Часть 5
28 июня 2026 г., 21:26
Примечания:
шо та вырисовывается
Женя.
Следующий мой крах случился на физике в среду утром. Иронично, что самый ненавистный для меня предмет смог стать моей погибелью и благословением одновременно.
Все началось, как и обычно. Я проснулся на два часа раньше, чем нужно из-за бессонницы, потянулся (и, кажется, потянул спину), посмотрел тиктоки, которые мне скинули друзья и Дема, проигнорировал их всех и пошел на уроки, молясь пережить этот день. Маша, кстати, всеубеждает меня в том, что мне срочно необходим консилер. А то, по ее словам, смотреть на меня больно.
Я уже, честно говоря, свыкся с тем, что в ближайшие несколько месяцев у меня не получится вернуть свою крышесносную внешность обратно. Мои синяки, недосып и вечно заспанный вид, конечно, совсем не смущает восьмиклассниц и девятиклассниц, которые следят за моим расписанием и «случайно» оказываются рядом, но все же.
Самому тошно иногда смотреть на себя.
Но в целом я был уверен, что это будет один из обычных скучных дней. В прошлый раз, когда что-то случилось что-то, по-моему мнению, веселое, я ходил как долбаеб, с синяком на лбу и разбитым носом, так что пора уже затихнуть. А-то нос жалко. Мамин все-таки.
Короче, настроен я был сносно. Первым уроком был русский, и я спокойно отсидел его, не сказав Елене Карловне ни слова, пусть и ловя ее косые взгляды на себе. Хотя мне очень хотелось что-то ляпнуть. Но я сдержался и молчал, как хороший беспроблемный мальчик, каким хотел мня видеть отец.
Отец, кстати, стал одним из причин моего дерьмового настроение с утра. Он, как чуя, позвонил мне в 8:05 и написал, хоть я и открыто игнорировал его с самого моего поступления в интернат. Знаю, что нельзя, если я хочу выбраться отсюда, но детская обида скользила по моим венам, выходя в свет грязной желчью.
Он бросил меня.
Избавился, пусть я и добивался этого последние несколько лет.
И потом была физика. Она оказалась сдвоенной с 11Б, но я все равно был настроен спокойно. У меня не было ни малейшего желания смотреть в сторону Орлова после случая в субботу. Даже подъебывать его не хотел. Да и не было его в школе.
Не знаю, не видел в коридорах и даже на своей физике, которая, вообще-то, его профильный предмет, его не было. Место возле Береста пустовало, и я сразу с недовольным хмыком понял, кто обычно занимает его.
Видимо, решил сбежать. Так же, как сбежал после пьяного моего вкида про стояк. Так же, как после нашей драки, когда он избегать меня начал. Так же, как когда я сестру его бросил, и он разрабатывал план мести.
Я не обиделся. Вообще.
И клянусь, что все было миролюбиво, пока этот незнакомый долбаеб из физмата не пристал ко мне. Я просто сидел, страдал откровенной хуйней, рисуя всякие хуевинки на полях, когда услышал:
— …педик, — и почувствовал взгляд на себе, направленный с третьей парты первого ряда, где сидел какой-то светлый, как альбинос, тип.
Я пропустил его слова мимо ушей, решив, что они предназначаются Новикову, сидящему передо мной и продолжил страдать хуйней. Но неожиданно в меня прилетела блядская бумажка с той же парты.
«Пидорас» — написано там.
Хмуро осмотрел бумажку и кинул ее в Новикова, все же решив, что нас перепутали. Тот злобно зыркнул на меня, но лезть не стал. Знал, что огребет. Ему и в прошлый раз хватило.
И, блядь, самоубийца с третьей парты не понял, что ему дали отличный шанс избежать своей плачевной участи и сказал уже крепче:
— Я тебе говорю, педик, — он посмотрел на меня и ухмыльнулся так гаденько, что я чуть не блеванул от омерзения.
— Че?
— П-е-д-и-к, — по буквам произнес ублюдок, словно я даун какой-то.
Ну, извините, но я не сдержался. Он открыто провоцировал меня, желая показаться лучше перед своими одноклассниками, а я не пальцем деланный, чтобы терпеть подобное дерьмо.
Хмуро заметил, что за месяц пребывания в интернате дрался больше, чем за все то время в школе, после того, как покинул бокс. Заметил, что моя злость стала проявляться намного чаще, чем когда-либо до этого.
Может, дело в травке, которую я периодически выкуриваю перед уроками, чтобы вытерпеть их и не сойти с ума, а может в сигаретах, что я начал курить постоянно. Но факт остается тем, что я стал агрессивным.
Ну я и налетел на него, пизданув в нос со всей силы. Там, кажется, перелом, но я не уверен. Может, пронесло.
И вот я тут. Стою перед ублюдком, который чуть-ли не плачет от боли и прикрывает свой итак стремный нос (я ему считай одолжение сделал), слышу оры учительницы по физике и чувствую, как все взгляды обращаются ко мне.
— Этого ты хотел? — зло выплевываю я.
Он смотрит на меня с легким страхом, но кивает, продолжая держаться за свою роль.
— Тебе пиздец, педик, — отвечает сученок.
Он запрыгивает на меня, пытаясь странным образом взять на удушающий, и от его техники я аж замираю. В таком положении он максимум, что сделает – это волосы мне к херам вырвет, учитывая, как схватился за них.
— Ты че додик? — искренне спрашиваю я, пока он, повиснув на мне, как блядская макака, дрыгает ногами.
Я слышу громкий смех кого-то из класса и с легкостью узнаю в нем Вову, который, кажется, близок к припадку.Начинаю улыбаться, но стараюсь сдерживаться, чтобы совсем не смущать соперника.
Вова делает все за меня:
— Конюх, ты че?! — истерически спрашивает он, ударяясь головой об парту, в попытках успокоится.
К нему присоединяются половина класса, и я вижу, как некоторые девчонки достают телефона, чтобы снять это шоу. Злой конюх (я хз как его зовут) пытается бить меня кулаками в очень странной технике, но у него не хватает размаху на то, чтобы хоть покраснение мне оставить.
Это больше похоже на блядское комедийное шоу.
— Конышев, Морозов! Это что такое?! — продолжает орать физичка. — Ваня, слезь с него! Ты чего повис как обезьяна?
Конышев открывает глаза и краснеет, когда понимает, что единственное, что удерживает его от жесткого падения на копчик – мои руки, которые крепко держат его за спину. Я прикусываю губы, чтобы не заржать ему в лицо, и отпускаю его. Он падает на копчик с громким стуком, и я все-таки смеюсь.
Ванька пытается спасти остатки своей репутации и быстро встает, отряхивая брюки. Он пытается злобно смотреть, но это выглядит комично, пока его уши и щеки красные, а из носа течет кровь.
Бля, знал бы, что он настолько конченый – не стал бы бить.
— Тебе пиздец в следующий раз, Морозов!
Я со всей серьезностью киваю, прикрывая глаза, чтобы не впасть в истерику от искреннего смеха.
— К директору! Оба!
Я закатываю глаза.
Второй поход к директору за месяц. Что за везение?
Конышев плетется сзади, не рискуя говорить мне что-то еще.
Я выхожу за дверь, вступая в прохладный и пустой коридор. Конышев сзади пытается дышать носом, но у него едва ли получается из-за количества крови. Закатив глаза, я поворачиваюсь к нему:
— Че я педик-то?
— Сказали, — тихо отвечает бедолага.
— Кто сказал?
— Сестра Орлова говорила своим подружкам, а я подслушал, — честно сдает ее он.
Я морщусь.
Знал, что от Алисы будут одни проблемы, но все равно полез. Вот не сиделось мне на жопе, бля, ровно, а теперь страдаю.
Она, конечно, не прям неправа, но прошел уже месяц. Как будто пора бы уже двинуться дальше, а не хвататься за тупую обиду, на которую она, если быть уж совсем откровенным, не имеет права. Да, я обманул ее, но это мой единственный грех. И то, я наврал ей, чтобы не получить по лицу от ее брата и не портить с ней итак плохие отношения.
Кто ж знал, что Машка решит зацеловать меня на глазах у всей школы?
Я вновь закатываю глаза на Конышева, чувствуя, как раздражаюсь. Че он такой тупой, блядь.
— Я недавно дрался с Новиковым из-за того, что трахнул его девушку, а до этого целовался с другой перед всей школой. Как ты, блядь, подумал, что я гей?
— Да я не думал особо.
— А че полез тогда?
— Не знаю, — он пожимает плечами.
— Ну дебил ты, Ванька, — я усмехаюсь.
— Че дебил то? Откуда мне было знать, что ты дерешься, как Майк Тайсон? — он ковыряет пальцами итак пошарканные стены, пока мы идем уже знакомой дорогой.
Я хмыкаю.
— Ну ты загнул, конечно. Это ты где своей гениальной технике учился?
— А я не дрался никогда, — смущенно выдает Конышев и идет дальше, стараясь не смотреть на меня. Смущается, бедняга. Ну, конечно, это всегда обидно – полезть и пизды получить.
— А что ж полез?! — уже в шоке спрашиваю я. Инстинкт сохранения вообще отсутствует у парня?
— Дашку впечатлить хотел, — признается Ванька, рассматривая пол.
— Муркину Дашку?
Он кивает.
— Так она ж с Лехой, — в непонятках говорю я.
— Ну и что? Она и со Славой была, но разошлась же! — уверенно говорит он, словно у него ебать шансов.
А вот это уже интересно.
— Че?
— Ну, они же мутили чуть ли не с первого класса, а потом в девятом разошлись и все. Дашка с Лехой, а Слава вечно один. Страдает, видимо, — Конышев пожимает плечами. — Некрасиво Леха с ним поступил тогда, конечно.
— А что было?
— Так он ее поцеловал, когда они еще вместе со Славой были! В бутылочку тогда играли все, Лехе Дашка выпала, и он пьяный полез, а она не отказала. Слава тогда злой, капец, сидел. Но ничего не сказал и рожу ему не бил. А я бы набил.
Чет нихуя не вяжется. Даже идиот увидит, что Леше и Даше плевать друг на друга с высокой колокольни. Точнее, Даше на него плевать, а Верещагин просто притворяется, что ему нет.
Или наоборот.
А со Славой такая химия, что хоть фильм снимай с ними в главной роли. Да они даже сегодня через весь класс пялились друг на друга, думая, что никто не видит! Ну, никто кроме меня вроде не увидел. Либо все уже привыкли и не обращают внимания.
— Вот с того времени они и ходят ссорятся, как кошка с собакой. Хотя, по слухам, они еще раньше расстались до этой злосчастной игры в бутылочку. А другие говорят, что они и не встречались. Третьи, что Влад вообще по ней сохнет. Короче, непонятно что, — он морщится. — Дашка – общая их.
А Влад тут каким боком вообще?
