Марш-бросок в ад

Сознание возвращалось не рывком, а как ржавая пружина — медленно, со скрипом, через боль. Первое, что почувствовал Эбби, был холод. Обычный, физический холод. Он шёл откуда-то снизу, пробивался сквозь спину, сквозь тонкий матрас, сквозь одежду, которой на нём почти не было. Второе — запах. Смесь бинтов, йода, застарелого пота, табачного дыма и чего-то металлического, похожего на кровь. Запах был густым, почти осязаемым, он заполнял ноздри и оседал на языке горечью. Третье — звук. Где-то далеко, за тонкой тканью палатки, слышались приглушённые голоса, лязг металла, короткие команды. А прямо над ухом — чьё-то дыхание. Размеренное, с хрипотцой. Эбби не хотел открывать глаза. Последнее, что он помнил, была пустота. Бесконечная, тёплая, молчаливая пустота, в которой у него не было ни тела, ни имени, ни страха. Он уже почти привык к ней, почти полюбил её. Но пустота, как оказалось, имеет привычку выбрасывать своих жильцов. Он открыл глаза и сразу зажмурился — в палатке было тускло, но даже этого серого, фильтрованного через брезент света оказалось слишком много. Глаза резануло, веки дрожали. — Сука… — прошептал он одними губами. Он лежал на спине. Над ним — зелёный потолок или оливковый, не разберёшь. Эбби никогда не разбирался в оттенках и сейчас это его почему-то бесило. Он ненавидел, когда не мог назвать цвет точно. В школе были только белый, чёрный и серый. А здесь… Он медленно повёл головой влево, вправо. Палатка. Металлические дуги. Брезентовая стена, которая чуть колыхалась от ветра. Рядом — пустая койка с голым матрасом. На ней валяется чья-то тельняшка и пустой магазин от автомата. Своё тело он чувствовал плохо. Ноги? Есть. Руки? Тоже. Но всё какое-то чужое, тяжёлое, набитое ватой. Эбби попытался приподняться на локтях — и мир вокруг него качнулся, как после удара по голове. Перед глазами поплыли зелёные пятна. Где-то глубоко в затылке запульсировала тупая, противная боль. — Лежи — сказал он сам себе. — Не дёргайся. Сначала надо понять, что со мной вообще случилось. Он лежал неподвижно несколько минут. Может, больше. Время в палатке тянулось как жвачка. Он слушал своё дыхание — оно было хриплым, с присвистом. Слушал, как где-то за стеной кашляет мужчина. Как дядька со злым голосом матерится на кого-то. Потом он осторожно, по миллиметру, высвободил правую руку из-под куртки, которой был укрыт. Куртка была тяжёлой, тёплой. Он скосил глаза на неё: сукно цвета хаки, меховая подкладка, потёртые локти. Да это же Афганка, но в зимней вариации. Рука, которую он высвободил, лежала поверх куртки. Эбби уставился на неё, это была не его рука. У него были тонкие, бледные пальцы, вечно холодные, с обкусанными ногтями. Кожа — белая, почти прозрачная, как бумага. Он стеснялся своих рук, потому что они казались ему хилыми, некрасивыми. Та рука, что сейчас лежала перед его глазами, была другой. Пальцы — короткие, сильные, с широкими ногтевыми пластинами. Кожа — смуглая, с мелкими царапинами и свежим синяком на костяшках. И цвет… был не бумажно-мёртвенным, а живым, с лёгким загаром, с голубыми прожилками вен под кожей. Эбби медленно перевёл взгляд на левую руку. Тоже самое, с парой мозолей у основания пальцев. Как будто этот человек много и тяжело работал. Держал оружие или таскал ящики с боеприпасами? Он сжал кулак, пальцы сжались. Он разжал — пальцы разжались. — Это не я — прошептал он. — Это не я, блять. Тут он заметил , что голос тоже не его. Он был с лёгкой хрипотцой, как будто этот человек много курил или кричал. Эбби попытался сесть и его тело было пронзено острой болью. Она пришла не откуда-то одного, а сразу из всех точек. Голова взорвалась изнутри, позвоночник прострелило, рёбра отозвались тупым, ноющим гулом. Он невольно согнулся пополам, прижал ладони к животу и нащупал под пальцами бинты. Шершавые, тугие, местами влажные. — А-а-а… — выдохнул он сквозь зубы. Очень осторожно, он провёл руками по телу. Бинты на животе, на левом плече, на правом боку. Где-то под ними — неровные швы, корки запёкшейся крови. Потом он дотронулся до головы. Вместо волос — бинты. Вместо длинных волос, который вечно торчали и иногда мешали — марля. Вся голова перемотана, только лицо открыто. Он ощупал затылок — там тоже. Также щёки и подбородок, все в бинтах. — Твою мать…что со мною произошло? — прошептал он. В этот момент, его стошнило желчью. Он успел повернуть голову набок и струя плюхнулась на грязный бетонный пол палатки. Он вытер губы от неё тыльной стороной ладони. Она, как и остальное тело, было чужим. Сидя на койке, он старался не дышать слишком глубоко — от каждого вздоха ныли рёбра. В палатке воняло рвотой, но из-за болей, он не мог заставить себя встать и убрать. — Где я? — спросил он вслух. Ответа не было.