Ворота, которые я не смог взять.

Нил вышел из лифта на нужном этаже, и двери закрылись за его спиной с тихим, мелодичным звоном, который эхом разнесся по пустому коридору. Он остановился на мгновение, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, как пульс отдается в висках, как ладони, которые он сжимал в кулаки, стали влажными от пота. Коридор был точно таким же, каким он его запомнил неделю назад — серые стены с едва заметным геометрическим узором, мягкое ковровое покрытие бежевого цвета, которое глушило шаги, приглушенный свет бра, отбрасывающий теплые оранжевые полукружья на стены, — но сейчас он казался другим. Более длинным. Более тихим. Более напряженным. Или, может быть, это просто Нил изменился за эту неделю. Он провел ладонью по волосам — они уже почти высохли после душа, но все еще были чуть влажными у корней, и он машинально зачесал их назад, убирая с лица. Пальцы все еще дрожали. Он сделал шаг вперед, потом еще один, чувствуя, как мягкий ворс ковра проминается под подошвами его кед. Каждый шаг давался с трудом — не физически, а морально. Он шел к двери, из которой сбежал неделю назад, и с каждым шагом его сердце билось все быстрее. Он думал о том, что скажет. Думал о том, что сделает. Думал о том, что Эндрю, возможно, просто захлопнет дверь перед его носом — и будет прав. Он подошел к двери Эндрю — той самой двери, из которой он выскользнул неделю назад, как вор, как трус, как человек, который не мог посмотреть в глаза тому, что он чувствовал. Номер квартиры был выгравирован на маленькой латунной табличке, и Нил уставился на нее, пытаясь собраться с мыслями. Цифры были выгравированы изящным шрифтом, и в тусклом свете коридорных бра они казались почти золотыми. Он помнил эту табличку. Помнил, как смотрел на нее неделю назад, стоя босиком в незашнурованных кедах, с сорванным голосом и багровыми засосами на шее, и думал: «Я ебаный идиот.» Теперь он стоял здесь снова — в других обстоятельствах, но с той же мыслью. Он поднял руку, чтобы позвонить в звонок, и только тогда заметил — дверь была приоткрыта. Совсем чуть-чуть, на какие-то несколько сантиметров, но этого было достаточно, чтобы понять: его ждали. Тонкая полоска света пробивалась сквозь щель, падая на ковер коридора бледно-желтой линией. Эндрю не просто согласился на разговор — он оставил дверь открытой. Нил сделал глубокий вдох — медленный, прерывистый, пытаясь унять дрожь в пальцах и успокоить сердце, которое колотилось где-то в горле, — и толкнул дверь. Она открылась бесшумно, без единого скрипа, словно петли были смазаны только вчера, и он вошел внутрь. Запах ударил ему в нос сразу же — тот самый, знакомый до боли, который преследовал его всю эту неделю. Цитрусовые, дерево, что-то еще — что-то, что принадлежало только этой квартире, только этому человеку, только Эндрю. И еще один запах, новый — табачный дым. Горьковатый, терпкий, он плыл по квартире тонкими серыми завитками, смешиваясь с привычным ароматом и создавая что-то новое, что-то, что Нил не мог описать словами, но что казалось правильным. Как будто этот запах всегда должен был быть здесь. Как будто он дополнял картину. Гостиная была залита мягким, приглушенным светом от торшера в углу — теплым, желтоватым, который отбрасывал длинные тени на стены и делал пространство уютным, почти интимным. Тени танцевали на книжных полках, на виниловом проигрывателе, на картинах с абстракцией. Панорамное окно было распахнуто настежь, и легкий ночной ветерок шевелил занавески — легкие, полупрозрачные, они вздымались и опадали, как волны, как дыхание самой квартиры. Ветер приносил с собой запах моря — соленый, свежий, бесконечный, — и где-то вдалеке, за черной гладью воды, мерцали огни далеких кораблей. За окном расстилалось черное небо, усыпанное звездами — тысячами звезд, которые в городе никогда не были такими яркими, — и лунная дорожка дрожала на поверхности воды, уходя за горизонт, как путь в неизвестность. Тот самый вид, который Нил помнил по прошлому разу. Тот самый, который он не мог забыть. Эндрю стоял у окна, спиной к двери, и курил. Нил замер на пороге, не в силах отвести от него взгляд. На Эндрю были свободные серые спортивные штаны из мягкого хлопка, низко сидящие на бедрах — так низко, что видна была полоска боксеров и выступающие тазовые косточки, — и простая белая футболка, которая обтягивала его плечи и грудь, подчеркивая каждую линию мышц. Ткань была тонкой, почти прозрачной в лунном свете, и Нил видел очертания его лопаток, его позвоночника, его рельефной спины. Его светлые волосы, все еще чуть влажные после душа, были взъерошены — он явно только что запускал в них пальцы, как делал всегда, когда нервничал или о чем-то глубоко задумывался. Несколько прядей упали на лоб, и он не убирал их. Босые ноги стояли на деревянном полу, и Нил заметил, какие у него длинные пальцы на ногах, какие узкие щиколотки, какие сильные икры. Он курил, глядя в окно, на море, на луну, на что-то далекое и недостижимое, и дым поднимался от сигареты тонкой, изящной струйкой, растворяясь в ночном воздухе. В его позе было что-то расслабленное — плечи опущены, спина прямая, но не напряженная, — и в то же время что-то до предела натянутое, как струна, готовая лопнуть в любую секунду. Нил видел это по тому, как он держал сигарету — слишком крепко, слишком жестко, — по тому, как его челюсть была сжата, даже когда он выдыхал дым. Нил закрыл за собой дверь — тихо, почти неслышно. Щелчок замка прозвучал в тишине квартиры как выстрел, как сигнал, как точка невозврата. Эндрю не обернулся, но Нил увидел, как чуть дернулись его плечи — он услышал. Конечно, он услышал. Он всегда все слышал. Каждый звук. Каждое движение. Каждый вздох. Нил стоял у двери и ждал. Он не знал, что делать. Идти вперед? Остаться на месте? Позвать его по имени? Все варианты казались одинаково неправильными. Поэтому он просто стоял и смотрел на спину Эндрю — на его плечи, на его светлые волосы, на дым, который поднимался от сигареты и таял в воздухе. А потом Эндрю повернулся. Медленно, лениво, словно у него было все время мира. Он поднял сигарету к губам, сделал последнюю затяжку — огонек на кончике вспыхнул оранжевым, осветив на секунду его лицо, его скулы, его глаза, — и затушил ее в тяжелой стеклянной пепельнице, стоявшей на подоконнике. Движение было медленным, обдуманным, почти церемониальным. Он прижал тлеющий кончик к стеклянному дну, раздавил его, и последняя струйка дыма поднялась в воздух и растаяла. Дым еще несколько секунд вился вокруг его пальцев, а потом растворился в воздухе, унесенный ветром из окна. И только после этого Эндрю поднял взгляд на Нила. Золотые глаза. Те самые, которые снились Нилу каждую ночь. Те самые, которые прожигали его насквозь на поле. Те самые, которые смотрели на него с этой невыносимой, нечитаемой усмешкой, когда он забил гол. Сейчас в них не было ни ярости, ни льда, ни той голодной тьмы, которая пожирала его в ту ночь. В них было что-то другое — что-то выжидающее, спокойное, но до предела напряженное. Как будто Эндрю стоял на краю и ждал — ждал, что Нил сделает. Ждал, что Нил скажет. Ждал, оправдает ли он этот шанс. Этот единственный шанс, который он ему дал. — Ну, бегунок? — сказал Эндрю, и его голос был низким, хриплым, с той самой ленцой, которую Нил так хорошо знал. Он звучал почти лениво, почти равнодушно, но Нил слышал под этой ленцой что-то еще — что-то острое, как лезвие бритвы, что-то, что звенело от напряжения. — Я слушаю тебя. Очень внимательно. Он скрестил руки на груди — простое, оборонительное движение, которое делало его бицепсы более заметными под тканью