Я Вас любила

Таня открыла глаза в субботнее утро и тут же прищурилась от ярких солнечных лучей, светивших прямо в глаза. В голове всплыл вчерашний вечер. Двухчасовой разговор, который кончился ничем. Он был похож больше на обычный диалог двух коллег, чем на дружескую беседу. Но Таня всё равно была безумно счастлива. Ей было наплевать на то, о чём говорит ей Мария Генриховна, пусть бы она даже монолог Печорина, которого Таня всей душой ненавидела, читала снова и снова, это было не важно, она просто хотела быть с ней рядом, наслаждаться её присутствием, её голосом, изящными телодвижениями… Таня буквально сходила с ума рядом с ней, она то проваливалась в густое желе дериализации, не замечая, не слыша, и не видя ничего вокруг, то наоборот, слышала и чувствовала всё слишком ярким: запахи слишком отчётливыми, цвета слишком яркими, звуки чересчур громкими. Через минут пятнадцать таких размышлений она с трудом соскребла себя с кровати. Наспех приготовила яичницу, заварила кофе, накинула первое, что попалось под руку – джинсы и олимпийку, и вышла. На сегодня у неё были Наполеоновские планы. Забежав в магазин, она вошла в школу и поднялась в свой 214 кабинет. Её встретил спёртый воздух и холодные стены, она тут же поспешила открыть все окна, какие могла и начала работу. Ещё от прошлой владелицы в кабинете остались кое-какие вещи: запылившиеся портреты писателей и поэтов, стоящие почему-то под столом, стопки древних книг, которые, вероятно, были постарше Тани и старая пробочная доска на стене.  Перемывая каждый портрет, Таня обнаружила у Есенина длинные маркерные усы, как у какого-нибудь француза из чёрно-белых фильмов 50-х, а губы Пушкина оказались ярко-красными. Вместе с портретами она развесила несколько картинок на доску, пару плакатов на стену, и через два часа кабинет выглядел совсем по другому. Вся растрёпанная, в запачканной мелом футболке и ужасно уставшая она вышла из кабинета и закрыла дверь, направившись к выходу, она издали увидела женскую фигуру в противоположном конце коридора. -О, Мария Генриховна, снова здравствуйте,-улыбнулась Таня. -Привет,-негромко ответила Мария Генриховна,-только давай просто Маша, я всё-таки не в три раза тебя старше, и даже не в два,-она улыбнулась.-А что ты вообще тут делаешь? Резкий приступ трудоголизма? -Решила прибраться в классе немного, а Вы? Ну то есть… ты. -Ну я же всё таки завуч. В школе бываю чаще чем дома,-с какой-то полу-ностальгической интонацией протянула она. -А-а-а,-протянула Таня. Мария Генриховна видела, что та ей не поверила. Она и правда была здесь не потому, что у неё было ужасно много дел или она уж очень хотела работать, а скорее наоборот: потому, что она не могла выносить нахождения дома, бесконечные упрёки Араика в том, что она не готовит, не убирает, слишком поздно приходит, недостаточно его любит и вообще вся «недостаточная». -Здравствуйте,-послышалось сзади, обе обернулись, за ними стояли Аня и Вика. -Павлова, ты что тут делаешь?-спросила укоризненно Мария Генриховна. -Я?-наигранно удивлённо спросила Аня,-Так мы на дополнительные к Елене Сергеевне пришли,-Вика подтверждающие кивнула. -Ну так и идите,-выдохнула Мария Генриховна.  Аня хихикнула, глядя на Вику, и вместе с подругой скрылась за углом. -Павлова с подружкой это что-то,-сказала Мария Генриховна,-Ты представляешь, вчера ко мне в класс заходят, а Павлова говорит «Татьянка сегодня такая странная, ты не заметила?» -Я?-медленно переспросила Таня, её брови поползли наверх. -Нет, ты представляешь, и это ещё при мне, а как они без нас нас называют? «Эта рыжая и кудрявенькая»? Или ещё хуже? Таня не ответила. «А если она всё поняла? Поняла, что это из-за неё?» проносилось у Тани в голове. С одной стороны она очень хотела, чтобы Мария Генриховна обо всём узнала, чтобы это оказалось взаимно, а даже если нет, то она просто бы перестала скрывать это от неё, мучаясь по ночам от бесконечных размышлений. С другой – она ужасно боялась. Боялась, что они перестанут общаться, (а это стало бы для неё личной трагедией), что Мария Генриховна посчитает её ненормальной, больной, хотя стала бы она обращаться так с ней, считая всё это болезнью? Нет. Таня где-то в глубине души точно знала, что эти чувства взаимны, но поверить в это не могла. -Таня? С тобой всё хорошо?-обеспокоено спросила женщина. -Да. Ну то есть… Да,-Таня побледнела, потом покраснела и опять побелела. -Точно?-Мария Генриховна приложила тыльную сторону ладони к её лбу,-Может у тебя температура? Ты хорошо себя  чувствуешь? По телу разлилась приятно-ноющая волна.  -Всё хорошо,-ответила Таня приподняв уголки губ в подобии улыбки. -Ты хочешь чай? -Что? -Чай хочешь? -М… да?