Но это я не говорю, концентрируясь на другом:
— Ты такую хуйню не неси, — хмурюсь я. — Не знаешь ничего.
— Ладно-ладно. Я к ней хорошо отношусь. Она классная и умная, — идет Ваня на попятную. — Просто все так говорят.
Я вопросительно поднимаю бровь.
— Все?
— Ну да. У нее подружек поэтому и нет нормальных. Она же внимание всех красивых парней привлекает, а девчонкам такое не нравится, — со знанием дела отвечает Конюх, пытаясь кровь рубашкой вытереть, что очень хуево выходит. Дебил.
У Маши тоже была такая фигня в десятом классе. Ее лучшая подруга тогда очень долго ко мне подбивалась, не обращая внимания на то, что я с Машей тогда чуть ли не в отношениях состоял. Конечно, у нее нихера не получилось. Я друзей на сиськи не меняю.
Да и обидно за Машу было, если честно. Она девочка чувствительная с серьезными эмоциональными проблемами, да людям тяжело доверяет. А тут подружка-шлюшка, кто пользовался ею ради пацана.
Маша тогда очень сильно плакала. Макс ее как мог успокаивал.
— Жалко, — честно говорю я.
Ваня согласно мне кивает и проходит чуть вперед. Я бы вообще не шел к директору, а прогулял бы и потом сказал физичке, мол, все ок, беседу провели. Но почему-то мне кажется, что моего нового знакомого такой расклад не устроит.
Он легок на слова, но не на поступки.
Я отпихиваю Конышева от двери и захожу первым, не утруждая себя в стуке. Знакомый кабинет приветствует обычным показным богатством, но я четко могу ощущать запах дешёвого диффузора с ароматом хвои. Ну и безвкусица.
Морщу нос и замираю.
Прямо передо мной на диване, который еще недавно я занимал после спора с Карловной, сидит знакомая спина, натянутая так, что на ней сыграть можно. Плечи Орлова напряжены, но не так, как бывает, когда я его подначиваю или мы деремся. Они напряжены в гневе и безвыходности.
Или мне кажется. Но мне мало что кажется.
Он не поворачивается на нас, оставаясь сидеть спиной, а директор хмуро смотрит поверх его плеча, разглядывая новоприбывших, а точнее меня. Его губы чуть ли не морщатся от омерзения, когда он смотрит, но молчит. Прекрасно знает, что на меня не полезешь.
— Что вы здесь делаете? — ледяным голосом произносит директор и откидывает ручку на стол. О, какой важный.
— Нас физичка отправила, — ровно отвечаю я, легко пожимая плечами. — Мы подрались.
Ваня шокировано поворачивается на меня, мол, ты че несешь, но я игнорирую его, продолжая прожигать темную макушку передо мной.
Даже, сука, не повернешься?
— Подождите за дверью.
— Не-а, не можем, — я иду чуть вперед, но Ваня останавливает меня, хватая руками и губами умоляя заткнуться. Я просто закатываю глаза, но остаюсь стоять на месте. — У нас физра следующем. Понимаете, нам переодеться надо и все такое.
— Конышев, — обращается к моему бывшему врагу директор, поняв, что от меня ничего не добьется.
— Да, извините, Сергей Николаевич, — душевно говорит тот, чуть ли не в ноги ему кланяясь. — Мы уходим.
Я закатываю глаза, но позволяю вывести себя из душного кабинета. Моя обида на Орлова вспыхивает с новой, блядь, силой, пока дверь за нами закрывается. Уебок мало того, что обжимался с другой девушкой прямо на моих глазах, так еще и открыто игнорировал меня.
И да, он имеет право обжиматься с другими девушками, конечно, но не на нашем же, блядь, месте. Мой труп еще остыть не успел, блядь.
Не знаю, почему я вообще парюсь и почему вообще злюсь на ни в чем неповинную девушку. Я не ревнивый совсем. Тип, я знал, что Маша тусуется с кем-то еще, но никогда не переживал об этом, так же и с другими девушками.
Но, кажется, меня просто раздражает, что моя жертва убегает.
Это связанно лишь с животным желанием отомстить ему за разбитое ебало и ни с чем еще.
Я, может, не гомофоб, но геем никогда не был и не буду.
Моя голова поворачивается при звуке распахивающей двери, и я хмуро жду, пока Орлов соизволит обратить свое внимание на меня. Конышев рядом чуть распахивает глаза, и я замечаю, как из меня выходит неуловимый вздох, когда я вижу, как он выглядит.
Не знаю, что, блядь, происходило в этом поганом кабинете, но лицо Орлова бледное, как у гребанного мертвеца, а на скуле назревает синяк. Действуя на одних лишь инстинктах, резко подхожу к нему, приподнимая за подбородок.
Он морщится и сразу же скидывает меня, отпихивая к стене.
— Ты че творишь? — злобно и почти испуганно выплевывает Даня и быстрым движением поворачивается к кабинету, проверяя, увидел ли директор.
Какого, блядь, хуя?
— Конышев, ты за старшего, — быстро кидаю ахуевшему Ване, кто стоит и чуть ли не руку к губам прикладывает от шока, и хватаю Орлова за руку, таща за собой.
Он что-то бормочет, но не вырывается. И я очень надеюсь, что ему просто не хочется этого делать, а не из-за того, что все силы на борьбу закончились.
Залетаю в ближайший мужской туалет, благодаря Бога за то, что он пустой. Даня, наконец, вырывается, но смотрит на меня не столько со злобой, сколько с вселенской усталостью.
Его круги под глазами, кажется, стали еще заметнее, чем раньше, а короткие темные пряди совсем отрасли и спадают на лоб, очерчивая его красивое лицо. Я, похоже, совсем спятил, но раньше мысль, что лицо Орлова красивое, вызывала во мне, если не отвращение, то просто неприятный вздох, а сейчас – я, кажется, принял это.
Орлов только открывает рот, чтобы, наверно, наорать на меня, но я действую первым и наезжаю, подходя ближе:
— Какого хуя?
— Что? — он устало вздыхает, — Ты хер ли вообще утащил меня? Не думал, что у меня могут быть другие дела?
— Ой, извините, мне насрать, — саркастично парируя я, — Че с лицом?
Глаза напротив смотрят на меня с искренней раздражённостью и… сомнением?
— Какое тебе дело?
— Мне, блять, есть дело, — холодно отвечаю я, прижимая его к стене, но оставляя между нами безопасное расстояние. Так, чтобы не нарушать его границы, что я очень люблю делать, но и не допустить того, чтобы он сбежал.
Он окидывает мое лицо долгим взглядом и внезапно отталкивает меня, и я отчетливо чувствую презрение в его действиях.
Это ставит меня в замешательство. Мы не один раз стояли вот так, да, блять, мы стояли намного ближе, и Орлов ни разу не оттолкнул меня. Напротив, обычно он был тем из-за кого мы оказывались в подобном положении.
Почему сейчас?
— Завязывай с этой хуйней, — сплевывает он на пол… кровь? Почему его рот наполнен ею, и я заметил это только сейчас? — Ты, кажется, путаешь меня с кем-то. Понимаю, в вашем мире пидоросня – это ок, но не в моем.
— Чего, блять? — искренне замираю я, пока Орлов вытирает свои губы, марая белую рубашку кровью, — Ты че несешь, придурок?
— Я че, блять, тупой? Не вижу, тип, как ты вечно жмешься и глазки свои карие строишь? Я тебе повторяю: завязывай нахуй. Может, я и толерантный, но остальные если узнают – уебут тебя, — мгновенно отвечает он, отходя от меня как можно дальше.
Я невесело усмехаюсь. Все беспокойство, что текло во мне за него – превратилось в чистую злость, которая мечтает выбраться наружу.
Должен разочароваться, что мою доброту вновь использовали, но лишь холодная ярость проникает в меня, заставляя резко прижать его к стене. Орлов ударяется головой о холодную плитку, и я знаю, что это больно, но я хочу причинить ему боль.
Чтобы он почувствовал – какого это, когда тебя обвиняют в том, чего ты даже, блять, не испытываешь. Потому что я не соврал самому себе, когда отказался от возможной гомосексуальности.
Его взгляд мечется между моими глазами и шеей, словно он пытается понять, куда вцепится вначале. Попробует – я отвечу. Нет, блять, желания терпеть его загоны.
— Не педик ты, да? — тихо шепчу ему в самые губы и, как гад, проезжаюсь своей ширинкой по его, слыша его сорванный вздох, — Прям ни капли гейского в тебе нет?
— Пошел к черту, — загнанно произносит он, когда я вновь прижимаюсь к нему всем телом. Его тело напряжено, а глаза сдерживаются, чтоб не закатиться, когда я повторяю движение в третий раз.
Приближаюсь к его шее и, прости, гетеросексуальность, целую ее, слушая его тяжелое дыхание. Его рука неконтролируемо ложится на мои плечи, чтобы оттолкнуть, но вместо этого он держит меня, пока я продолжаю свои пытки.
— Ничего не чувствуешь? — мягко говорю в его ухо и кусаю за мочку, получая еще один вздох в ответ. Кажется, ушки – чье-то чувствительное место. Интересно.
Орлов отрицательно качает головой, но продолжает держать меня за плечи, а я терзаю его шею, позволяя себе оставлять на нем засосы. Он не сможет отвертеться от воспоминаний, что будут налетать на него при каждом взгляде в зеркало.
И, проследив за его томным взглядом, я кидаю один короткий взгляд себе за спину и сглатываю. В зеркале, куда он смотрит, четко видна моя широкая спина, что все равно чуть уже его, моя светлая макушка, что, видимо, все это время была на пару сантиметров ниже Орлова, пока я утешал себя тем, что мы одного роста и…он. Его ледяные глаза, которые явно смотрят за мной, волосы, что растрепались от частных постукиваний головы туда-сюда и яркий блеск на его шее от моих губ.
Кажется, я схожу с ума, ведь не могу остановиться.
Действуя на одном лишь блядском желании, я опускаюсь на колени и скромно смотрю на него из-под ресниц:
— Упс, встал, — трогаю его ширинку и мило улыбаюсь, когда ствол под моей рукой отвечает легким толчком, — Ему, кажется, тесно, Дань, — я честно не знал, что в моей крови течет такая развратность, но я расстегиваю его брюки и приспускаю их, пока его рука проникает в мои волосы и крепко хватает их, — Ай.
— Заткнись, — загнанно, словно мышь, которую поймали в клетку, отвечает Орлов и полностью откидывается на стену, пряча свое лицо от меня.
Я обхватываю его член и чувствую легкую панику от размеров. Даня же, видимо, учуяв мои сомнения, тянет мое лицо к своему дружку, почти впечатывая меня в него лицом. Уже хочу возмутиться, как чувствую капли его спермы на своей щеке, что возбуждает меня сильнее.