футболки, — и прислонился плечом к оконной раме. Легкий ветерок с моря шевелил его светлые волосы, и в лунном свете они казались серебряными, почти белыми, как у призрака, как у существа из другого мира. Он не двигался. Просто стоял и смотрел на Нила — выжидающе, терпеливо, но в этой тишине было больше напряжения, чем в любых словах. Это была тишина, которая говорила: «Ты проигнорировал мои звонки. Ты проигнорировал мои сообщения. Ты поцеловал меня и сбежал. А теперь ты здесь. Так говори. Я жду. И лучше бы тебе сказать что-то стоящее.» Нил открыл рот — и не смог выдавить ни звука. Все слова, которые он репетировал в такси по дороге сюда, все тщательно продуманные фразы, все объяснения и извинения, которые он прокручивал в голове снова и снова, — все исчезли. Растворились. Испарились. Он стоял посреди гостиной — в этих белых штанах, в этой черной футболке, с все еще влажными после душа волосами, зачесанными назад, — и молчал. Просто смотрел на Эндрю и молчал, чувствуя себя полным, абсолютным, непроходимым идиотом. Таким идиотом, каким он был всю эту неделю. Таким, каким он был, когда сбежал из этой самой квартиры, поцеловав его в щеку. Таким, каким он был, когда не ответил ни на один звонок. Таким, каким он был, когда игнорировал его сообщения. — Я... — начал он и тут же замолчал. Его голос — все еще хриплый, все еще не восстановившийся до конца, сорванный в ту самую ночь, когда он кричал под Эндрю и умолял его о большем, — прозвучал жалко даже для его собственных ушей. Как скрежет наждачной бумаги, как карканье ворона, как что-то сломанное, что отказывалось работать. Он сглотнул, чувствуя, как пересохшее горло саднит при каждом движении, как голосовые связки, все еще воспаленные, трутся друг о друга с болезненным трением. — Я...я не знаю, с чего начать. — Может, с начала? — Эндрю чуть наклонил голову, и в его голосе послышалась та самая ирония, которую Нил так хорошо знал. Но сейчас она не ранила — она просто была. Частью его. Частью их странного, искореженного общения. — С того момента, как ты сбежал из моей квартиры, не сказав ни слова. Или с того, как ты поцеловал меня в щеку, думая, что я сплю. Хотя я не спал. Напомню, если ты забыл. — Я не забыл, — тихо сказал Нил. Его голос дрогнул. Он помнил каждую секунду того утра — каждую деталь, каждый запах, каждое ощущение. Помнил, как наклонился и коснулся губами его щеки. Помнил, как его сердце колотилось в тот момент. Помнил, как он сбежал, даже не оглянувшись. — Тогда говори. Нил глубоко вдохнул, чувствуя, как воздух наполняет легкие — прохладный, с привкусом моря и табачного дыма, — и заставил себя посмотреть Эндрю прямо в глаза. Не в пол, не в стену, не в окно за его спиной, а прямо в эти золотые глаза, которые преследовали его всю неделю — во сне и наяву, на тренировках и в баре отеля, каждую секунду каждого гребаного дня. — Я... — он снова запнулся. Слова застревали в горле, как кости, и каждое из них давалось с огромным трудом. Он сжал руки в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, оставляя красные полумесяцы на коже, и попытался снова. — Я…я испугался. — Его голос был хриплым, тихим, почти шепотом. — До усрачки, Эндрю. Эндрю чуть приподнял бровь. Это было почти незаметное движение — легкий изгиб светлой брови, — но Нил увидел его. Увидел, как что-то промелькнуло в золотых глазах. Что-то острое, как лезвие бритвы. — Чего? — спросил Эндрю. Всего одно слово, но в нем было столько веса, столько стали, столько напряжения, что оно повисло в воздухе между ними, как натянутая струна, готовая лопнуть. — Чего ты блять испугался, Джостен? И тут Нила прорвало. — Того, что ты, блять, во мне вызываешь! — слова вырвались из Нила с такой силой, что он сам не ожидал. Его голос сорвался, подскочил на октаву и рухнул вниз, в хрип, в болезненное, надсадное сипение, которое вырвалось из самой глубины его груди. Связки, все еще воспаленные, все еще не зажившие после той ночи, отреагировали мгновенно — острая, режущая боль пронзила горло, как будто кто-то полоснул лезвием изнутри. Воздух застрял где-то в трахее, не проходя ни внутрь, ни наружу, и Нил закашлялся — мучительно, надсадно, — схватившись за горло обеими руками. Его пальцы впились в собственную кожу, туда, где под ней проходили воспаленные голосовые связки, которые горели огнем, пульсировали, отказывались работать. Боль была ослепляющей — она отдавалась в челюсть, в уши, в виски, — и Нил согнулся пополам, все еще прижимая руки к горлу, пытаясь вдохнуть, но даже вдох причинял боль. Перед глазами поплыли черные точки, и ему показалось, что он сейчас рухнет на пол. Но он заставил себя дышать. Медленно, через нос — маленькими, осторожными вдохами, которые не тревожили воспаленные связки. Он закрыл глаза, сосредоточившись только на этом — на размеренном, контролируемом дыхании, на том, как воздух проходит через ноздри, наполняет легкие, минуя раздраженное горло. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Он прокашливался — осторожно, негромко, — прочищая горло от спазма, который сжал его. Его плечи все еще дрожали, пальцы все еще прижимались к шее, но дыхание постепенно выравнивалось. Медленно, очень медленно, он восстановил контроль. Черные точки перед глазами рассеялись. Боль отступила — не ушла совсем, но стала терпимой. Эндрю сорвался с места мгновенно. Он не колебался ни секунды — просто пересек разделявшее их расстояние в два быстрых шага, и его босые ноги гулко простучали по деревянному полу. Его лицо, только что бывшее непроницаемым, изменилось — Нил не видел этого, потому что его глаза были зажмурены от боли, — но он почувствовал это по тому, как напрягся воздух вокруг. Эндрю остановился прямо перед ним, и его руки повисли в воздухе, не зная, что делать — он не был из тех, кто умеет утешать, не был из тех, кто знает, как обращаться с чужой болью. Но он был здесь. И он не отступил. — Нил? — его голос прозвучал резко, но под этой резкостью Нил услышал то, чего никогда не слышал раньше — страх. Настоящий, неприкрытый страх, который пробивался сквозь обычную ледяную броню. — Нил. Эй. Посмотри на меня. Нил не мог. Он все еще сжимал горло, хрипя и чувствуя, как связки пульсируют под пальцами, как каждое движение гортани отзывается новой вспышкой боли. Он все еще дышал через нос — медленно, размеренно, — пытаясь окончательно успокоить раздраженное горло. — Я принесу воды, — сказал Эндрю, и это был не вопрос. Он уже развернулся, уже собрался идти на кухню, чтобы принести стакан, лед, что угодно, что могло бы помочь. Но Нил замотал головой — отчаянно, яростно, — и схватил его за руки. Его пальцы вцепились в запястья Эндрю с такой силой, что побелели костяшки, а кончики пальцев вдавились в теплую кожу, чувствуя, как под ней бьется пульс — быстрый, гулкий. Он не мог говорить — горло не позволяло, — но он мог держать. Мог не отпускать. Мог показать Эндрю, что ему нужно не вода, не лед, не помощь. Ему нужен был он. Нил притянул Эндрю к себе — резко, отчаянно, вкладывая в это движение всю свою боль, весь свой страх, всю свою неделю молчания, — и уткнулся лицом в его шею. Просто прижался лбом к теплой коже, туда, где бился пульс — быстрый, гулкий, живой, — и замер. Его дыхание было все еще рваным, но уже более спокойным, и каждый выдох согревал кожу Эндрю. Он все еще прижимал одну руку к своему горлу, но другой вцепился в футболку Эндрю на уровне груди, сминая мягкую ткань в кулаке, чувствуя, как под ней бьется его сердце. Он чувствовал запах его кожи — табак, цитрусовые, что-то еще, что было просто Эндрю, — и этот запах помогал. Помогал больше, чем вода, больше, чем