька. — Расскажи мне что-нибудь, — попросил Майк. — Что угодно. Ричи затянулся. Подумал. — Когда мне было десять лет, я нашёл мёртвую птицу. Не просто мёртвую — разорванную на куски. Это было на заднем дворе моего дома. Я посмотрел на неё и почему-то засмеялся. Не потому, что было смешно. Потому что я не знал, что ещё делать. Моя мать вышла, увидела меня смеющимся над трупом птицы и сказала: «С тобой что-то не так, Ричард». Она была права. Со мной всегда было что-то не так. Майк слушал. В его собственной жизни было столько моментов, когда он не знал, как реагировать. Когда Одиннадцать исчезла в портале. Когда Уилл лежал бездыханный в больнице. Когда Хоппер сказал «прощай» через динамик рации. Он не смеялся. Он просто стоял и смотрел. И внутри умирало что-то маленькое, но важное. — Со мной тоже, — сказал Майк. — Что-то не так. — Например? — Ричи повернул голову. — Например, я до сих пор не могу смотреть на вентиляторы. В детстве меня ударило током от одного, и теперь каждый раз, когда я вижу лопасти, у меня начинается паника. Это была правда. Но не вся правда. Настоящая правда была в том, что вентиляторы напоминали ему Изнанку — тот мир, где воздух был ядовитым, а всё вокруг светилось красным. Но он не мог сказать этого Ричи. Не сейчас. — О, это я понимаю, — сказал Ричи. — А я не могу смотреть на воздушные шары. Особенно красные. Если вижу красный шар, я перехожу на другую сторону улицы. Даже если на той стороне нет тротуара. — Почему? — спросил Майк. Ричи долго молчал. Сигарета догорела почти до фильтра — он затушил её о деревянную ступеньку, оставив чёрный след. — Потому что однажды, когда я был маленьким, я видел клоуна с красным шаром. И с тех пор я не могу забыть его глаза. Они были жёлтые. Как у змеи. Майк почувствовал, как по спине пробежал холод. Не от ветра — от того, что в голосе Ричи не было ни капли преувеличения. Он не шутил. Он вообще никогда не говорил таким голосом — тихим, дрожащим, почти детским. — Клоун, который не был клоуном, — прошептал Ричи. — Не спрашивай больше. Пожалуйста. Майк не спросил. Вместо этого он сделал то, чего не делал ни с кем, кроме Одиннадцати и Уилла, — он обнял Ричи. Просто положил руку ему на плечо, притянул ближе. Ричи напрягся — на секунду, не больше, — а потом обмяк. Уронил голову на плечо Майка. Тяжело. Как будто нёс этот груз годами и наконец-то разрешил себе скинуть. — Я не знаю, что это, — пробормотал Ричи в его футболку. — Я не знаю, почему я тебе это рассказываю. Я никому не рассказывал про клоуна. Даже психотерапевту. А тебе — рассказал. За пять минут. Ты мне нравишься, Майк Уилер. Это проблема, да? Майк прижал его крепче. В голове было пусто — не от шока, а от того, что все мысли, которые должны были быть, казались ненужными. Он просто держал Ричи и чувствовал, как тот дышит — часто, неровно, словно только что пробежал марафон. — Это не проблема, — сказал Майк. — Это просто… это просто есть. — Этого достаточно? — спросил Ричи. — Пока да. Они сидели на старой трибуне, обнявшись, под звёздами, которые наконец-то сдвинулись с места и медленно поплыли по небу. Где-то вдалеке лаяла собака. Где-то хлопнула дверь машины. Где-то кто-то включил радио — оттуда доносилась песня, которую Майк не узнал, но мелодия была красивой и грустной. — Майк, — позвал Ричи. — М? — У тебя сердце стучит быстро. — У тебя тоже. — Это нормально? — Не знаю, — ответил Майк. — Наверное, да. Наверное, нормально — бояться. Нормально — не знать. Нормально — просто сидеть и ждать, что будет дальше. — А если дальше будет больно? — Тогда будет больно, — сказал Майк. — Но сейчас не больно. Сейчас — хорошо. Давай останемся в «сейчас» так долго, как сможем. Ричи поднял голову. Посмотрел на Майка — близко-близко, так, что Майк видел каждую ресницу, каждый волосок, выбившийся из кудрей. Его губы были приоткрыты — он хотел что-то сказать, но передумал. Вместо этого он просто улыбнулся. Той улыбкой, которая не была шуткой. — Хорошо, — сказал он. — Остаёмся в «сейчас». И они остались. До самого рассвета. Пока небо на востоке не начало светлеть, сначала розовым, потом оранжевым, потом золотым. Пока птицы не запели свои утренние песни. Пока холод от бетона не пробрался сквозь джинсы и не заставил зубы стучать. Они просто сидели, прижавшись друг к другу, и смотрели, как над Дерри встаёт солнце. И этого было достаточно. Больше чем достаточно.