Но кое-что меня смущает сильнее, чем мое откровенно блядское поведение, о котором я бы и подумать не мог.
— Не посмотришь – я встану, — медленно говорю я, пока его член продолжает упираться в мою щеку, надавливая на нее.
Веду себя как блядь, но ничего не могу с собой поделать. Один лишь взгляд на его лицо – и я опустила бы не только на колени, но и…Я не знаю.
Орлов, забыв о своих негейских принципах, смотрит на меня сверху-вниз своими голубыми глазами, в которых сочится столько желания, что я неконтролируемо облизываю нижнюю губу. И, как течная сучка, высовываю язык, чтобы слизать его семя с головки.
Он громко стонет и тянет меня за волосы, вновь откидываясь на стену, словно ему тяжело держать голову прямо. Я ухмыляюсь его реакции и беру его головку в рот, старательно пытаясь вывести его из равновесия полностью. Так, чтобы он забыл свое блядское имя и опустился на колени рядом, ведь его ноги слишком дрожат.
Неожиданно, он оттаскивает меня от своего члена, и я готовлюсь к толчку на пол, но вместо этого получаю его пальцы в своем рту. Он, наконец, опустил голову и смотрит на меня сквозь пелену:
— Если сделаешь все правильно – получишь конфетку, — я не могу и возмутиться, ведь его пальцы с силой давят на мой язык, лишь покорно киваю.
Мои ноги дрожат от искреннего желания, и я старательно облизываю его средний палец, делая это так, словно вся моя жизнь зависит от этого. Он проталкивает их чуть глубже, и я благодарю бога за отсутствие рвотного рефлекса, ведь могу взять их хоть в гребанной глотке.
Орлов довольно стонет, продолжая смотреть на меня сверху-вниз, а я поднимаю на него свои глаза, прекрасно зная, что выгляжу, как падший ангел прямо сейчас. И, в доказательство своих мыслей, я получаю грубое насаживание на пальцы. Сосу сильнее, вспоминая все действия, что девчонки делали со мной и получаю тихий звук, как знак того, что я делаю все правильно.
Довольно мычу, глубже насаживаясь, словно это не два пальца, а леденец или его член. Толика разочарования вспыхивает во мне, когда он резко вытаскивает свои пальцы с довольным вздохом и моим резким чмоком, но она быстро исчезает, ведь на замену приходит кое-что побольше.
Даня насаживает мой рот на свой член без лишних замедлений, на что я успеваю лишь коротко хмыкнуть и принять, как хороший мальчик. О Боже, никогда не думал, что действительно стану хорошим мальчиком, которому нравится сосать член своего недотоварища.
Но пошел я к черту, ведь знаю, что после такого он не вернется к ней.
Я делаю лучше.
Не использую зубы, продолжая насаживаться глоткой на его немаленького дружка, что пиздецки сложно. Если бы не его руки, поглаживающие и хватающие мои волосы на затылке, я бы, возможно, сдался.
— Жень… — тихий выдох доносится сверху, на что я действую лишь усерднее, старательно вылизывая головку.
Он резко содрогается, выкрикивая мое имя так громко, что я начинаю переживать о том, чтобы кто-то услышал, отчего его колени дрожат и почти падают на холодный кафель рядом со мной. Я удивленно отстраняюсь, смотря на него и вижу легкую панику на его лице, что не сулит ничего хорошего.
Послав к черту свои и его принципы, тяну вниз за руку и резко целую, не обращая внимания, что мой рот весь в его сперме. Даня замирает на секунду-другую, но я сильнее хватаю его за темные волосы на затылке, на что получаю сдавленный рык. Он, кажется, сдавшись, целует меня сильнее, вылизывая мой рот, словно извиняясь за то, что не сумел вовремя оттолкнуть меня и обнимает меня за шею.
Мягкие губы скользят по моим, а щетина чуть колется, и я впервые понимаю, что это наш первый поцелуй. Неумелый минет, рот в сперме и поцелуй с парнем… Я, кажется, лидирую в топе проблемных парней.
Открываю глаза и смотрю на его закрытые, что кажутся такими расслабленными, отчего мне становится плохо, и я лижу его аккуратнее, словно показывая, что мне жаль. Орлов сразу выкидывает мой язык из своего рта, занимая доминирующую позицию, и я почти стону от обиды.
Он не может принять, что я хочу позаботиться о нем. Не может принять, что его вообще интересует парни.
А я могу?
Вопрос скользит так тихо, что я чуть замедляю свои движения, отстраняясь от него. Смотрю в покрытые пеленой глаза напротив, слышу наше загнанное дыхание от долгого поцелуя и… встаю.
Орлов не произносит ни слова, пока я аккуратно встаю, поправляя свою рубашку. На автомате протираю губы рукавом и сглатываю, видя непонимание на его лице. Делаю главную свою ошибку и смотрю в зеркало: там, на полу сидит Даня, смотря на меня снизу-верх с такой паникой смешанной с беспокойством, что я замираю, а рядом… я. Я, с искренним блеском в глазах, что я знаю, убьет меня позже.
Так же молча открываю дверь и убегаю, не оборачиваясь. Сам начал, сам сделал все…Сам убежал.
Струсил. Как, в прочем, и всегда.
Я бегу в общежитие, забив хер на химию и литературу, что стоят следующим уроком. Ученики вокруг меня выходят из кабинетов со звонком, и я понимаю, как беспечен был, когда оставил дверь открытой и не побеспокоился о замке, которого там, блять, нет.
Отец примет все дерьмо, которое я ему предоставлю, но никогда не будет и возможности, что он не выкинет меня нахуй из дома, как только узнает о моем сегодняшним приключении, в котором я был инициатором. Я, блять, могу злиться на него и подсирать ему, но я не готов к тому, чтобы лишиться его и Демы навсегда. Они – моя единственная семья, и я поставил это под огромный риск еще пару минут назад. Если кто-то из друзей отца прознает… Мне конец и его репутации тоже.
Хватаюсь за голову, прижимаясь к ближайшей стене. Мои руки дрожат, а мозг, кажется, уже на финишной прямой к панической атаке, но я продолжаю дышать, пытаясь успокоиться.
Несколько учеников проходят мимо и смотрят на меня; я сглатываю, пытаясь прогнать мысль о том, что они знаютподальше. Никто не знает. Все в порядке.
— Эй, ты че? — я вздрагиваю, как сумасшедший и в панике поворачиваюсь к знакомому голосу.
Леша.
Я видел его пару раз, но едва ли слышал от него и слова. Мы двое словно начали играть в молчанку, что началась со второго сентября и с первого косого взгляда Орлова в мою сторону.
Не винил его, да даже обид не держал, за резкое прекращение общения, которого по сути и не было, если не считать однодневных диалогов. Понимал, что у пацана с начала этого года у самого пиздец происходит. Мало того, что он меня случайно свел с сестрой своего лучшего друга, так еще и вечно пропадает где-то, видимо, у самого проблем по горло и лишняя ему ни к чему.
И глаза вечно хмурые у него, а не сияющие, как тридцатого августа.
— А? — тупо отзываюсь я, чувствуя себя рыбкой, кого на сушу выбросили и правила поведения не объяснили. Леша чешет свой уже отросший затылок и окидывает меня взглядом сверху вниз, видимо, пытаясь решить может ли он вообще разговаривать со мной.
— Ну, ты убитый какой-то. Словно призрака увидел, — объясняет он и, быстро зыркнув в лево-право, подходит ближе, словно температуру проверять мне вздумал.
— Заебался, — честно, не желая юлить, говорю я.
Леша понимающе хмыкает и кивает головой в сторону моей комнаты, до которой я, оказывается, успел добраться и тупо стоял рядом с ней, прижавшись к стене с руками у головы.
— Выпить есть?
— Среда же, — как-то странно морщусь я, отбросив панику и на ее место поставив легкое недоумение. Леша коротко усмехнулся и приложил руку к затылку, объясняя мне как дебилу:
— Я у тебя спрашиваю не какой сегодня день недели, а есть ли у тебя бухло.
— Осталось что-то, — я пожимаю плечами, вспоминая, что мы с друзьями выпили не всю мою будущую заначку, а только небольшую часть. Я, конечно, рассчитывал оставить ее на потом, когда они снова приедут, но проблема решаемая.
— Ну пошли тогда, — констатирует Леша и начинает идти в мою комнату.
Тупо выгибаю брови на его беспечное поведение, что меняется, видимо, от погоды, а потом, вздохнув, иду следом. Терять все равно нечего, выпил бы с радостью, но в одиночку строго-настрого запретили. Макс сказал, что это признак алкоголизма, а в таких вопросах я ему на слово поверю, да и сам прекрасно знаю об этом укоренившимся правиле.
И неважно, что сам разбираюсь в этом куда лучше, чем он.
Леша забирает у меня ключ и распахивает дверь, сразу же выбрав себе мою удобную кровать, а не дряхлую рядом. Мне остается только закатить глаза, достать рюкзак и сесть на неудобное место напротив.
— Вот это жилище, — присвистывает он, — Ты, богатый ублюдок, совсем не понимаешь как тебе повезло, — Леша не пытается оскорбить, а лишь говорит факт, понимаю я по его лицу, а оттого пожимаю плечами.
— Уже смирился.
— Еще бы ты не смирился, — он забирает у меня красный пластиковый стакан с уже смешанной жидкостью, что друзья привезли и поднимает, готовясь сделать тост, — Я б сказал привычное, но хуй с ним, не буду. Короче, Жек, чтоб у тебя образовалось тут все и хуйни больше не было никакой, а то я заебался тебя по коридорам вечно побитым видеть.
Я усмехаюсь и чокаюсь с ним под его громкий смех. Быстро вздохнув, отпиваю до середины стакана, морщась от неприятно знакомого вкуса.
— Нихуя ты пить, типуля. Тебя разъебет же. Как утром в школу пойдешь? — устроившись поудобнее, говорит Леша и пьет маленькими глотками, а не как я.
— Привыкший. Меня алкоголь не берет.
— Да пизди больше, — вновь расплылся в довольной улыбке он и допил напиток полностью, забив на невкусный привкус алкоголя и его крепкость, — У нас Вовка такое каждую пьянку говорит, а потом из-под кустов его достаем, да до дома дотаскиваем, чтоб на лестнице не разъебался.
Я смеюсь. Почему-то легко представить обычно веселого и немного туповатого Вову под кустами какой-нибудь херни, что во дворе школы растет.
— Как-то вообще, бля, в лес упер…Мы его нахуй часа два искали, ахуели и замёрзли все, но нашли. Приспичило же, в лес зимой попереться. Долбан, — беззлобно говорит Леша, улыбаясь от упоминания своего друга.
— Это еще что. Я как-то в Караганду улетел бухой в хлам, — делюсь я и подливаю нам еще, — Батя проснулся и в таком ахуе был, чуть не убил меня к херам собачьим.