лед, больше, чем что-либо еще. Его нос уткнулся в изгиб между шеей и плечом Эндрю, и он чувствовал тепло его кожи, чувствовал, как бьется его пульс прямо под губами. Эндрю замер. Полностью, абсолютно замер. Его тело напряглось — Нил почувствовал это, почувствовал, как мышцы под его щекой окаменели, как дыхание Эндрю сбилось и остановилось на секунду. Он не обнял его в ответ. Не оттолкнул. Просто стоял, как статуя, не зная, что делать с этим неожиданным прикосновением, с этим отчаянием, с этим человеком, который вцепился в него, как в спасательный круг. Его руки все еще висели в воздухе — одна замерла где-то у плеча Нила, другая — у его талии, — но он не прикасался к нему. Пока не прикасался. — Черт, — выдохнул Эндрю едва слышно, и его дыхание пошевелило волосы на макушке Нила. — Черт, Джостен. Нил не ответил. Он не мог. Он просто стоял, уткнувшись лицом в его шею, и дышал — теперь уже ровнее, спокойнее, но все еще через нос, осторожно. Его пальцы, вцепившиеся в футболку Эндрю, чуть расслабились, но не отпустили — просто лежали теперь на его груди, чувствуя, как она поднимается и опускается в такт дыханию. Боль в горле постепенно отступала — не уходила совсем, но становилась терпимой, отдалялась, превращалась из острой, режущей в тупую, пульсирующую. Он чувствовал, как пульс Эндрю бьется под его губами, и этот ритм успокаивал его. Он ожидал, что Эндрю оттолкнет его. Ожидал, что он скажет какую-нибудь колкость, сделает шаг назад, разорвет этот странный, неожиданный контакт. Эндрю не был из тех, кто обнимает. Не был из тех, кто позволяет прикасаться к себе без предупреждения. Но он не оттолкнул. Прошло мгновение — долгое, бесконечное, наполненное только их дыханием и шумом моря за окном, — а потом Нил почувствовал, как руки Эндрю медленно, очень медленно, словно он все еще сомневался, опустились на его талию. Теплые ладони легли поверх ткани его черной футболки — сначала легко, едва касаясь, словно пробуя, можно ли, — а потом более уверенно. Пальцы чуть сжались, ощупывая ткань, ощупывая тепло его тела под ней. Большие пальцы легли на выступающие тазовые косточки и начали выписывать маленькие, медленные круги — легкие, почти неосознанные движения, от которых по спине Нила побежали мурашки. Просто присутствуя. Просто говоря: «Я здесь. Я никуда не ухожу.» Это было настолько не похоже на Эндрю — на того Эндрю, которого Нил знал три года, на того, который всегда держал дистанцию, всегда был окружен ледяной стеной, — что у Нила перехватило дыхание. Не от боли — от чего-то другого. От нежности, которой он не ожидал. От принятия, на которое он не надеялся. Они стояли так — посреди гостиной, залитой лунным светом, в тишине, нарушаемой только дыханием и далеким шумом прибоя. Руки Эндрю лежали на талии Нила — теплые, тяжелые, настоящие, — и его большие пальцы продолжали свои медленные, успокаивающие круги. Нил все еще утыкался лицом в его шею, все еще чувствовал его пульс под своими губами, но его хватка на футболке Эндрю ослабла, и теперь его ладонь просто лежала на его груди, чувствуя, как бьется его сердце. Его горло все еще болело, но боль стала фоновой, терпимой, почти забытой на фоне того, что он чувствовал сейчас — облегчения, тепла, безопасности. Через какое-то время — Нил не знал, сколько прошло, может, минута, может, две, время перестало иметь значение, — его дыхание окончательно выровнялось. Связки все еще саднили, но острая боль ушла, оставив после себя тупую, ноющую усталость, как после долгой тренировки. Он медленно, нехотя отстранился — ровно настолько, чтобы видеть лицо Эндрю, но не настолько, чтобы разорвать контакт полностью. Его ладонь все еще лежала на груди Эндрю, прямо над сердцем, и он чувствовал, как оно бьется — быстро, гулко, в унисон с его собственным. Эндрю смотрел на него. Его золотые глаза были ближе, чем когда-либо — Нил мог разглядеть каждую крапинку в радужке, каждую светлую ресницу, каждую тень, которую отбрасывали его скулы в лунном свете. Его лицо было непроницаемым, но что-то в нем изменилось — что-то в уголках губ, что-то в том, как он смотрел на Нила. Его руки все еще лежали на талии Нила, и он не убирал их — наоборот, его пальцы продолжали свои легкие, круговые движения, словно он не мог заставить себя перестать прикасаться. — Отдышался? — спросил Эндрю, и его голос был тихим, почти осторожным, как будто он боялся спугнуть момент. Нил кивнул. Он сглотнул — больно, но терпимо, — и заставил себя заговорить. Его голос был хриплым, едва слышным, почти шепотом, но слова все равно пришли. — Я подумал, что для тебя это просто секс, — прошептал он, и каждое слово царапало горло, но он продолжал, потому что это было важно. — Что тебе нравится осознавать тот факт, что я кричал под тобой. Может, тебе от этого лучше. Может, это был просто способ самоутвердиться — поймать меня и на поле и в постели. Заставить меня выгибаться. Заставить меня умолять. Он видел, как Эндрю открыл рот, чтобы возразить — его глаза вспыхнули, желваки заиграли на скулах, пальцы на талии Нила сжались сильнее, готовые оттолкнуть, — но Нил не дал ему. Он поднял руку и мягко, почти невесомо прижал палец к его губам, заставляя замолчать. Его большой палец коснулся нижней губы Эндрю — мягкой, теплой, — и замер там на секунду, прежде чем Нил убрал руку. — Я знаю, — прошептал он. — Эндрю. Я знаю. И прежде чем Эндрю успел что-то сказать, прежде чем он успел возразить или отстраниться, Нил наклонился вперед и поцеловал его в щеку. Точно так же, как неделю назад — легко, почти невесомо, едва касаясь губами теплой кожи. Эндрю замер снова. Его тело напряглось под руками Нила, его дыхание сбилось, и на секунду — на одну бесконечно долгую секунду — он просто стоял, как статуя, не двигаясь, не дыша. Его глаза, только что горевшие возмущением, расширились — совсем чуть-чуть, но Нил заметил. Заметил, как дрогнули его ресницы. Заметил, как приоткрылись его губы. Заметил, как его пальцы на талии Нила сжались, а потом расслабились. Нил не отстранился. Вместо этого он прижался ближе, прижимаясь носом к скуле Эндрю, чувствуя тепло его кожи, его дыхание — сбившееся, неровное. Его губы почти касались его щеки, когда он заговорил снова — шепотом, едва слышным, но полным уверенности, которой у него не было еще минуту назад. — Я знаю, что это не так, — прошептал он, и его дыхание согревало кожу Эндрю. Его нос скользнул по его скуле, по линии челюсти, и он почувствовал, как Эндрю чуть вздрогнул от этого прикосновения. Его пальцы, все еще лежавшие на груди Эндрю, чуть сжались, собирая ткань футболки в складки. — Для тебя это не был просто секс. Я понял это, вспоминая ту ночь. Вспоминая, как ты смотрел на меня. Как ты прикасался ко мне. Как ты...как ты обнимал меня после. Он замолчал на секунду, собираясь с мыслями. Его горло болело, но он продолжал — тихо, хрипло, почти интимно, как будто они были единственными людьми в мире. Его свободная рука поднялась и легла на плечо Эндрю, пальцы скользнули по ткани его футболки, чувствуя тепло его кожи под ней. — Вспоминая, как ты писал мне эти сообщения — злые, отчаянные, полные... полные не только ярости, но и чего-то еще. Чего-то, что я испугался назвать. Ты бы не стал писать мне все это, если бы это был просто секс. Ты бы не стал звонить мне сорок один раз, если бы это был просто секс. Ты бы просто забыл обо мне и пошел дальше. Но ты не забыл. И я...я понял. Он сделал паузу, переводя дыхание. Его нос все еще был прижат к скуле Эндрю, его губы почти касались его щеки, и он чувствовал, как Эндрю дышит — медленно, тяжело, словно пытается контролировать себя. Одна его рука лежала на плече Эндрю, другая — на его груди, прямо над сердцем. — Но в первые минуты, — продолжил Нил шепотом, — когда я проснулся и увидел тебя, меня накрыла паника. Я не думал рационально. Я не анализировал. Я просто...