-ответила Таня. Они зашли в кабинет и Мария Генриховна закрыла за ними дверь. На ключ. Из ящика под столом она достала небольшой зелёный чайник, достала две кружки, заварку. -Садись куда-нибудь Таня села на край первой парты, Мария Генриховна облокотилась на неё же. Они молчали. Таня чуть подвинулась и случайно задела её ладонь. Сердце вздрогнуло и на секунду остановилось, Таня застыла в ожидании реакции, Мария Генриховна повернулась к ней, оставляя между ними слишком маленькое расстояние, для того чтобы чувствовать себя спокойно. Таня чуть дёрнулась ближе к собеседнице, та застыла. Она наклонилась вперёд, всего на несколько миллиметров, но в масштабе всего происходящего это расстояние казалось существенным. Она увидела странный блеск в глазах женщины напротив: испуг. Все мысли вдруг остановились, она вообще не понимала, что она делает. -Таня…-тихо сказала Мария Генриховна. Таня чувствовала её дыхание на своих губах,-Я тебе вчера так и не ответила. -Что? -Ты меня спрашивала, что для меня самое ужасное в отношениях Таня смотрела на неё с ожиданием и непониманием, к чему вообще этот диалог.  -Я вчера долго думала, никогда раньше не задавалась этим вопросом,-она негромко рассмеялась, потом стала серьёзной,-наверное, самое ужасное – это измена.  -Почему? -Человек, который изменяет, хочет он того, или нет, делает другому человеку больно. Понимаешь… Измена – это худшее предательство. Даже если ты его… ну, человека то есть, не любишь, ты не можешь ему изменить.  Таня отодвинулась, глаза странно заблестели, не так, как обычно, это была смесь непонятно откуда взявшейся злости с готовностью вот-вот расплакаться, прямо здесь и сейчас. -Кстати, чайник вскипел,-сказала Мария Генриховна наконец прервав повисшую паузу. -Блин, извини, мне идти надо,-сказала Таня вставая. -Идти? -У меня просто ещё дела есть, забыла. А где ключ? -Ключ?-переспросила она. Таня утвердительно кивнула. Обе смотрели друг на друга, как зачарованные, не в силах отвести глаз, Мария Генриховна подошла к Тане, наверное, ближе чем подходят обычно к простому коллеге, положила ключи в ладонь, задержав свою руку на её так, как обычно не задерживают, чтобы просто передать ключи. Они обе любили друг друга до смерти, но сказать об этом – это риск потерять потерять свою любовь. Навсегда.  -Стой,-тихо сказала Мария Генриховна, взяв Таню за запястье, Таня обернулась, ещё раз посмотрела на неё, та быстро отпустила её руку,-Нет, извини. Иди. Дверь закрылась. За окном собирались стаи серых туч и начинал моросить мелкий противный дождь. Пустой класс вдруг наполнился холодом, серостью и непреодолимой тоской. Она всё чувствовала, понимала, но не могла давать себе ложных надежд. Ну любит она её, Таня, может быть, тоже, а что дальше? Уйти от мужа? Изменять? Оба варианта казались ей ужасающими. Если уйдёт от него, то останется без всего, да и ради чего? Ради женщины на 15 лет младше, которая её не любит? (Ну или всё-таки любит…). Если будет ему изменять, то будет чувствовать себя самым мерзким и ужасным человеком на планете, не способным контролировать даже свои чувства и ни о каком «счастье» с любимым человеком вообще речи идти не будет. *** Таня зашла в квартиру и тут же опустилась на пол. Слёзы, сдерживаемые ей на протяжении получаса, хлынули из глаз рекой. Это конец. Она всё поняла. Что теперь? Она возненавидит её? Будет считать больной? Таня была готова, к тому чтобы её возненавидел весь мир, все восемь миллиардов человек, пусть все считали бы её любовь «нездоровой», ей было наплевать, единственное чего она желала – чтобы её мир любил её. Она скинула олимпийку, кроссовки, дошла до кухни. В холодильнике было хоть шаром покати. Бытовые дела как ничто другое давали занять руки и не думать. Все ножи, как и кружки, таинственным образом куда-то исчезли, перекапав все шкафы она наконец нашла один – маленький, тупой, она не знала, почему ещё его не выкинула, наверное, хранила именно на такой случай. Ну вот и пригодился. Вопреки ожиданиям, готовка ничуть не освобождала голову, скорее наоборот, в голову лезли тонны ненужных мыслей, которые ничуть не утешали её, она пыталась сосредоточиться на том что делает, но нож и картошка выглядели не слишком-то интересно. В голове зачем-то всплыли старые воспоминания.  2002 год, очередная ссора с матерью, в которой та ясно дала понять, что Таня для неё – лишь ненужный прицеп, мешающий ей завести новую семью, к тому же глупая, и не очень-то красивая. Таня снова заперлась в своей комнате в порыве истерики и взгляд упал на небольшой канцелярский ножик, оставшийся на столе после того, как Таня в спешке доделывала макет в художку. Руки тряслись, взгляд мутился, но она сделала это. Тонкий кровящий порез выглядел слишком ярко на фоне бледной, почти белой кожи. Она испугалась, но, впервые за все эти годы, почувствовала странное облегчение, будто боль, вымещенная наружу способна была заглушить боль внутри. С того самого дня при каждой ссоре с матерью, с подругой или при очередном ощущении своей бесполезности на коже появлялся новый и новый порез. После восемнадцатилетия с последующим переездом в другой город это прошло и со временем забылось, ну а теперь…