— А как улетел? Тебе ж восемнадцати нет, — принимает стакан Леша.
— Бабки, — я пожимаю плечами и делаю еще один глоток, чувствуя, как приятно в теле отзывается алкоголь.
Осеняя погода все хуже и хуже становится – посмотри в окно и увидишь, как листья с деревьев опадают, а туч появляется все больше, словно забыв, что совсем недавно их не было. Но в моем маленькой комнатушке – с типом, с которым общались последний раз ровно месяц назад — чувствуется летняя легкость и тепло, что разливается в груди ощутимым спокойствием.
Я, может, ощущал жесткую панику тридцать минут назад, а сорок – сделал первый в своей жизни минет. Но алкоголь, как ему и следует, потушил во мне весь негатив, что мариновался часами и явно лишил бы меня сладкого сна этой ночью.
Поэтому я пил.
— Жестко напивался раньше? — чуть погодя спрашивает Леша, видимо, почуяв шестым местом, что этот вопрос ударит в самую точку.
Я бы смолчал. Не люблю рассказывать окружающим людям о своих проблемах. Но алкоголь, приятная атмосфера и его понимающий взгляд, словно развязали мне рот, заставив медленно произнести:
— Года два не вылазил из клубов.
— С четырнадцати? — без осуждения, а с ноткой интереса спрашивает Леша, попивая свой напиток. Неспеша. Не так, будто напиться хочет, а легко, словно просто забыться желает.
— Тип того. Ну, на хатах обычно пили, а в клубы только ближе к шестнадцати пошли. Я в четырнадцать даже с батиными деньгами был на малолетку похож..Но потом отжигали как бляди, — честно, решив не врать, говорю я и, в подтверждение своих слов, с легкостью выпиваю остаток виски, не поморщившись.
— И как?
— Хуйня. Забываешься, да, но с утра помнишь все в двухкратном размере, да еще и осуждающие лица членов семьи весь день за тобой хвостиком ходят.
— Так ты поэтому сюда попал? За алкоголизм в юном возрасте? — уже с искренним интересом спрашивает он, видимо, решив не развивать тему травм и похожего дерьма. Только история моего попадания сюда плотно связана с предыдущей.
— Не, я папину машину в хлам разъебал, пьяный за руль сел… Сотряс ебнутый был, в больнице лежал, меня ели как спустя неделю выпустили, — мрачно делюсь я тем, что даже друзья знают поверхностно, — Мог вообще позвоночник повредить. Врачи говорили, мол, пиздец я везучий.
Леша невесело усмехается.
— Да-уж, везучий. Кто-то пострадал?
— Нет, конечно, я не настолько долбаеб, чтоб в людном месте бухим гонять. Я так загородом… С обрыва слетел в темноте.
Помню все еще крик Маши, кто видела это все своими глазами и плакала так, словно я умер, а не голову разбил, хотя меня там чисто ангел хранитель от смерти спас. Она еще потом долго от моей кровати не отходила, боялась, что не очнусь я… Помню хмурое папино лицо, наполненное страхом, разочарованием и чистой болью. Дема, Макс… Как вспомню – вздрогну.
— Нихуя себе, — присвистывает он, — Ну ты еще легко отделался. Меня бы матушка зарезала заживо и похоронила бы мои останки в барьере для свиней.
— Да меня б моя тоже, — грустно улыбаюсь я, смотря в пол. Стаканчик еще в начале истории отлетел в сторону, и на его место пришла наполовину выпитая бутылка, что поблескивала в моей руке соблазнительным взглядом, умоляя, как и раньше, опустошить ее, — Травку хочешь? — внезапно, даже для себя, загораюсь я и смотрю на Лешу.
Он как-то странно смотрит на меня, и я уже думаю, что откажет, как Леша неожиданно кивает, откладывая и свой стакан в сторону. В его глазах привычный блеск, как и всегда после крепкого алкоголя, а тело уже явно не держит, отчего он почти лежит на стене, чтобы не въебаться куда-нибудь. На пол, например.
Да я и сам уже пьяный. Не в усмерть, а так, легонько, скатываюсь на пол и облокачиваюсь на деревянный каркас кровати, физически чувствуя, какой он твердый. Достаю из рюкзака домашнюю самокрутку и прогоняю голос в голове, что обещал не заниматься таким больше.
Обещания – херня, которую никто никогда не выполняет, так что я и вины не чувствую. Лишь выкуриваю их, травя легкие и чувствуя, как приятное помутнение приходит в голове.
Проблемы перестают восприниматься так масштабно, а неприятная головная боль, что была со мной с момента в туалете, рассеивается, отчего я издаю довольный вздох, получая в ответ ухмылку Леши.
— Я свое дерьмо рассказал – ты тоже колись, — с легкой хрипотой говорю я, расслабляясь всем телом.
— А что рассказывать то? — так же спокойно отзывается он со своего места на полу, куда сполз в процессе курения. Отбрасывает слегка отросшие волосы назад и, быстро нахмурившись, говорит: — С Дашкой уже полгода встречаюсь…И со Славкой, Данькой и Вовкой дружу полжизни, — пожимает плечами Леша.
— А Влад?
— А он не мой друг, — заметно напрягается он, но также быстро расслабляется, — Он так…
— Друг друзей? — подсказываю я в ту же секунду, как Леша выдает: — Ублюдок из подворотни.
Я удивленно смотрю на него, совсем не пытаясь скрыть свой шок. Знал, да, что они не особо друзья, но даже и представить не мог, что настолько ненавидят друг друга. Тут не кошка черная пробежала, а огромный бегемот прошел и мосты раздавил своими лапами.
— Я его, бля, ненавижу, честно, — продолжает Леша, — Прости, что нагружаю, но даже сказать о таком некому…Дашу не хочется в свои проблемы посвящать, а парни дружат с ним. Тоже перед выбором их ставить некрасиво будет. Вот и молчу уже месяц. Хожу, как додик, друганов избегаю и молчу.
— Все норм, — пожимаю плечами. Я завтра уже забуду, что он мне говорил, а выговориться – реально полезнее, чем тащить все это дерьмо в себе.
Леша благодарно улыбается.
— Вы из-за Даши? — выдаю свои подозрения я.
— Нет конечно, сказал тоже… Они с Дашей едва ли переносят друг друга. Че им ссориться? — почти смеется он, — Из-за хуйни какой-то. Я сам не знаю, понимаешь…От этого и больно.
— Неизвестность – хуже правды, — повторяю Машину фразу я. Она часто ее говорила, чтобы оправдаться, почему так яро пытается узнать обо всех, с кем я спал на стороне и встречался. Понимал, конечно, что тут не в правде дело, но оставлял свои мысли при себе всегда, рассказывая ей все, что она захочет узнать.
— Точно, — грустно кивает он, — Лучшим другом был. Сначала отдалился, когда мы с Дашей мутить начали, а потом и вовсе исчез… Ничего не понимаю.
— Погоди, а разве ты Дашу не у Славы увел? — вспоминаю разговор с Конышевым я.
— Фу, не, — отмахнувшись, Леша выпивает еще, давно перебрав свою норму, — Они просто друзьями были, ниче такого. Слава тогда сказал, что я Дашке нравлюсь, а я смотрю – красивая девочка, че бы не попробовать. Не знаю, почему он злился на меня потом. Даша сказала, мол, дружеская ревность, — пожимает плечами он, и я сдерживаюсь, чтоб не высказаться вслух.
Леша слишком… наивный. Он слишком легко верит словам тех, кого считает друзьями, да еще и меж строк читать совсем не умеет. Интересный, конечно, парень. Вспоминаю, как месяц назад думал, мол, плохой он или хороший, а сейчас смешно от одной только мысли становится.
Тут видно, что хороший. Наивный, пиздец, может даже хуже, чем Вова, который поверил, что я роддом из Англии, а учился в Сингапуре, когда над ним кто-то поржать попытался.
Кажется мне, что аукнется еще Лешина наивность ему самому. Но надеюсь, что нет. Он тоже не так прост – это хорошо видно, но сквозь свое дерьмо, что прошел, сумел сохранить веру в людей и детскую доверчивость, отчего я уважать его невольно начинаю.
Всегда питал слабость к таким людям.
— А ты че, кстати, стоял в панике такой, когда я тебя нашел? — отложив бутылку и пьяно икнув, спрашивает Леша, заметно путая слова.
Перед глазами проносится моя поза на коленях, неумелый отсос, поцелуй после…, и я с трудом сглатываю.
— А…Да вспомнил кое-че, — отмахиваюсь я, пытаясь не выглядеть палевно.
— Понял. У меня тоже такая хуйня постоянно…Флешбэки эти, бля.
Я согласно киваю.
Леша встает неожиданно со своего места и шатаясь, идет к двери, поворачивая ко мне голову.
— Курить пошли.
— А тут? — я непонимающе оглядываюсь по сторонам, примечая, что как-то сильно все мутнеет перед глазами.
— Нельзя, — отрицательно качает головой он и прикрывает глаза. Да так смешно, что я прикусываю нижнюю губу.
— Почему?
— Данька запретил всем, — спокойно говорит Леша, и я на секунду замираю…отсос, поцелуй, но сразу же возвращаюсь в себя, даже не пытаясь узнать причину запрета.
Киваю и иду следом, выходя в привычно прохладный коридор, отчего мурашки по коже проходят, а волосы на руках дыбом встают. Поставили бы хоть обогреватель…Холодно же пиздец.
На лестничной клетке еще холоднее, и я уже готов вернуться в комнату за кофтой, как Леша достает сигарету. И уже поздно, да неудобно как-то – кидать товарища, пока он курит. Тихо прислоняюсь на перила рядом, ругаясь матом про себя на октябрьский холод, и достаю свои сигареты.
Леша кидает короткий взгляд на пафосный бренд, но почти сразу переводит взгляд обратно: на цветок странный, что стоит посередине подоконника и выглядит мягко говоря убого. Он вообще это недо-растение смотрит уже минуты две и взгляда почти не отводит, словно тот загипнотизировал его своими убогими листьями.
— Раньше красивее был, — словно прочитав мои мысли говорит Леша, — Традиция еще тупая была: ссать в него… А ему похуй было, он рос, — усмехается он, — А сейчас помер, хотя никто уже давно на нем экспериментов не проводил.
Кажется мне, что тут не в растение дело, но я молчу, решив не вмешиваться. Тихо скуриваю свою сигарету, чувствуя, как зубы уже потряхивать начинает от холода. Леше рядом – вообще все равно, а я трясусь весь, как стиральная машинка. У меня слишком сильная мерзлячесть просто. Демка вот обожает холод и зиму, а я укутываюсь в теплое одеяло, как только градус падает хоть чуть-чуть. Подгон от мамы такой вот.
