Ирис.Солнце Вольтерры

      Вольтерра умела молчать так, будто молчание было не отсутствием звука, а законом.       Не тем мягким, человеческим молчанием комнат после полуночи, когда где-то в стенах ещё живёт тепло дня, а древним, мраморным, почти торжественным безмолвием, в котором каждый вдох смертного звучал бы неприлично громко. Здесь даже шаги гвардии не нарушали тишину – лишь подчёркивали её, вписываясь в каменные коридоры так же естественно, как красные плащи, холодные руки и алые глаза.       В тронном зале было привычно спокойно.       Аро сидел с лёгкой улыбкой, сложив длинные белые пальцы перед собой, и выглядел так, будто уже знал ответ на любой вопрос, который мир только собирался задать.       Кайус казался высеченным из более злого камня: неподвижный, острый, безупречно красивый в своей неприязненной холодности.       Маркус, как всегда, был рядом телом и где-то бесконечно далеко всем остальным – неподвижная тень на собственном троне, взгляд которой редко задерживался на происходящем дольше, чем того требовала вежливость.       Гвардия располагалась вдоль стен и у колонн.       Джейн стояла почти кукольно-прямая, с лицом ребёнка, которому давно наскучило притворяться ребёнком. Алек рядом с ней был тише, но оттого не мягче. Деметрий лениво наблюдал за залом с тем спокойствием охотника, который не верит в невозможность добычи. Феликс, огромный и почти весёлый в своей звериной уверенности, держался чуть сбоку, как живая стена, которой не нужно доказывать, что она стена.       Челси смотрела внимательнее остальных.       Она всегда смотрела внимательнее, когда в зал должны были привести кого-то нового. Новые связи пахли не кровью, не страхом и не правдой – но ощущались почти так же. Кто к кому тянется. Кто кого боится. Кто уже готов предать, а кто ещё не понял, что предательство давно произошло.       Сегодняшняя просительница пришла сама.       Это было первой странностью.       К Вольтури не приходили «просто так». К ним бежали, если были достаточно глупы, чтобы считать древнейший клан убежищем. Их искали, если были достаточно отчаянны, чтобы забыть цену закона. Их вызывали, если уже ничего нельзя было исправить. Но самостоятельно просить аудиенции, явиться в Вольтерру, пройти через внешние круги, назвать своё имя и спокойно ждать, пока его донесут до трона…       Так поступали либо безумцы, либо те, кому больше некуда было идти.       Аро любил и тех, и других.              — Она очень молода, — заметил Деметрий негромко, когда первый страж передал сведения.       Аро чуть повернул голову.       — Насколько?       — По запаху – меньше десяти лет после обращения.       Феликс хмыкнул, и в этом коротком звуке было всё его мнение о вампирах младше века, являющихся к Вольтури по собственному желанию.       Кайус даже не изменился в лице, но в воздухе вокруг него словно на градус похолодало.       — Новорождённая, — произнёс он. — Почти.       — Не совсем, брат, — мягко возразил Аро. — Если она сумела дойти сюда одна.       Маркус не сказал ничего.       Но Челси заметила, что он поднял взгляд.       Едва заметно. Почти незначительно. И всё же – поднял.       Двери открылись. В зал вошла девушка.       И первое, что ощутили все присутствующие, было не восхищение. Не интерес. Не угроза.       Недоумение.       Она была маленькой.       Не просто невысокой – маленькой так явно, так почти неправильно на фоне огромных дверей, мраморного пола и древних хищников, что Феликс невольно выпрямился, будто рядом с ним в зал выпустили не вампира, а хрупкую человеческую девочку, которая заблудилась между стенами, где не заблуждались даже тени.       Тонкая. Узкие плечи. Острые запястья. Пальцы, стиснутые на краю тёмного рукава. Светлая кожа с россыпью веснушек по носу и скулам – невозможная, почти вызывающая деталь на холодном лице вампира. Рыжие волосы падали по плечам живым огнём, слишком ярким для их зала, слишком тёплым для их камня. И глаза…       Золотые.       Кайус посмотрел на них первым.       