испугался. И первое, что пришло мне в голову — что ты просто воспользовался мной. Что для тебя это был способ самоутвердиться. Что я был просто...просто игрушкой. И я сбежал, потому что эта мысль — что для тебя это ничего не значило — была проще, чем правда. Проще, чем признать, что я чувствую к тебе то, что чувствую. Он замолчал. Его горло горело, но он заставил себя сказать последнее. — Прости меня, — прошептал он, и его голос сорвался на этом слове. — За это. За то, что подумал о тебе так. За то, что сбежал. За то, что не отвечал. Я идиот. Я знаю. Эндрю молчал. Долго. Так долго, что Нил начал думать, что он вообще не ответит. Его лицо все еще было неподвижным, но Нил чувствовал, как бьется его сердце под ладонью — быстро, неровно, с перебоями. Он чувствовал, как его пальцы на талии Нила то сжимаются, то расслабляются, словно он не мог решить, оттолкнуть его или притянуть ближе. Одна его рука все еще лежала на талии Нила, большие пальцы все еще выписывали маленькие круги — теперь уже более медленные, более осознанные, словно Эндрю успокаивал сам себя через это прикосновение. А потом Эндрю выдохнул — долгий, прерывистый выдох, который, казалось, вырвался из самой глубины его легких, унося с собой напряжение всей этой недели. — Ты идиот, — сказал он наконец, но его голос был мягким, почти нежным. — Ты полный, абсолютный идиот. Но ты это уже знаешь. — Знаю, — прошептал Нил. Эндрю медленно поднял руку — ту самую, которой он не знал, что делать, — и положил ладонь на затылок Нила. Его пальцы зарылись в рыжие волосы, все еще чуть влажные после душа, и он начал перебирать пряди — медленно, нежно, пропуская их сквозь пальцы. Его ногти легко царапали кожу головы, и от этого ощущения Нил чуть не застонал — это было так приятно, так успокаивающе, так правильно. Эндрю притянул Нила ближе, прижимая его голову к своему плечу. Это не было объятием — не совсем. Но это было прикосновение. Намеренное. Осознанное. Теплое. Его пальцы продолжали гладить затылок Нила, перебирать его волосы, спускаться ниже — к шее, к плечам, — очерчивая линию позвоночника легкими, почти невесомыми касаниями. — Больше так не делай, — сказал Эндрю тихо, и его голос вибрировал где-то над ухом Нила. Его дыхание шевелило рыжие пряди, и Нил чувствовал тепло каждого выдоха. — Не сбегай. Не игнорируй мои звонки. Не думай, что я способен на такое дерьмо, как самоутверждение за твой счет. Понял? — Да, — прошептал Нил, утыкаясь лицом в его шею. Он чувствовал, как пальцы Эндрю гладят его затылок, его шею, его плечи — легко, почти неосознанно, — и это было лучшее, что он чувствовал за всю неделю. Лучшее, что он чувствовал за долгое время. Его собственные руки все еще лежали на груди и плече Эндрю, и он тоже начал двигать пальцами — легкими, круговыми движениями, массируя напряженные мышцы. А потом Эндрю пошевелился. Его вторая рука, которая до этого все еще висела в воздухе, медленно — очень медленно, словно он все еще сомневался, — легла на талию Нила. И теперь обе его ладони лежали там — теплые, широкие, охватывающие его с двух сторон. Пальцы чуть сжались, притягивая Нила еще ближе, и Нил почувствовал, как его тело прижимается к телу Эндрю — грудь к груди, бедра к бедрам, — так близко, что между ними не осталось ни миллиметра пространства. Он чувствовал тепло его кожи сквозь тонкую ткань футболки, чувствовал, как бьется его сердце — уже не так быстро, как раньше, но все еще гулко, сильно, в унисон с его собственным. Он чувствовал каждый изгиб его тела, каждую мышцу, каждое движение его пальцев, которые теперь скользили вверх и вниз по его спине — медленно, чувственно, оставляя за собой дорожки тепла. Эндрю наклонил голову. Его дыхание коснулось виска Нила — теплое, пахнущее табаком и чем-то еще, — а потом его губы легко, почти невесомо прижались к его коже. Один поцелуй. В висок. Медленный, нежный, полный всего того, что Эндрю не мог сказать словами. Его губы были мягкими, теплыми, и они задержались там на секунду — на две, на три, — прежде чем переместиться ниже, к скуле. Еще один поцелуй — такой же легкий, такой же невесомый. А потом еще один — в уголок глаза. И еще один — в переносицу. Эндрю целовал его лицо медленно, методично, словно запоминал каждую черточку, словно хотел стереть своими губами все плохое, что Нил думал о себе, все плохое, что он думал о нем. Нил закрыл глаза, чувствуя, как губы Эндрю скользят по его лицу — легкие, как крылья бабочки, теплые, как летний ветер. Он чувствовал, как пальцы Эндрю на его талии сжимаются чуть сильнее, притягивая его ближе, как его дыхание становится более рваным, более глубоким. Его собственные руки скользнули вверх — по плечам Эндрю, по его шее, — и зарылись в светлые волосы на затылке. Мягкие, шелковистые, они струились сквозь его пальцы, и он чуть сжал их, притягивая Эндрю еще ближе. Эндрю отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть Нилу в глаза. Их лица были в нескольких сантиметрах друг от друга — так близко, что Нил мог видеть каждую крапинку в его радужке, каждую светлую ресницу, каждую тень, которую отбрасывали его скулы в лунном свете. — Я тоже идиот, — сказал он тихо, и его голос был ниже, чем обычно, почти интимным. Его ладони все еще лежали на талии Нила, и большие пальцы продолжали свои медленные круги. — Надо было сразу тебе сказать. Еще там, в клубе. Еще до всего. Но я не умею. Ты знаешь. — Знаю, — прошептал Нил. Его пальцы все еще были в волосах Эндрю, и он нежно массировал его затылок, чувствуя, как тот чуть расслабляется под его прикосновениями. Эндрю смотрел на него — долгим, изучающим взглядом, — а потом его губы снова коснулись кожи Нила. На этот раз — уголка его рта. Легко, почти невесомо, как крыло бабочки. Поцелуй был медленным, осторожным, словно Эндрю все еще спрашивал разрешения, словно он все еще давал Нилу возможность отстраниться. Но Нил не отстранился. Он замер, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, как пальцы Эндрю сжимаются на его талии, притягивая его ближе. А потом Эндрю поцеловал его по-настоящему. Его губы накрыли губы Нила — мягко, но уверенно, — и это было совсем не похоже на тот первый поцелуй в клубе. Там была ярость, голод, три года подавленного напряжения. Здесь была нежность. Медленная, глубокая, тягучая, как мед. Губы Эндрю двигались осторожно, словно он пробовал Нила на вкус заново, словно он запоминал его. Его язык скользнул по нижней губе Нила — легко, дразняще, — и Нил приоткрыл рот, впуская его. Их языки встретились, сплелись в медленном, чувственном танце, и Нил почувствовал, как земля уходит из-под ног. Руки Эндрю на его талии сжались сильнее, притягивая его еще ближе — так близко, что Нил чувствовал каждый изгиб его тела, каждую мышцу, каждое биение сердца. Одна ладонь Эндрю скользнула вверх по его спине — медленно, чувственно, — прошлась по позвоночнику, по лопаткам, пальцы ощупывали каждый позвонок, каждую косточку, каждую мышцу. Дойдя до затылка, она зарылась в рыжие волосы, и Эндрю чуть сжал их, наклоняя голову Нила для более глубокого поцелуя. Другая рука осталась на талии, удерживая его, не давая отстраниться, большие пальцы все еще выписывали круги — теперь уже более настойчивые, более требовательные. Нил ответил на поцелуй — так же медленно, так же глубоко, — и его собственные руки, которые до этого лежали на затылке Эндрю, скользнули вниз по его шее, по плечам, по спине. Он чувствовал, как