Леша занятый своими мыслями даже в мою сторону не смотрит, а я уже молиться начинаю о том, чтобы он быстрее свою блядскую сигарету скурил. Но хуй там: стоит, растягивает и все продолжает растение взглядом прожигать, словно он виноват во всех его жизненных проблемах.
И только я радуюсь тому, что бог меня услышал, как дверь на лестничную клетку распахивается и входит знакомое хмурое лицо в сопровождении другого безразличного.
Не знаю, как они, но мы с Лешой точно напрягаемся всем телом, как только их замечаем. Я аж зубами стучать прекращаю, а он от растения, наконец, взгляд отводит и смотрит на новоприбывших гостей, что решили перекурить вечером.
Что Даня, что Влад, одинаково одеты в черные толстовки и голубые джинсы, выглядя почти братьями. Только очки у Влада и голубые глаза у Дани дают им какие-то отличия. Они хмуро оглядывают нас с Лешей и переглядываются, видимо, поняв, что мы в хлам и вообще не соображаем. Хотя, если честно, я на холоде протрезвел чуть-чуть.
— Вы че тут делаете? — недовольно спрашивает Даня, — И че вы вместе делаете?
Леша икает, смотря исключительно на Влада, а на своего друга не обращая никакого внимания.
— Мы чуть-чуть выпили.
— Как, блять…Ладно, похуй, — чувственно говорит Орлов и переводит взгляд на меня, пока я начинаю вновь трястись от холода. В его глазах читаются эмоции, но, пардон те, я слишком пьян, чтобы пытаться понять их.
— Дань… — виновато начинает Леша и, наконец, отводит взгляд от Влада, как от цветка недавно. Он хмурится и смотрит в пол, словно ему неловко, — Прости, я его с твоей сестрой свел… Знаю, я говно.
Три разных взгляда прилетают в него: удивленный, злой и хмурый. Думаю, тут легко понять, где чей, учитывая, что я в ахуе стою. Я уже забыл сто раз, что именно Леха мне посоветовал девочку найти, да и не винил его никогда, а он, оказывается, тащил в себе это все время. Даже вину наверняка чувствовал.
— Чего… — зло начинает Даня, но я сразу же встаю на защиту нового друга, почти загораживая его спиной от него.
— Он не виноват! Леша просто сказал, мол, найди девочку, а я твою сестру случайно нашел… Я, вообще, тоже не виноват. Откуда мне знать чья она сестра? На ней не написано, — как скороговорку выплевываю я, пока Влад прикусывает губу, чтоб, похоже, не рассмеяться от абсурдности ситуации.
Даня устало вздыхает, словно я до смерти надоел ему, на что я обиженно морщусь, и проводит рукой по лицу в обреченном жесте.
— Хорошо, пошли в комнату. Ты дрожишь весь, — как заботливая мамочка говорит он, и я замечаю, что реально дрожу все еще только уже не от холода, а от чистого прилива эмоций смешанного с ебнутым обморожением моей ноги в легком тапке.
— Нет, пока ты меня не простишь – я никуда не пойду, — складываю руки на груди, делая, кстати, себе, а не ему хуже, пока Леша начинает открыто хихикать на фоне, получая косой Данин взгляд.
— Я и не злился.
— Злился! Ты мне лицо набил! — почти топнув ножкой, говорю я, открыв в себе новую личность: истеричка.
— Потому что ты меня бесишь, — закатывает глаза Даня и хватает меня за запястье, притягивая к себе, — Пошли, блять.
— Ну, ладно… — смиренно отвечаю я, хотя хочется еще вопросов поспрашивать.
— Отведешь этого, — кидает Владу Даня и кивает на Лешу, уводя меня к двери.
Я поджимаю губы, понимая, что некрасиво оставлять нового друга с его старым врагов, но ничего с собой поделать не могу. Ну не получается у меня сопротивляться Дане, который пытается заботиться о моем здоровье, хоть и приговаривает, что я его бешу.
Посылаю Леше извиняющую улыбку, на что получаю легкий взмах рукой, мол, иди, я справлюсь, и довольно ухожу.
Даня ни слова не говорит, продолжая тащить меня к комнате, как собачку на поводке, а я позволяю и довольно улыбаюсь, когда мы оба заходим внутрь. Закрываю дверь на щеколду и высвобождаюсь из его рук.
— Ты чего мне помочь решил? — сам замечаю, каким мягким становится голос, но продолжаю топить себя, вставая рядом с ним.
Он выругивается и снимает с себя черную кофту, мазнув ею по моей щеке. Я ойкаю, но принимаю, глубже вдыхая его знакомый запах сигарет с мятой. Не знаю, что за одеколон он использует, но всегда четко могу ощутить запах мяты на его вещах, что, кажется, уже смешался с его натуральным запахом.
Я чуть отхожу к кровати, поняв, что мой вопрос останется без ответа. Орлов хмуро осматривает меня, словно не может понять, что именно хочет со мной сделать, а потом вздыхает и подходит ближе ко мне, аккуратно усаживаясь на мою кровать.
— Сколько вы выпили? — морщит он нос и осматривает пустые бутылки из-под виски на полу. Особое внимание задерживает на самокрутках, быстро проверяя меня взглядом, — Вы еще и накуренные.
— Я в порядке, — улыбаюсь я.
— Да я вижу.
— Это сарказм, мистер Серьезность? — игриво двигаю бровями, садясь ему на колени и обхватывая за шею.
Даня хмурится, но не скидывает меня с себя, лишь поддерживает за талию, недовольно вздохнув перед этим.
— Ты в хламину, — контактирует он, а я, совершенно потеряв голову, лезу к нему ближе и начинаю целовать его шею, — Жень…
— М? — отзываюсь, не отрываясь от приятных посасываний.
— Я итак весь в засосах твоих…
— И пусть, — тихо произношу я, сильнее вжимаясь в его тело. Мой член вновь начинает вставать от таких простых поцелуев, и я вздыхаю, старательно обцеловывая его щеки.
Орлов словно сдерживается, чтобы не ответить мне и не скинуть с себя одновременно, и меня это полностью устраивает, пока я продолжаю держаться за него, как за единственный источник тепла и света.
— Я не гей, — между делом говорю, чувствуя жар во всем теле, но остаюсь в его толстовке, что дарит приятное покалывание, — И ты не гей. Мы просто веселимся.
— Веселимся? — он чуть отстраняется и хмуро смотрит, на что я недовольно зыркаю в ответ.
— Верни.
Он выгибает бровь.
— Что?
— Ее, — показываю взглядом на его шею, и Даня ухмыляется, возвращая меня обратно к ней. Запускаю рукипод его такую же черную, как и толстовка, футболку и слишком довольно улыбаюсь, начиная ставить новые засосы.
Утром я, возможно, пожалею, но пока мне настолько насрать, что все человечество, решившее заявиться в мою комнату именно в этот момент, не остановило бы меня. Продолжаю посасывать его щеки, не боясь оставить странный засос на щеке, что завтра будет похож на синяк, пока Даня едва ощутимо щекочет меня за талию, удобнее устраивая на своих коленях.
— Только сегодня, — предупреждает он, словно себя, нежели меня, когда я приближаюсь к его губам, которые мне так понравилось целовать, но я слишком труслив, чтобы признаться в этом ему или кому-либо еще.
— Только сегодня, — соглашаюсь я и, наконец, целую его.
Он выдыхает в поцелуй, сминая мои губы своими и переходя в некое наступление почти сразу. Наши поцелуи – совсем не нежность и мягкость, что я находил во всех своих бывших подружках, они как огонь, что кипит вокруг нас и развевается пеплом в поцелуях. Мои руки вылезают из-под его футболки и путают темные волосы, пока его чуть поднимают мою – точнее, его – толстовку и слегка касаются моего пресса.
Я мычу от приятных прикосновений, на что Орлов улыбается в поцелуй и чуть отшатывается, жадно глотая воздух. Мои глаза встречаются с его и, если сейчас я выгляжу так же, как он – то нам двоим конец. Потому что тожелание читающееся в его голубых глазах способно разжечь целую деревню, и я его причина. Я.
— Я, кажется, должен тебе кое-что, — тихо шепчет Даня и опускает свою руку ниже, расстегивая пуговицу моих школьных брюк, из которых я так и не вылез.
Мои трусы, наверняка, в конче еще после прошлого раза, но это едва ли смущает кого-либо из нас, когда он кладет свою большую руку на мой член и слегка сжимает его, словно знает, что делает.
Глубоко стону, пока Орлов кладет одну из своих рук на мой рот, чтобы закрыть его и продолжает держать этот блядский зрительный контакт, не переставая легко надрачивать мой член. Чувствую, как еще секунда, и я полностью сжарюсь в этой толстовке, но нет сил ее снимать, а оттого лишь мычу в его руку, надеясь, что он поймет.
Даня кивает, быстро стягивая с меня кофту вместе с футболкой, и я довольно киваю, прижимаясь к его губам в благодарном поцелуе. Его руки продолжают дрочить мне, а язык проделывает невероятные вещи с моим ртом, отчего я забываю, что когда-то делал такое с кем-то еще. Все словно меркнут на его фоне.
— Нравится? — отстраняется он, чуть сжимая мою головку, заставляя меня запрокинуть голову назад и закусить губу, — Ты оказывается умеешь быть тихим и хорошим мальчиком, — блядски улыбается Даня, пока я борюсь за то, чтобы позорно не кончить ему в руку почти сразу после начала, от его шепота в мое ухо.
— Заткнись, — жалко выдаю я, сам морщась от того, как жалко звучит мой голос, — Пожалуйста…
— Что? — играется он, медленными движениями водя вверх-вниз, — Говори словами, мышка, — почти хихикает Даня.
Обычная дрочка – это, конечно, круто. Но, блять, не сравниться с рукой своего бывшего недруга, который откровенно мучает тебя, пытаясь заставить говорить смущающие вещи вслух. Я бы прибил его за такие разговоры вне постели, но оргазм умоляет меня поторопиться, и мне приходиться убить свою гордость к чертям, получая какой-то нездоровый кайф от его контроля.
— Дай мне… кончить… — задыхаюсь я, откровенно трясясь в его руках.
— Ты забыл волшебное слово.
— Пожалуйста… Дай мне кончить, Даня, — постанывая на последнем слове, я весь сжимаюсь вокруг его пальца, что неожиданно проник прямо в мой, блять, зад. Возмутился бы, но… эта боль ощущается слишком приятно.
— Кончай, — медленно говорит он, проталкивая палец, смазанный моей смазкой, внутрь.
Содрогаюсь вокруг него и, крикнув его имя, кончаю в его руку, сильно прикусив свою нижнюю губу. Наверняка до крови.
— Молодец.
Морщусь, но расслабленно и даже как-то слишком спокойно, ложусь на его плечо, пахнущее теперь мной и прикрываю глаза. Алкоголь, оргазм, так еще и травка усиливают мою сонливость, отчего я мечтаю провалиться в сон. Желательно, оставаясь на его коленях, с его членом, упирающимся в меня.
Коротко целую его в уже оставленный засос и… засыпаю, слыша лишь фоновые звуки из реальности.
***
Моя голова раскалывается от боли и, вероятно, от всех тех ошибок, что я совершил вчерашним вечером. Я сонно поднимаюсь с кровати, отметив, что мои раскиданные вещи аккуратно сложены на стуле, чего я точно не стал бы делать в пьяном угаре и ухмыляюсь.
Бросьте, моя память, может, не прям идеальна, но пьяные стыдные отрывки, которые хотелось бы забыть, она помнит лучше, чем таблицу умножения, что вбивали в меня с первого класса началки. И я точно помню, как один некий парень, кто, кстати, должен был перестать появляться в моей жизни после моего первого почти оргазма в трусы, появился и довел меня до финиша. Финиша, который не должен был, бля, случаться.
Соврал бы, что все из-за алкоголя, но стоя прямо сейчас с утренним стояком и вспоминая вчерашние посиделки на коленях своего недотоварища, я четко ощущаю, как член твердеет сильнее.
Ну, и, возможно, я полностью отпустил свою гетеросексуальность и принял то, что мне нравится, когда большие совершенно мужские руки, доводят меня до великолепного пьяного оргазма.
В любом случае, это не выйдет дальше пары случаев, ведь Данечка еще более гомофобен, чем я, что одновременно расстраивает и вселяет в меня надежду. Если я смог уложить натурала дважды, то смогу и в третий раз, верно?
А прямо сейчас я бы с радостью повторил все то, что сделал вчера.
Я надеваю любезно одолженную мне черную толстовку и выпиваю бутылку воды, что стояла на прикроватной тумбочке. Неважно, что у меня жесточайшее похмелье, я все равно обязан ходить на занятия, особенно, если первый урок у Карловной, которая любит докладывать моему отцу о моих прогулах.
Из-за нее мне приходится игнорировать звонки своего отца в два раза чаще, что я, конечно, не обязан делать, но все же. Спасибо, дура.
Только успеваю подойти к двери, как кто-то стучит в нее, заставляя меня подпрыгнуть на месте. Моя ухмылка становится безумной, когда я понимаю, что был прав, и Данечка вернулся за добавкой. Хотя, странно, конечно, что он решил сделать это в восемь утра, но я всегда готов, как бы отчаянно это не звучало.
Распахиваю дверь, и улыбка спадает быстрее, чем мой член на девственниц.
Отец, хмурый, собранный и гордый, смотрит на меня сквозь дверную раму, недовольно рассматривая мой внешний вид. Его зеленые, совсем как у моего брата, глаза возвращаются к моему лицу, глядя в ожидании объяснений, который я ему, как и всегда, не собираюсь давать.
Если я высокий, атлетичный и милый, то мой папа – воплощение гребанного зла, вышедшее из фильмов. В нем примерно 190 сантиметров роста, 120 веса в мышцах и примерно столько же чистого высокомерия на лице. Я, к своему счастью или сожалению, не унаследовал почти ничего от него: ни нависающих на глаза бровей, что делают его взгляд злее, ни тонких губ, которые он сжимает сильнее каждый раз, как видит меня.
И я знаю, что он вспоминает о нашем внешнем различии постоянно. Потому что я – точная ее копия.
— Не объяснишься? — холодно спрашивает он, заходя в мою маленькую комнату без разрешения.
Я примерз к полу, словно мне опять пятнадцать, а отец решил наведаться ко мне, чтобы прочесть очередную лекцию о совершенных мною косяках. Он обходит меня, рассматривая вещи на полу, что я раскидал, пока собирался на урок, смотрит на не заправленную кровать и вдруг усмехается, отчего я вздрагиваю.
Поворачиваюсь, готовя себя к самому худшему, и внутренне сгибаюсь пополам, заметив торчащую из-подкровати бутылку, которую я совсем забыл убрать утром.
— Думал, все наладится, если будешь игнорировать мои звонки? Думал, я не решусь заявиться сюда? — грозно спрашивает он, пнув бутылку глубже под кровать, — Чем ты тут, нахуй, занимаешься? Продолжаешь проебывать свою жизнь и позорить собственную семью?
— Моя семья мертва, — выплевываю я и сразу же морщусь, сжав губы в искреннем сожалении, — Прости, я не то…
Отец поднимает руку, затыкая меня, и я слушаюсь, виновато уставившись в пол. Каждый диалог с ним заканчивается одним и тем же – его нотациями, моими словами, выплюнутыми в гневе, о которых я жалею сильнее, чем о собственном рождении. Поэтому я стараюсь не говорить с ним. И да, я был слепо уверен, что отец не найдет места в своем вечно забитом графике, чтобы навестить меня.
Ну, я самонадеянный придурок.
— Довольно. Я больше не знаю, что делать с тобой, Жень, — тише, но тверже говорит он, садясь на край моей кровати почти в отчаянии, — Я думал, что хоть интернат излечит тебя, но, похоже, тут поможет лишь реабилитация.
— Нет, пап, нет, прости, — быстро говорю я. Последнее, что мне хочется делать – сидеть в рехабе среди гребанных алкашей и наркоманов, а зная отца, он с радостью отправит меня туда, — Я клянусь, что это первая выпитая мною бутылка за месяц, и я пил не в одиночку, а со своими новыми друзьями. Вчетвером, — вру и оправдываюсь совсем как маленький, — Больше такого не повторится, правда.
— Ты уверен?
— Да, я правда не пил больше, чем пара стаканов за компанию.
Он разочарованно вздыхает.
— Жень, ты однажды вырастешь и поймешь, что я для тебя лучшего хочу, — отец поправил манжеты на пиджаке и вновь вздохнул, проводя рукой по коротким темным волосам, — Я тебе не враг, хоть ты и убедил себя в этом.
Мне только и оставалось, что пялиться в пол, по-детски отказываясь принимать его слова за правду. Детская обида, что плотно засела в моем сердце, не могла выйти наружу после пары слов. Хотелось кричать, топать ногой и плакать, но я лишь молчал, позволяя отцу высказываться.
— Ты мой старший сын, — дополняет он, скорее для самого себя, чем для меня.
Отец, видимо, поняв, что его монолог не станет диалогом, встал с кровати и направился к двери. Он коротко обернулся на меня, но я не поднял взгляда, продолжив противиться.
— Если не хочешь, чтобы я приезжал с утра пораньше каждый раз – пиши, Жень, пожалуйста, — чуть отчаянно сказав напоследок, он выходит из моей комнаты, плотно закрывая за собой дверь.
Я оседаю на пол, как маленький ребенок, кто вновь плачет один в комнате, пока его отец занят работой. Слезы собираются в глазах, но я жестче прикусываю нижнюю губу, прогоняя их куда-подальше. Мне больше не двенадцать, я не маленький мальчик, кто мечтал об отцовском внимании. Но почему-то боль такая же сильная, как и тогда.
Он пытался исправиться не один год, загладить все блядские ошибки, которые совершал раньше. Но нихуя не вышло и никогда, блять, не выйдет. Вкус обиды навсегда останется на кончике моего языка.
Посылаю нахуй первый урок, да и остальные тоже, засев в комнате вместе с бутылкой виски, нарушая все обещания, которые дал отцу. Интернат должен был помочь, но чет нихуя, бля, не выходит.
Хотя, вру. Все было относительно хорошо, если не считать двух панических атак, которые тупо настигнули меня. А потом приехал отец и вся стабильная нестабильность, которую я выстраивал ебаным трудом, исчезла.
Прикладываю губы к бутылке вновь, и бля, образ мамы, разочарованно поджимающей губы, вспыхивает в голове, откинув меня назад. Откладываю бутылку, не сделав глоток, но через секунду возвращаюсь опять.
Я отдал бы сейчас все, чтобы оказаться в ее мягких объятьях и почувствовать ее мягкие руки на голове, что любили успокаивающе поглаживать меня после каждого моего провала.
Женечка получил двойку за проект, который делал всю ночь? Мама всегда тут, поддержит и обнимет. Женечка поссорился с лучшим другом? Мама тут. Мама всегда была тут, пока гребанный Женечка плакался ей, не замечая ничего, кроме собственного горя.
Она страдала у него на глазах, он, блять, чувствовал это, но нихрена не мог сделать. Злился на отца, что тот не видел. Злился на себя, что не мог ей помочь. Злился на нее, что она становится лишь оболочкой человека. Злился, злился и злился, пока злость не стала единственным чувством, что наполняло его.
И потерял ее. А потом злился еще сильнее. Так, что чуть не оказался гребаным инвалидом.
Часы показывают 10:05, и я усмехаюсь, внезапно почувствовав приступ веселья. Напиться с утра – старый талант, который, как я думал, уже давно похоронен вместе с тем Женей, что вылетел с обрыва.
Шатаясь, поднимаюсь с пола, с которого так и не поднялся нормально после ухода отца. Хочется, наконец, позвонить отцу и высказать все нахуй, но сдерживаю себя, вспомнив главные правила: не тревожить папу, не творить хуйни за которую потом буду отдуваться, никому, блять, не плакаться.
Жаль, конечно, что Леха щас наверняка отстреливается у химички или физички, собутыльник из него неплохой вчера вышел. Да и вообще нормальный тип.
Достаю телефон, хмуро пересматривая истории друзей в инстаграме. Не знаю зачем, может, чтобы в очередной раз убедиться в собственной никчемности и продолжить жить в самоубивании, увидев, как они счастливы без меня.
Ухмыляюсь сообщениям Демы и Макса в снэпчате с тупыми масками котенка, быстро ответив, прохожу по другим чатам, замечая, что Ева почему-то сидит в сети, хотя в гимназии строго относятся к телефонам на уроках, да и сама Ева не стала бы сидеть в гребанном снэпчате посреди урока.
Ты че в сети?
Evsslol: О, какие люди. Женька, ты как?
Нормас Ты че в сети то ??? Пошла по кривой дорожкеХа-ха. Очень смешно.
Меня сегодня освободили от занятий, тк я защитила проект на отлично на днях, лол завидуй
ЭМ кто вообще пишет Лол в 2024 году девочка
Эм, почему ты в телефоне на уроке, мальчик?
Хотя стой, вы вообще учитесь в своем …. Ты понял.
Прогуливаю (Жень!!!!