мышцы перекатываются под его ладонями, чувствовал тепло его кожи сквозь тонкую ткань футболки, чувствовал, как Эндрю чуть вздрагивает от его прикосновений. Его пальцы зацепились за край футболки, скользнули под нее — совсем чуть-чуть, едва касаясь горячей кожи на пояснице, — и Эндрю издал низкий, гортанный звук, который вибрацией прошел по их соединенным губам. Поцелуй длился целую вечность — или, может быть, всего несколько секунд; Нил потерял счет времени. Когда они наконец оторвались друг от друга, оба тяжело дышали. Губы Нила горели, сердце колотилось где-то в горле, а в голове был полный хаос — но хаос приятный, теплый, правильный. Эндрю прижался лбом ко лбу Нила, и его дыхание — рваное, теплое — смешивалось с дыханием Нила. Его руки все еще лежали на талии Нила, не отпуская, не давая отстраниться. Одна ладонь была под футболкой, на пояснице, и пальцы выписывали маленькие круги на обнаженной коже, от которых у Нила по спине бегали мурашки. Другая была на затылке, и пальцы все еще перебирали влажные пряди. Его глаза были закрыты, светлые ресницы чуть подрагивали, и в лунном свете, льющемся из окна, его лицо казалось почти нереальным — прекрасным, уязвимым, открытым. — Черт, — выдохнул Эндрю едва слышно, и его дыхание обожгло губы Нила. — Черт, Джостен. Ты хоть представляешь, что ты со мной делаешь? Нил не ответил. Слова были не нужны — не сейчас, не после всего, что они сказали друг другу. Вместо этого он вплел пальцы в светлые волосы Эндрю — мягкие, шелковистые, все еще чуть влажные после душа, — и притянул его к себе для нового поцелуя. На этот раз без колебаний, без нежности первого прикосновения. Этот поцелуй был глубже, требовательнее, он набирал обороты с каждой секундой, как пожар, который разгорается из искры. Эндрю ответил мгновенно — его рот раскрылся навстречу, и его язык скользнул внутрь, заполняя рот Нила теплом и вкусом табака, мяты и чего-то еще, что было просто им. Он вылизывал его — медленно, тщательно, — проводя языком по нёбу, по внутренней стороне щек, по зубам, словно изучал каждый миллиметр, словно не мог насытиться. Нил тихо застонал — звук вырвался прежде, чем он успел его остановить, — и его пальцы сильнее сжались в волосах Эндрю, притягивая его еще ближе, требуя большего. Руки Эндрю, которые до этого лежали на талии Нила, заскользили вверх, забираясь под его черную футболку. Горячие ладони легли на обнаженную кожу — сначала на живот, потом на ребра, потом на грудь, — и Нил почувствовал, как его мышцы напрягаются под этими прикосновениями. Пальцы Эндрю были грубыми, мозолистыми от вратарских перчаток, и они царапали кожу, оставляя красные дорожки, которые горели и требовали большего. Он гладил его — медленно, чувственно, — обводя каждый изгиб, каждую мышцу, каждый шрам. Его ладони скользнули по бокам Нила, по его спине, притягивая его ближе, и Нил почувствовал, как футболка задирается все выше, открывая доступ к его телу. Нил снова застонал — на этот раз громче, — когда большие пальцы Эндрю прошлись по его соскам. Они мгновенно затвердели от прикосновения, стали болезненно чувствительными, и каждое движение пальцев отдавалось электрическим разрядом прямо в низ живота. Он выгнулся навстречу, прижимаясь грудью к ладоням Эндрю, и его собственные руки заскользили вниз по спине Эндрю, забираясь под его футболку, царапая ногтями рельефные мышцы. Эндрю издал низкий, гортанный рык — звук, который вибрацией прошел по их соединенным губам и отозвался где-то глубоко внутри Нила. А потом, без предупреждения, он подхватил Нила на руки. Нил ахнул от неожиданности, разрывая поцелуй. Эндрю не понес его в спальню — вместо этого он сделал два широких шага и усадил Нила на квадратный деревянный стол, стоявший в гостиной у стены. Стол был прочным, массивным, из темного дерева, и Нил почувствовал, как холодная, гладкая поверхность касается его ягодиц сквозь тонкую ткань белых штанов. Эндрю встал между его раздвинутых ног — высокая, широкая фигура, заслоняющая лунный свет из окна, — и Нил инстинктивно сомкнул ноги на его талии, притягивая ближе. Их лица оказались на одном уровне, и глаза Эндрю — золотые, горящие — были в нескольких сантиметрах от его собственных. Эндрю схватил край черной футболки Нила и потянул вверх. Нил поднял руки, помогая, и ткань соскользнула с его тела и полетела куда-то в темноту гостиной. Лунный свет упал на его обнаженный торс, высветив бледную кожу, рельефные мышцы, кубики пресса. И засосы. Старые, побледневшие, но все еще заметные — те самые, которые Эндрю оставил на его плечах и шее неделю назад. Они были как карта их первой ночи — фиолетовые, желтоватые по краям, — и Эндрю замер, глядя на них. Его пальцы поднялись и коснулись отметин на плече Нила — легко, почти невесомо, обводя контуры укусов, которые все еще были видны на бледной коже. А потом он наклонился и поцеловал их. Сначала один засос — его губы прижались к побледневшей отметине с нежностью, которая контрастировала с тем, что должно было произойти дальше. Потом другой. Потом его рот переместился выше, к шее, и он начал оставлять новые засосы — свежие, яркие, багровые. Его губы втягивали нежную кожу, язык зализывал укусы, зубы прикусывали, оставляя отпечатки. Нил откинул голову назад, подставляя шею, и застонал — тихо, хрипло, — чувствуя, как новые метки расцветают на его коже. Сейчас он позволял ему все. Все, что Эндрю хотел. Все, что Эндрю делал. Он был его — полностью, без остатка, — и это осознание наполняло его странным, пьянящим чувством свободы. Нил потянулся к Эндрю, схватил его белую футболку и стащил через голову. Ткань зашуршала и упала на пол, и теперь они оба были обнажены по пояс. Нил провел ладонями по спине Эндрю — медленно, чувственно, — и его пальцы нащупали их. Царапины. Те самые, которые он оставил неделю назад. Они все еще были там — длинные, тонкие полосы, пересекающие лопатки, тянущиеся вниз к пояснице. Некоторые уже почти зажили, превратившись в бледно-розовые линии. Другие, более глубокие, все еще были красными, с чуть заметной корочкой по краям. Нил провел по ним пальцами — легко, почти благоговейно, — и почувствовал, как Эндрю вздрагивает от его прикосновений. Эндрю не дал ему долго исследовать. Он схватил Нила за бедра, стянул со стола и развернул к себе спиной. Движения были быстрыми, резкими, полными нетерпения. Нил уперся ладонями в холодную деревянную поверхность стола, чувствуя, как Эндрю стягивает с него белые штаны вместе с боксерами — одним грубым рывком, не церемонясь. Ткань сползла вниз и осталась кучкой под его ногами, Нил не удосужился перешагнуть через нее. Он просто стоял, обнаженный, согнувшись над столом, чувствуя, как прохладный воздух гостиной касается его разгоряченной кожи, его возбужденного члена, который упирался в край стола. Эндрю упал на колени позади него. Звук его коленей, ударившихся о деревянный пол, был глухим и тяжелым, но Эндрю, казалось, не заметил боли. Его руки легли на ягодицы Нила — горячие, сильные, — и развели их в стороны, открывая его полностью. А потом его язык припал ко входу. Нил уперся руками в стол, и его рот открылся в беззвучном стоне. Глаза закатились — зрачки ушли вверх, оставив только белки, — а пальцы вцепились в край столешницы с такой силой, что побелели костяшки. Язык Эндрю был горячим, влажным, невероятно гибким, и он вылизывал его с голодом, который не утих за неделю. Он обводил круги, проталкивался внутрь, растягивал тугие мышцы, и его губы прижимались к самой интимной части тела Нила с такой жадностью, словно он не мог насытиться. Его нос упирался в копчик Нила, его дыхание обжигало поясницу, и он издавал низкие, гортанные звуки, которые вибрацией проходили по телу Нила. Нил стонал — тихо, сдавленно, — пытаясь беречь горло, но это было невозможно. Его тело дрожало, ноги подкашивались, и только стол, в который он вжимался, удерживал его от падения. Эндрю продолжал — его язык работал без устали, — и Нил чувствовал, как слюна стекает по его коже, как влажные звуки разносятся по гостиной. А потом Эндрю отстранился. Нил услышал, как он сплевывает — влажный, непристойный звук, — и почувствовал, как теплая слюна попадает прямо на его растянутый, вылизанный вход. За смазкой в спальню идти они были явно не в силах — никто из них не хотел прерываться даже на минуту. Эндрю ввел первый палец — медленно, но уверенно, — и Нил застонал, чувствуя растяжение. Слюна не была такой скользкой, как гель, и трение ощущалось острее, но именно это делало все еще более интенсивным. Второй палец. Третий. Эндрю вводил их по очереди, растягивая Нила, и одновременно его язык скользил по краям растянутого отверстия — вокруг пальцев, по нежной коже, — сводя Нила с ума. Пальцы внутри, язык снаружи — это было слишком, невозможно, невыносимо. Нил всхлипнул, прижимаясь лбом к прохладной поверхности стола, и его пальцы царапали дерево. Эндрю встал. Нил услышал, как он сплевывает снова — на этот раз прямо в него, — и теплая влага попала внутрь, заставляя Нила застонать громче. Это было самое эротичное, что он когда-либо видел в своей жизни — то, как Эндрю использует свою слюну, чтобы подготовить его, то, как он плюет в него, метит его изнутри, — и от этой мысли его член, прижатый к столу, запульсировал еще сильнее. Эндрю спустил свои серые штаны ровно настолько, чтобы освободить член — твердый, большой, с выступающими венами и влажной головкой, блестящей в лунном свете. Он сплюнул на свою ладонь и размазал слюну по стволу — быстро, грубо, не церемонясь. А потом приставил головку ко входу Нила и вошел одним плавным движением до конца. Эндрю низко застонал — глубокий, гортанный звук, который вырвался из самой глубины его груди. Нил тоже застонал — громче, хрипло, — чувствуя, как его растягивает, заполняет, как член Эндрю входит до самого основания, пока его ягодицы не уперлись в пах Эндрю. На секунду они оба замерли, привыкая к ощущениям. Нил чувствовал каждую вену на его члене, каждую пульсацию внутри себя, и это было даже острее, чем в первый раз — потому что теперь он знал, что это значит. Знал, что Эндрю не просто трахает его. Знал, что за этим стоит что-то большее. Эндрю схватил Нила за талию двумя руками — крепко, сильно, пальцы впились в бледную кожу, оставляя красные отметины, — и начал насаживать его на себя. Не медленно, не нежно. Быстро, глубоко, сильно. Каждый толчок выбивал из Нила сдавленный стон, каждый вход заставлял его всхлипывать. Стол под ним трясся — деревянные ножки скребли по полу, создавая ритмичный, скрипучий аккомпанемент к влажным шлепкам их тел. Звуки разносились по гостиной — хлюпанье слюны, шлепки кожи о кожу, хриплые стоны Нила и низкое, гортанное дыхание Эндрю. Эндрю спустил руки ниже талии, и его ладони легли на ягодицы Нила. Он схватил половинки обеими руками — крепко, сильно, — и раздвинул их для себя шире, открывая еще больше. Его взгляд был прикован вниз, и он не мог оторвать глаз. Он смотрел, как в розовом, влажном проходе исчезает его член — как растягивается плоть Нила, принимая его, как кожа натягивается вокруг ствола при каждом толчке. Этот вид — непристойный, откровенный, невероятный — заставил его застонать. Низко, протяжно, почти благоговейно. Он смотрел, не отрываясь, и его пальцы на ягодицах Нила сжимались все сильнее, оставляя красные отпечатки. Нил сдавленно застонал, когда зазвонил его телефон. Звук был резким, неуместным — пронзительная трель, разрезающая влажные шлепки и хриплое дыхание. Он доносился из кармана белых штанов, которые все еще лежали кучкой под Нилом. Они оба не обратили внимания. Эндрю продолжал трахать его — глубоко, сильно, не сбавляя темпа, — и Нил продолжал стонать, прижимаясь к столу. Телефон зазвонил второй раз. Третий. С перерывами — настойчиво, требовательно. Нил запрокинул голову назад и застонал громче, когда Эндрю вошел особенно глубоко, особенно сильно. Его пальцы вцепились в край стола. Телефон зазвонил в четвертый раз. Нил закатил глаза — не то от удовольствия, не то от раздражения, он сам не знал. Он наклонился вниз, пока Эндрю продолжал трахать его — каждый толчок отдавался во всем теле, — и дрожащими руками нашарил телефон в кармане смятых штанов. Пальцы не слушались, но он схватил его и снова облокотился на стол, потому что ноги его уже не держали. Колени подгибались, и только стол и руки Эндрю на его талии удерживали его в вертикальном положении. Он поднял трубку, пытаясь держать голос в норме, пытаясь говорить ровно, хотя Эндрю продолжал вбиваться в него с той же силой. — Что такое, Кевин? — его голос прозвучал на удивление ровно — может быть, слишком ровно, — но он чувствовал, как внутри все сжимается от каждого толчка. — Блять, ты жив? — голос Кевина был взволнованным, громким, требующим. — Где ты, блять? Я волнуюсь! Ты ушел с поля и исчез, я не знал, что думать! Ты снова упоролся и валяешься хуй знает где?! Эндрю в этот момент вышел почти полностью — только головка осталась внутри, растягивая вход, — и резко вошел заново, до конца, одним мощным, плавным движением. Нил отодвинул телефон от лица и застонал — громко, хрипло, не в силах сдержаться. Но звук все равно просочился в трубку. — Бляяяяяять, — простонал он, и это было протяжно, сдавленно, полно удовольствия. Эндрю усмехнулся. Нил услышал эту усмешку — ту самую, невыносимую, — и краем глаза увидел, как уголок его губ приподнялся. Ему было весело. Ему, блять, было весело. Он протянул руку и взял телефон из рук Нила, который с радостью его отдал — пальцы дрожали, и он чуть не выронил его. Эндрю приставил телефон к уху, зажимая его плечом, и его руки снова сжались на ягодицах Нила, раздвигая их, продолжая трахать его. — Дэй, — сказал Эндрю, и его голос был на удивление ровным, почти ленивым, хотя дыхание было тяжелым. — Ты не вовремя. Нил сейчас несколько... Нил на фоне застонал — громко, сдавленно, — когда Эндрю вошел особенно глубоко. Его пальцы вцепились в край стола, а глаза снова закатились. Эндрю фыркнул — короткий, сухой смешок, — и продолжил, не сбавляя темпа: — Несколько занят. В трубке повисла пауза. Долгая, оглушительная, наполненная только влажными шлепками и стонами Нила. Шлеп, шлеп, шлеп. Мычание. Еще один стон. А потом Кевин взорвался — его голос стал громче, пронзительнее, полным праведного возмущения и шока одновременно: — Сууука...Мне нужен психолог. О боже, блять, сука. Пошли вы оба нахуй, блять. Я вас ненавижу. Господи, мои уши. Блять, блять, блять...Какого хуя вы берете трубку, пока трахаетесь?! Вы вообще в своем уме?! Нил в этот момент снова застонал — громко, хрипло, — когда Эндрю вошел особенно глубоко. Звук был сдавленным, полным удовольствия, и он знал, что Кевин его слышит. Знал, и ему было почти стыдно. Почти. Эндрю не остановился. Он продолжал трахать Нила — размеренно, глубоко, — и каждый толчок сопровождался громким, влажным шлепком. Его дыхание было тяжелым, но голос, когда он заговорил, прозвучал с той самой язвительной, издевательской интонацией, которую он использовал на поле: — А какого хуя ты названиваешь Джостену по пять раз, пока мы трахаемся? В трубке повисла тишина. Долгая, оглушительная, звенящая тишина. Шлеп, шлеп, шлеп. Рваное дыхание Эндрю. Еще один стон Нила — хриплый, сдавленный. Еще один громкий шлепок — особенно звонкий, — когда Эндрю вошел до конца. Эндрю продолжал двигаться, не сбавляя темпа, и его губы изогнулись в довольной усмешке. Он явно наслаждался этой ситуацией — каждой секундой этого нелепого, невозможного, абсолютно неподобающего разговора. Кевин был в ахуе. Полном, абсолютном, глубочайшем ахуе. Тишина затянулась на несколько бесконечных секунд, а потом он заговорил — его голос был тихим, каким-то отстраненным, словно он прошел через все стадии принятия и застрял где-то между шоком и отчаянием: — Ты...