Сори Не хочешь забрать меня и уехать куда нить потусить пж? Телефон вибрирует, и я морщусь. Ева, ожидаемо, не выносит переписок больше двух минут, а в особенности со мной. Ее, почему-то, искренне раздражает, когда я пишу без запятых, с ошибками и со всяким таким. Может, потому, что она находится в образованном обществе все чаще и отвыкает от того, что ее друзья – обычные придурки. «Куда ты собрался, Жень? — через экран чувствую, как она хмурится, и улыбаюсь, — Тебя вообще выпустят?» — Ев, пофиг, не? «Ты пьяный?» — Точно нет, — икнув, распахиваю глаза в притворном шоке, — Упс, спалился. «Вообще не смешно. Скоро приеду, пиши записку на выход или что там нужно делать» — Да тут всем пох. «Жень…» — Напишу, напишу, — вру. Сбрасываю трубку и оглядываюсь себя в зеркало у входа: одеваться не нужно, все еще в школьной форме, волосы бы, конечно, привести в порядок, но похуй, а вот глаза… Блестят. Выругавшись, хватаю телефон и вылетаю из комнаты, хлопнув напоследок дверью. Ева приедет через минут тридцать, учитывая пробки в Москве, а значит можно спокойно покурить на улице и чуть-чуть отрезветь. Что, конечно, будет сложно сделать, учитывая маленькую бутылку, которую я в спешке прихватил с собой. Даже, блин, запивон не взял. Школьный двор встречает привычной октябрьской прохладой, и я чуть вздрагиваю, плотнее укутываясь в Данину толстовку. С приездом отца и градусом в крови, я совсем забыл о том, что произошло между нами. Да и можно ли считать это чем-то? Я сомневаюсь, что Орлов ходит довольный с моими засосами на своей шее, которые наверняка стали насыщеннее и больше походят на синяки, если учесть с каким усердием я оставлял их ему. Наверняка, он сожалеет о том, что было и думает, как избавиться от моей задницы, как делают все. Вздыхаю, стряхивая пепел. Вокруг тишина – звонок, должно быть, только прозвенел, а оттого я не встретил никого в коридорах или на улице. Вновь достаю телефон, проверяя зарядку – половина. Должно хватить на полдня, а там, может, возьму у Евы или заеду к Максу, если у него нет тренировки. Я бы и к Деме заехал, но слишком высок риск, что столкнусь с отцом, а мне это ни к чему. Понимаю, что нельзя игнорировать встречи с братом из-за отца, но ничего не могу с собой поделать. Прости, Дем, но твой брат – полный придурок. — Хули не на уроках? Вздрагиваю, поворачивая голову к источнику звука. Даня подходит ближе ко мне, светя своими, точнее моими, ну, мной оставленными, засосами и морщится, увидев мой внешний вид. — Бухой опять? Коротко усмехаюсь. — Нас судьба сводит, похоже, — улыбаюсь, как придурок, затягиваясь сигаретой, пока Орлов закатывает глаза, — Какой день встречаемся уже… — Точно бухой. Учти, до кроватки опять не потащу, — Даня нагло ворует мою сигарету, затягиваясь, — Это была разовая акция. Сердце чуть подпрыгивает от жарких воспоминаний, как он прижимался ко мне и надрачивал рукой, пока я просил его поторопиться. Почувствовав, как член начинает напрягаться, быстро беру у него сигарету, переводя тему к чему-то безопасному. — Ага, а ты чего тут? Уроки же, — затягиваюсь, поворачиваясь к нему всем телом, чтобы видеть его лицо. — К тебе такой же вопрос. — А я прогуливаю, — улыбаюсь, выдыхая дым в его лицо. — Ну, я считай тоже. Киваю. Протягиваю ему сигарету, и он благодарно смотрит, затягиваясь ею. Его руки чуть дрожат, что привлекает мое пьяное и немного растерянное внимание. — Что вчера произошло? — Мы договорились, что это единичный случай, разве нет? — Даня прислоняется к стене, проводя рукой по темным волосам. — Я не про это. До. Он мгновенно мрачнеет, наверно думая, что я слепой, а не бухой. — Он твой отец? — С чего ты, бля, взял это? Пожимаю плечами. — Интуиция? — Не пизди. — Хорошо, — морщусь, — Так уж вышло, что совершенно случайно я узнал у папы его фамилию. Стоит ли мне говорить, что это потом вышло мне же боком? — И как же? Я выкидываю окурок и сразу же достаю новую сигарету, поджигая ее розовой зажигалкой и затягиваясь. Взгляд Дани быстро сканирует розовое нечто в моей руке, но он никак не комментирует. — Говорил же, что от подруг, — взять бы, конечно, бутылочку из кармана и выпить, но держусь. Почему-то кажется, что Орлов конфискует ее от меня, — Ну, я папке впервые за месяц что-то сказал, так еще и такое. Он сначала подумал, что пиздец мне, отчисляют. Начал названивать, но я пьяный же был, — усмехаюсь, — Игнорил его. А он взял, бля, и приехал. — Из-за него ты нажрался, как свинья? — Не. Из-за себя, — вновь затягиваюсь, смотря исключительно в даль, а не на него. Никто, кроме Макса и Маши, не знает настоящих отношений между мной и моим отцом. Не то чтобы я хотел рассказывать кому-то еще, но почему-то Орлову хочется. Кажется, он не осудит. У него самого беды с папашей – это за километр видно. Но почему-то молчу, ожидая его следующих слов. Он молчит, в очередной раз забирает у меня сигарету, хмурится и кусает нижнюю губу. Я уже начинаю думать, что ничего он не расскажет, да и обстановка не подходящая: школьный двор, солнечный день и пьяный я, но Даня неожиданно открывает рот. — Он с катушек съехал после становления директором. Говном был всегда, да, кошмарил меня, маму и сестру, но потом намного хуже стал, — холодно усмехнувшись, он делает паузу на затяжку, — Власть, может, в голову ебнула. Бедным же был, а потом маму встретил. Она богатой была девушкой из хорошей семьи, влюбилась по уши и пыталась помочь ему с деньгами. А уебок так ей отплатил. — Она жива? — Кто? — непонимающе хмурится Даня, наконец, смотря на меня. — Мама твоя. — А, да, конечно. Она у меня хорошая, пусть и слабая пиздец, — он кивает сам себе, — Хотя, иногда кажется, что нет ее давно. Так и осталась где-то в 2019, когда мы маленькие с Алиской были. Упоминание его сестры чуть отрезвляет меня. Кажется, это было так давно, хотя вроде совсем недавно. Слишком много всего произошло между нами с того момента. — Прости кстати. За Алису, — поясняю я на его хмурый взгляд, — Я, честно, не… — Проехали, — перебивает Орлов, — Я сам наворотил дел тоже. Слишком, может, избаловал ее, что крыша поехала у малышки. — Да не. Думаю, если б у меня была сестра – тоже защищал бы ее. Но у меня только засранец малолетний. — Да? — киваю, — А я наоборот брата всегда хотел. Это же прикольно пиздец. — Че прикольного? Эта заноза жрет мою еду, да вещи мои пиздит, — закатываю глаза, вспомнив, как прям перед отъездом обнаружил, что Дема поставил пятно на моей любимой футболке еще перед лагерем, — Заебывает. — Ты думаешь с сестрой не так же? Мало того, что она мои вещи пиздит годами, так еще кое-кто начал, — усмехается он, намекающим взглядом осмотрев меня в своей кофте. — О, — я и забыл, что с утра его кофту напялил, желая почувствовать знакомый запах. Принюхиваюсь, надеюсь, незаметно, чувствуя знакомый мятный аромат вперемешку с сигаретами, — Ну, я забыл, что она твоя. — Ага, — закатывает глаза он и, нахмурившись, сверяется с часами на руке, — На урок пойдешь? Щас звонок через минуту. Отрицательно качаю головой, доставая телефон и проверяя сообщение от Евы. — Не, щас через пять минут за мной заедут. — Ты сваливаешь что ли? — Да, — не скрывая своего счастья, улыбаюсь, как довольный кот наевшийся сметаны, — Всем похуй уеду я или нет. К вечеру вернусь. — Боже. Орлов чуть растерянно смотрит на меня и чуть погодя кивает, подняв руку на прощание. — Пока. Махаю рукой в ответ и, как только Даня уходит, прикладываюсь ладонью ко лбу, выругавшись. Надо было обнять или руку пожать, я-то видел, что он колебался между тем и тем. Дебил, бля. Почти сразу после его ухода серебристая машина, явно мажорская, показывается возле ворот, и я бегу к ней. Ева, улыбаясь, распахивает дверь на заднее сиденье и мгновенно обнимает меня, едва ли я сажусь внутрь. — Я так скучала! Прости, что не смогла приехать раньше, — она отстраняется, поправляя мои волосы, и я улыбаюсь в ответ. Ева кажется всем злой и высокомерной, но, клянусь своей честью, она – один из самых милых и добрых людей, которых я когда-либо встречал. От нее всегда пахнет выпечкой и легким ароматом цветочных духов, что она боится нанести слишком сильно, а то у нее будет раскалываться голова. Она смотрит на меня своими мягкими карими глазами и осматривает, как маленького ребенка, которого забыла на площадке. — Ты в порядке? Что за толстовка на тебе? Ты никогда не носил толстовки Nike, — Ева вопросительно поднимает черную прямую бровь. О, ее отличительная от всех черта, помимо гениального интеллекта, — наблюдательность. — Ну, начал, — мой телефон случайно падает вниз, и я нагибаюсь вперед, быстро хватая его. Поправляю кофту и сажусь обратно, почувствовав, как начинаю сильнее трезветь. — Не ври мне. — Хорошо, одолжил у друга, — сдаюсь я, закатив глаза и откинувшись на сиденье. — Ты? Одолжил чью-то вещь? Женя Орлов одолжил чью-то вещь? — Еще сто раз повтори. — Повторю. Ты шорты моего брата надел после часа криков и уговоров! — Да, ну, я не знаю какого именно брата эти шорты, — морщусь я, вспомнив ее огромную семью, — И я не хотел, чтобы они случайно оказались шортами Давида. Ева поднимает брови. — В чем проблема? — Прости, я люблю тебя, но твой брат – грязнуля. И это правда. Он устроил бойкот душу в тот момент, как ему исполнилось тринадцать, и это продолжается уже год без намека на прогресс. — Ладно, оправдан, — чуть погодя отвечает она, видимо, вспомнив, как тот вывалил все свои вонючие носки ей на кровать из мести за то, что она случайно съела его последний кусочек торта. Сколько же криков мы тогда наслушались. — О, спасибо. Куда едем? — Ко мне, конечно, — Ева достает телефон и печатает кому-то, а потом улыбается, когда приходит ответ, — Остальные подойдут к трем. Я перевожу взгляд с телефона на довольную улыбку Евы и поджимаю губы. Она, кажется, наконец обратив внимание спустя пару минут, хмурится, завидев мою ухмылку. — Говори, — махнув рукой, начинает Ева. — Кто он? — Хм… Не твое дело, засранец. Мой открывшийся рот закрывается ее рукой. — Ладно, прости, прости, — смеется