ты...ты невыносим. Вы оба невыносимы. Я звоню, потому что волнуюсь! А вы... а вы просто трахаетесь. И сняли трубку. Пока трахаетесь. И ты, Миньярд, ты еще смеешь меня упрекать? Ты реально смеешь меня упрекать?! — Да, — сказал Эндрю просто, и в его голосе не было ни капли раскаяния. Только темное, издевательское веселье. Он снова вошел глубоко, и Нил застонал — громко, сдавленно, — прямо в трубку. — Слышишь? Ему хорошо. А ты мешаешь. Так что либо говори, что хотел, либо отключайся. Ты отвлекаешь нас. Обоих. — Пошли вы оба нахуй! — заорал Кевин. — Я вас ненавижу! Вы...вы...блять, мне нужен психолог! Серьезно! Мне нужен психолог после этого! Вы двое — самое худшее, что случалось в моей жизни! Я больше никогда не буду вам звонить! Никогда! Даже если вы будете умирать! Даже если... Эндрю не дал ему закончить. Он сбросил звонок — просто провел большим пальцем по экрану, и трубка замолчала. Телефон с его плеча сорвался на пол — глухой стук о деревянные половицы, — но никто не обратил на это внимания. Эндрю, наконец освободив обе руки, положил их на талию Нила. Его пальцы сжались крепко, сильно, и он задвигался очень быстро — быстрее, чем раньше, — вбиваясь в Нила с такой силой и скоростью, что стол заскрипел громче, а из Нила вырывались уже не стоны — всхлипы. Сдавленные, хриплые, полные удовольствия. Шлепки стали чаще, громче, они сливались в непрерывный ритм, и каждое движение сопровождалось низким, гортанным мычанием Эндрю которое превращалось в рычание. — Ты... — прохрипел Нил, и его голос сорвался. — Ты...чёрт... ты сказал ему... — Что? — выдохнул Эндрю ему в ухо. — Правду? Он названивал. Ты стонал. Я просто ответил. — Ты... издевался...над ним... — Да, — Эндрю вошел особенно глубоко, и Нил всхлипнул. — И над тобой. И мне это нравится. Нил хотел ответить, но не смог — очередной толчок выбил из него весь воздух, и он просто застонал, хрипло, сдавленно. Эндрю продолжал трахать его — быстро, глубоко, сильно, — и каждый толчок выбивал из него новый всхлип, новый стон, новый сдавленный крик. Шлеп, шлеп, шлеп. Стол трясся, телефон валялся на полу, лунный свет заливал их обнаженные тела, и влажные звуки их соития разносились по гостиной — шлепки, хлюпанье, мычание, стоны. Нил чувствовал, как оргазм подступает — неотвратимый, сокрушительный, — и его пальцы вцепились в край стола так сильно, что оставили царапины на дереве. — Я сейчас... — прохрипел он. — Давай, — выдохнул Эндрю, и его голос был хриплым, срывающимся. Он издал последнее, самое низкое мычание — почти рык, — и его бедра двигались все быстрее, шлепки становились громче. И они кончили одновременно. Нил излился на пол — горячие, густые струи спермы упали на деревянные половицы, на смятые белые штаны под ним, — и его тело содрогалось в конвульсиях, пока он стонал, хрипло, сдавленно, чувствуя, как горло горит от напряжения. Эндрю кончил глубоко в него — его член запульсировал внутри, изливаясь, — и он издал низкий, гортанный рык, который эхом разнесся по гостиной. Его пальцы впились в бедра Нила с такой силой, что на коже остались десять красных отметин, и он замер, содрогаясь, прижимаясь к спине Нила. Его дыхание было рваным, и он продолжал низко мычать — теперь уже более тихо, успокаиваясь, — уткнувшись лбом в плечо Нила. Они стояли так несколько секунд — тяжело дышащие, мокрые от пота, все еще соединенные. Нил чувствовал, как его тело дрожит от перенапряжения, как горло саднит, как ноги подкашиваются. Эндрю медленно вышел из него, и Нил почувствовал, как по бедрам течет теплая влага. Он рухнул бы на пол, если бы Эндрю не подхватил его — сильные руки обхватили его за талию, удерживая на ногах. — Тише, — прошептал Эндрю, прижимая его спиной к своей груди. Его дыхание было рваным, но руки — нежными. Последнее, едва слышное мычание вырвалось из его груди — почти мурлыканье, — и он прижался губами к плечу Нила. — Я держу тебя. Нил закрыл глаза, чувствуя, как его сердце постепенно замедляется, как дрожь в теле утихает. Эндрю держал его — крепко, надежно, — и это было именно то, что ему было нужно. *** Нил лежал на кровати Эндрю, закутанный в одеяло по самый подбородок, и чувствовал, как его тело наконец расслабляется. Мышцы, которые только что были напряжены до предела, теперь стали мягкими, податливыми, и он ощущал приятную, тянущую усталость в бедрах, в пояснице, в плечах. Горячий душ смыл с него пот и слюну, и теперь он был чистым, теплым, умиротворенным. Его влажные рыжие волосы разметались по подушке, оставляя темные пятна на белой наволочке, а кожа все еще была чуть розовой от горячей воды. Горло саднило — связки ныли тупой, пульсирующей болью, — но даже эта боль была приятной. Она напоминала о том, что только что произошло. О том, что они наконец-то перестали убегать друг от друга. Он был расслаблен. Счастлив. Удовлетворен во всех смыслах — физически, эмоционально, даже духовно, если такое вообще было возможно. Его пальцы лениво перебирали край одеяла, а глаза были полуприкрыты. Он смотрел на лунный свет, льющийся сквозь панорамное окно, на то, как занавески тихо шевелятся от ночного бриза, на черное море за окном, усыпанное звездами. Впервые за долгое, очень долгое время он чувствовал покой. Настоящий, глубокий, ничем не омраченный покой. Дверь спальни открылась, и вошел Эндрю. Он был в одном полотенце, низко повязанном на бедрах — так низко, что видны были выступающие тазовые косточки и рельефные мышцы живота. Его светлые волосы были мокрыми после душа и зачесаны назад, открывая острые скулы и золотые глаза. Капли воды все еще блестели на его плечах и груди, скатываясь вниз по кубикам пресса и исчезая под краем полотенца. В руке он держал стакан коньяка. Темного, янтарного, который в лунном свете казался жидким золотом. Нил проводил его взглядом — от двери до кровати, — и его губы чуть изогнулись в усталой, но довольной усмешке. Он приподнялся на локтях, все еще закутанный в одеяло, и прохрипел: — Что это? Его голос был едва слышен — сорванный, хриплый, как карканье ворона. Связки отозвались тупой болью, и он поморщился, прижимая руку к горлу. Эндрю сел на край кровати, и матрас прогнулся под его весом. — Пей, — сказал Эндрю, протягивая Нилу стакан. Его голос был низким, хриплым, но в нем слышалась нежность — та самая, которую он так редко показывал. — Теплый коньяк с лимоном. Помогает от... — он сделал паузу, и его губы изогнулись в той самой усмешке, которую Нил так хорошо знал, — ...