она, — Ну, я расскажу, если расскажешь ты. — Что мне рассказывать? — я хмурюсь. Она выразительно кивает на мою шею, и я запоздало понимаю, что там, должно быть, остался засос после вчерашних приключений. Хотя, я точно не видел его утром, тогда где? И когда вообще успел? Прикладываю руку к шее, словно смогу на ощупь узнать, и Ева усмехается. — Не тут, мачо. Хотя, ты подтвердил мою догадку, спасибо. Блять. Почему я постоянно забываю, что она гребанный гений, которого ждет в своих рядах 90% медицинских университетов? — Он есть, — примирительно поднимает руки она, — На задней части твоей шеи. Случайно увидела, когда ты наклонился за телефоном, но подумала, что мне показалось, — Ева буквально хихикает, прикрывая рот ладошкой. — Это ничего не значит, — быстро оправдываюсь я, но сразу же морщусь, словно сказал глупость. — Ты не обязан оправдываться, — понимающе говорит Ева, — Ты знаешь, мы все будем рады, если ты кого-нибудь найдешь себе. Кого-нибудь, кого любишь. — Не все. Ева пожимает плечами. — Это тебе так кажется. Ты ведь не из-за Маши ее скрываешь? Его. — Нет. Это неважно, вот и все. Переспали один раз, да забыли на утро, — представляю, как Орлов морщит нижнюю губу в своей манере, и хмурюсь. Даже я слышу ложь, что скользит в моем тоне. — Хорошо, — вижу по ее прищуру, что не верит, но не давит. Ева никогда не давит, позволяя людям рассказывать все самим, когда они захотят, и я люблю ее за это. Конечно, я признаю, что если бы Макс или Маша не имели привычку вытягивать из меня все против моей воли – то никогда бы не узнали и половины моей жизни, но в таких ситуациях, как эта, я благодарен, что Ева – та, кто сидит рядом. Она переводит разговор на что-то нейтральное, рассказывая, как прошла презентация проекта, и я внимательно слушаю, кивая в нужный момент, как научил меня Макс. Окно притягивает мое внимание сильнее, и я грустно смотрю на улочки, по которым так соскучился, понимая, что не увижу их минимум до ноябрьских каникул. Я ведь правда люблю Москву. Но не ту, в которой живут куча блогеров и где вечно происходят всякие заварушки, а ту, которая находится далеко среди деревьев и возле реки, в которой я провел все свое детство и весь подростковый возраст. Люблю, конечно, дачу Макса в Строгино, пусть и разъебался на машине именно там. Но не центр. Я, бля, ненавижу центр, где вечно все торопятся, кто-то снимает, а остальные злобно смотрят на них. Постоянно вижу видео о том, что Москва – слишком населенная, чтобы люди обсуждали друг друга в ней, но, бля, нет. Тут все друг друга обсуждают: прохожие, работники магазинов, да даже ебанные доставщики, кто видит тебя первый и последний раз. Я не святой. Ничуть. Было кучу ситуаций где мы с друзьями осуждали кого-то, а потом жрали свои слова с дерьмом, когда прилетала карма. И я точно так же знаю, что меня осуждают другие. Это ведь город. Машина заезжает в знакомый ЖК, и я почти плачу от радости, когда среди коттеджей вижу Евин. Мой находится минутах в пятнадцати от сюда и, конечно, есть риск, что отец решит зайти к Лебедевым на чай, но он вроде, на работу поехал от меня, да они и не общались почти с семьей Евы. — Пока, Мартин, — мило улыбается Ева своему водителю, и тот кивает в ответ, — Я напишу вечером во сколько приезжать завтра. Он уезжает, и мы забегаем в огромный дом, боясь быть увиденными кем-то из соседей. Родной аромат выпечки встречает меня, и я довольно улыбаюсь, скидывая кеды. — У нас есть часа полтора, — кидает Ева и идет по лестнице в свою комнату, — О, нет, — она поворачивается, — Я пойду возьми вкусняшек, а ты иди. Жди меня там, — она сбегает вниз, оставляя меня тупо стоять. Мысленно пожав плечами, поднимаюсь наверх и усмехаюсь, слыша музыку из-за одной из дверей. Стучу костяшками и, услышав недовольное «че», захожу внутрь. Антон – младший брат Евы – устроился за компьютером, проходя, кажется, вторую часть Мафии. Он даже не поворачивается на меня, лишь просит Алису включить музыку потише, не отвлекаясь от игры. У Евы ровно четыре брата: Лева, Антон, Давид и Арсений. Последний еще совсем малыш, ему, вроде, семь или восемь, а вот остальные погодки, ну, типа, каждый погодка другому, например вот, Антон всего на год старше Давида, а Давид на год младше Левы. Может показаться, что родители Евы преследовали какую-то цель, когда заводили столько детей, но нет. Они просто всегда хотели большую семью и воспроизвели это в реальность, добавив проблем на бедную Евину голову, которая совсем не хотела становится старшей сестрой для четырех мальчиков-засранцев. Я подхожу ближе, накрываю глаза Антона своими руками, и он громко матерится. — Блять, ну ты нахуй серьезно?! Лева, клянусь, я бля… Жека! Он скидывает с себя наушники и почти прыгает мне в объятья, пока я ржу над ним. Антону всего пятнадцать, и он только-только вышел из переходного возраста, но мы всегда были особенно близки. Я ему как старший брат, он один раз сказал это, а потом отрицал, когда я спросил его об этом у Евы. Мелкий засранец. Я треплю его темные, как и у сестры, волосы, чуть отстраняясь. — Ты хуль тут делаешь?! — улыбается он, показывая мне свои брекеты, и я удивленно пялюсь на них. — Ты че обновился? — А? А, да. Да у меня зуб мудрости полез какого-то хуя, весь ряд мне, нах, сдвинул. Мама говорит, что я первый в нашей семье такой, — он поворачивается к компьютеру, ставя игру на паузу, — А тебя че, выпустили уже что ли? — Сбежал типа, — пожимаю плечами. — Реально? Фига, ты крут. Усмехаюсь. Внезапно его улыбка исчезает, и он шокировано смотрит на меня, а потом на дверь, затихая. — Ты с Евой? — шепчет. — Да, а че? — внезапно я осознаю, — Прогуливаешь, бля? Вот удивительно, старшая Лебедева – гений, кто рождается раз в четыре поколения, а остальные четыре – раздолбаи. Не удивлюсь, если в соседней комнате прячется Лева или Давид. — Я так-то отсидел первые три урока, — он кивает на форму, которая смято валяется на кровати, — Потом смотрю по камерам, а Евка свалила. Я думал, она к Маше, а это всегда надолго. — А проверить в школе Маша или нет не думал? — Да нету ее. Я даже у Никитоса спросил, — оправдывается Антон, — Ни ее, ни Макса нету. А вот это уже интересно. Мария Князева прогуливает школу и ни слова не говорит своей лучшей подруге? Уму не постижимо. Ну, а Макс постоянно прогуливает. — Скажешь, отменили последний. Дел то. — Точно! — загорается подросток, улыбаясь. И сразу же его глаза сменяются привычным братским раздражением, когда он слышит крик со стороны лестницы. — Антон, ты почему дома?! — Да как она узнает вечно… Я усмехаюсь, наблюдая, как старшая Лебедева ругает своего брата за прогул. Ну, справедливо в общем-то. Если я, Макс и Никита – разгильдяи, то Ева никогда в своей жизни и урока не прогуливала, если у нее не было официальной справки и учительской подписи. Чуть погодя, мы заходим в комнату, и я прыгаю на знакомую зеленую кровать с супер-мягким пледом. Ева кружится вокруг, извиняясь, что так грязно, на что я удивленно смотрю по сторонам: чистота, словно клининг только что здесь был. Она, наконец, отставив идеальную комнату в покое, падает рядом, кладя голову на руки. — Ну, выкладывай. — Чего? — я аж привстаю, смотря на ее довольное лицо. — Брось, у тебя на лице написано, что тебе нужно высказаться, — махнув рукой, она пожимает плечами, — Не хочешь – не надо, конечно. Но, кажется, что это действительно тебе на руку пойдет. — Почему? — Ты уставший слишком, Жень, — только открываю рот, чтоб отвергнуть это, как она поднимает руку, затыкая меня, — Не так, словно не выспался, а будто тащишь в себе что-то и молчишь. Я-то прекрасно знаю это состояние. Плюнув на все, достаю чекушку из кармана, игнорируя хмурый взгляд подруги. Я на трезвую такую хуйню не расскажу. Сделав пару глотков и закусив любезно предложенными дольками апельсина, начинаю: — Я, походу, пидор. — Чего? — кружка с чаем, что Ева держала в руках, чуть покачивается, но она удерживает ее, охуевше смотря на меня. — Пидор я… — Жень, стоп, — она кладет бедную чашку на пол и возвращает взгляд к моему лицу, — Во-первых: не пидор, а бисексуал, учитывая, что ты все свои семнадцать лет спал и встречался с девушками. Или ты…? — Не, не, бисексуал я, — не знаю, что там за или, но и проверять не хочу. — Вот. Во-вторых: чего, блять?! Я вздрагиваю. Делаю еще один глоток и вздыхаю, жалея, что не могу достать сигареты и закурить в комнате. — Ну, я… бля. — Говори уж, — шипит она. — Ладно, я целовался с парнем, — я поднимаю руки и сразу же морщусь от формулировки. Даня – не просто парень, а гребанный клещ, который вцепился в мой бедный мозг с первого моего дня в интернате и отказывается отпускать без боя. — Хорошо. Он тебе нравится? Морщусь пуще предыдущего. — Понятно. Тогда он тебя привлекает? — Ну, если закрыть глаза, — нагло вру я, пожимая плечами. Ева пронзительно прищуривается на меня. — Ладно, да. Он привлекает меня, — ужас, — Когда молчит. — Боже, — Ева качает головой, — Ты расскажешь остальным? Я чуть ли не бледнею от ужаса. Ладно, Ева – она понимающая и будет молчать до конца своих дней, но остальные? Маша точно сойдет с ума, Макс как минимум год будет ржать, а Никита – ахуевать. Да и рассказывать толком нечего. Остальные парни меня не привлекают и не привлекали, я проверял, а с Орловым у нас ничего толкового нет и никогда не будет, в этом я уж точно уверен. — Не. Ева понимающе кивает. — Ну, рассказывай. И я рассказываю, какие-то подробности оставляя при себе, волнуясь о ее психике. С удивлением понимаю, что Ева была права, и после диалога я чувствую себя свободнее, даже если это заслуга виски, который я осушил до дна. Ева в ответ делиться, что начала общаться с парнем из 11Б, который ухаживал за ней с прошлого года, но она его вечно отшивала. Странно, конечно, что моя вечно занятая подруга нашла на кого-то время, но, видимо, любовь и не такое делает с людьми. Чуть позже приезжают остальные. А потом я возвращаюсь домой, чувствуя, как этот день из категории «худших» вырвался в одни из прекрасных.