срыва голоса. Эндрю усмехался по-доброму. Это была не та усмешка — не ледяная, не презрительная, не издевательская, которую он использовал на поле. Это была другая усмешка — теплая, почти нежная, с оттенком легкого самодовольства. Ему было одновременно жаль Нила — искренне, по-настоящему жаль, — и одновременно хорошо от мысли, что Нил сорвал голос из-за него. Что это он заставил Нила кричать. Что это он заставил Нила стонать, всхлипывать, умолять. Что этот сорванный голос — доказательство того, что между ними было. Доказательство того, что Нил не сдерживался. Доказательство того, что ему было хорошо. — Пей медленно, — добавил Эндрю, все еще усмехаясь. — Маленькими глотками. Не спеши. Нил взял стакан дрожащими пальцами. Коньяк был теплым — Эндрю, видимо, подогрел его, — и от него исходил насыщенный, пряный аромат с нотками дуба, ванили и цитрусовых. Лимон плавал в янтарной жидкости тонким кружочком, и его кисловатый запах смешивался с коньячным, создавая что-то новое, что-то, что пахло заботой. Нил поднес рюмку к губам и сделал первый глоток — маленький, осторожный, как велел Эндрю. Теплая жидкость обожгла горло, но это было приятное тепло — не обжигающее, а согревающее, успокаивающее. Он почувствовал, как коньяк растекается по пищеводу, как тепло распространяется по груди, по животу, по всему телу. Лимон добавил легкую кислинку, которая смягчала крепость алкоголя и оставляла приятное послевкусие. Он сделал второй глоток, потом третий, и с каждым глотком боль в горле становилась все более тупой, все более далекой. Эндрю смотрел на него — внимательно, изучающе, — и в его золотых глазах было что-то, что Нил не мог расшифровать. Что-то глубокое, теплое, почти собственническое. Он подождал, пока Нил допьет до конца, а потом взял у него пустую посуду и поставил на тумбочку. Затем он снял полотенце — одним быстрым, небрежным движением, — отбросил его в сторону и залез под одеяло. Матрас прогнулся под его весом, и Нил почувствовал, как теплое, все еще влажное после душа тело прижимается к его боку. Эндрю обнял его — крепко, уверенно, по-хозяйски. Одна рука легла на талию Нила, притягивая его ближе, другая скользнула под голову, и его пальцы зарылись в рыжие волосы, все еще влажные после душа. Их тела сплелись — грудь к груди, бедра к бедрам, ноги переплелись под одеялом, — и Нил почувствовал, как его окутывает тепло. Тепло тела Эндрю, тепло коньяка, тепло одеяла. Он прижался ближе, утыкаясь носом в изгиб между шеей и плечом Эндрю, и вдохнул его запах — цитрусовые, дерево, что-то еще, что было просто им. Теперь к этому запаху добавился еще и коньяк. — Как горло? — спросил Эндрю тихо. Его дыхание шевелило волосы на макушке Нила. — Лучше, — прохрипел Нил. — Намного лучше. — Хорошо. Завтра еще выпьешь. У меня есть еще. — Ты специально держишь коньяк для таких случаев? — Для каких «таких»? — в голосе Эндрю послышалась усмешка. — Для случаев, когда я трахаю своего нападающего до срыва голоса? Нил тихо рассмеялся — вернее, попытался. Из горла вырвался хриплый, сорванный звук, который должен был быть смехом, но больше походил на кашель. Он поморщился и прижал руку к горлу. — Да, — прохрипел он. — Именно для таких. — Тогда да. Специально. Они замолчали. Тишина была уютной, наполненной только их дыханием и далеким шумом прибоя. Эндрю лениво перебирал пальцами пряди рыжих волос Нила, накручивая их на пальцы и снова отпуская. Нил рисовал круги на его груди — легкие, почти невесомые, — обводя контуры мышц, выступающие ключицы, ямочку между ними. Их тела были теплыми, расслабленными, и каждый чувствовал биение сердца другого — размеренное, спокойное, синхронное. Они обсуждали какую-то чушь. Нил уже не помнил, с чего начался разговор — кажется, с того, что Эндрю спросил, помнит ли Нил, как он забил ему гол. Нил ответил, что помнит каждую секунду. Эндрю фыркнул и сказал, что это был случайный гол, просто ему в тот момент что-то попало в глаз. Нил возразил, что это был чистый гол в девятку, и никакая соринка тут ни при чем. Эндрю сказал, что Нил просто выпендривается. Нил сказал, что Эндрю просто не умеет проигрывать. Эндрю сказал, что он никогда не проигрывает — ни на поле, ни в постели. Нил сказал, что это спорное утверждение. Эндрю ущипнул его за бок, и Нил дернулся, шипя сквозь зубы, но улыбаясь. Они говорили о тренировках, о предстоящих матчах, о том, как Кевин теперь будет смотреть им в глаза. Они говорили о Картахене, о море, о том, что хорошо бы остаться здесь еще на пару дней. Они говорили о всякой ерунде — о том, кто громче храпит, о том, что Эндрю терпеть не может ананасы. Они смеялись — тихо, хрипло, — и каждое слово, каждое прикосновение, каждый взгляд был наполнен чем-то, что они оба чувствовали, но пока не говорили вслух. Телефон Нила завибрировал на прикроватной тумбочке. Экран загорелся, высвечивая входящее сообщение. Нил лениво протянул руку, не вылезая из объятий Эндрю, и взял телефон. На экране горело имя «Кевин», а под ним — текст сообщения. Кевин: Через два дня. Мы встретимся. И ты мне расскажешь ВСЁ. В деталях. Нил усмехнулся. Не хрипло, не сорванно — легко, почти беззвучно. Его губы изогнулись в той самой хитрой, язвительной усмешке, которую Эндрю так хорошо знал. Он открыл камеру — экран загорелся, показывая их отражение в темноте спальни. Эндрю, который все еще утыкался лицом в шею Нила, чуть приподнял голову и спросил насмешливо: — Ты решил его добить? — Да, — прохрипел Нил, наводя камеру. — Как он добивает меня на тренировках. Эндрю усмехнулся — Нил почувствовал это кожей, — и снова уткнулся лицом в его шею, прячась от камеры. Его дыхание было теплым, и от него все еще пахло коньяком. Нил в этот момент нажал на кнопку. Фотография получилась темной, почти силуэтной — только очертания двух тел под одеялом, рыжие волосы Нила на подушке, светлая макушка Эндрю, прижавшаяся к его шее, и лунный свет, льющийся из окна и очерчивающий их профили. Никаких лиц. Никаких деталей. Только настроение. Только близость. Только то, что было между ними. Нил прикрепил фотографию к сообщению и написал подпись. Нил: Ты ещё не понял, что не хочешь знать детали? Он нажал «отправить» и отложил телефон обратно на тумбочку. Эндрю все еще прижимался к его шее, и его дыхание было ровным, спокойным. Ответ от Кевина пришел почти мгновенно — телефон снова завибрировал. Нил взял его и прочитал. Кевин: Пошёл ты нахуй. Нил усмехнулся, и его пальцы быстро забегали по экрану, набирая ответ. Нил: Кевин, я только что там был. Эндрю, который все еще лежал, уткнувшись лицом в шею Нила, прочитал сообщение через его плечо. И засмеялся. Не усмехнулся, не фыркнул — засмеялся. Низко, хрипло, утробно. Его смех вибрацией прошел по телу Нила, и Нил почувствовал, как его собственная улыбка становится шире. Он никогда не слышал, чтобы Эндрю смеялся так — открыто, искренне, без обычной язвительности. Это было...неожиданно. И чертовски приятно. — Блять, Джостен, — выдохнул Эндрю, все еще посмеиваясь. Его дыхание щекотало шею Нила. — Ты его добиваешь. — Я знаю, — прохрипел Нил, и в его голосе слышалось самодовольство. Телефон снова завибрировал. Ответ от Кевина. Кевин: ТЫ ОПЛАТИШЬ МНЕ КУРС ПСИХОТЕРАПИИ. Нил показал экран Эндрю. Тот все еще улыбался — Нилу было слышно это по его дыханию. Через несколько секунд телефон завибрировал снова. Кевин: И кстати...я рад за тебя. За вас обоих. Хотя вы оба ебанутые. Нил усмехнулся и показал экран Эндрю. Тот приподнял голову, пробежался глазами по сообщению и фыркнул. — Он рад за нас, — сказал он с иронией. — Как трогательно. — Он просто злится, что мы сняли трубку. — Мне было весело. — Я знаю. Именно поэтому он злится. Эндрю снова фыркнул и уткнулся лицом в шею Нила. Его губы коснулись кожи — легко, почти невесомо, — и он пробормотал: — Спи. Горло береги. Нил кивнул, отложил телефон и закрыл глаза. Одеяло было теплым, тело Эндрю — еще теплее, а коньяк все еще согревал его изнутри. Он чувствовал, как пальцы Эндрю лениво перебирают его волосы, как его дыхание становится более ровным, более глубоким. За окном шумело море. Звезды мерцали в черном небе. И Нил засыпал — расслабленный, счастливый, удовлетворенный во всех смыслах, — в объятиях человека, которого он когда-то считал своим врагом. В объятиях человека, который теперь был кем-то гораздо большим.