И возненавидел сразу.       Не её – пока ещё не её. Сам факт. Золотые глаза в тронном зале Вольтури, среди алого взгляда гвардии, среди власти, крови и закона. Маленькая рыжая вампирша с глазами, которыми обычно смотрели на мир отступники, сентиментальные изгнанники, те, кто называл голод нравственным выбором и прятал слабость за красивыми словами.       Карлайловы глаза.       Мысль мелькнула неприятно, почти как осколок. Не потому, что Кайус испытывал к Карлайлу ненависть – нет, их история с Аро была старой, сложной и давно уложенной в тот ящик памяти, куда древние складывали не врагов, а странности. Но золотой цвет всё равно раздражал.       На вампире он казался отказом.       А отказ Кайус не любил.       Девушка остановилась на расстоянии, которое выбрала правильно: достаточно близко, чтобы это не выглядело трусостью, достаточно далеко, чтобы гвардия успела разорвать её на части, если она окажется глупее, чем выглядела. Она склонила голову. Неловко – не так, как придворная, не так, как та, кто веками училась жестам. Скорее как человек, который видел подобный поклон на старой картине и очень старался повторить.       Аро улыбнулся шире.       Кайус едва заметно сузил глаза.       Маркус смотрел на её руки.       Они не дрожали. Вампирское тело не позволяло такой человеческой мелочи. Но пальцы были сжаты слишком крепко, ткань под ними натянулась, и любой в этом зале понял бы: если бы она могла дрожать – дрожала бы.       — Синьорина, — произнёс Аро, и его голос мягко прошёл по залу, как бархат по лезвию. — Вы просили аудиенции у Вольтури. Назовите себя.       Девушка подняла взгляд.       На мгновение он скользнул по Аро, по Кайусу, почти сразу – в сторону Маркуса. И тут же опустился ниже, будто прямой взгляд на трёх древних сразу оказался слишком тяжёлым. Но она не отступила.       — Илис, — сказала она тихо.       Феликс моргнул.       Деметрий чуть повернул голову.       Джейн, до этого почти скучающая, вскинула ресницы.       Девушка заметила это. Конечно, заметила. На её лице промелькнуло что-то очень маленькое и болезненно-привычное – как у человека, который заранее знал, что его речь услышат неправильно, но всё равно не смог произнести иначе.       Она сделала вдох по человеческой привычке, хотя он ей не был нужен.       — Ирис, — поправилась она чуть медленнее, с заметным усилием на ломаном звуке. — Илис Фотини Анастасиу. Я из Глеции.       На этот раз Феликс опустил взгляд в пол.       Он внезапно понял, что если посмотрит на Деметрия, то тот обязательно поймает это крошечное движение уголка рта – и тогда обоим будет очень трудно не выдать реакцию. Потому, что в тронном зале Вольтури, перед Аро, Кайусом и Маркусом, маленькая рыжая вампирша с золотыми глазами и ужасно серьёзным лицом сказала «из Глеции», и мир на полсекунды стал нелепым.       Кайус не нашёл в этом ничего умилительного.       Он нашёл это раздражающим.       Слишком мягко. Слишком беззащитно. Слишком неуместно.       — Греции, — машинально поправила Джейн почти беззвучно, не меняясь в лице.       Ирис услышала. Щёки её, конечно, не могли покраснеть, но вся она будто стала ещё меньше.       Аро бросил на Джейн лёгкий взгляд.       Никакой угрозы. Никакого приказа. Только мягкое, ленивое напоминание о том, что в этом зале поправлять гостей имел право он.              Джейн опустила глаза. Аро снова повернулся к Ирис.       — Ирис, — повторил он безупречно, даже ласково, и имя в его устах стало почти драгоценностью. — Какое прекрасное имя. Радуга. Вестница богов. Как символично.       Ирис быстро посмотрела на него. В её глазах мелькнула растерянность, потом осторожное удивление – будто она не ожидала, что кто-то в этом зале начнёт с мифологии, а не с угрозы.       Аро это заметил.       И сразу отложил в сторону, к прочим маленьким ключам.       — Вы можете гово… — Ирис запнулась, язык не послушался на середине слова, и она почти незаметно сжала пальцы ещё сильнее. — Говолить со мной на итальянском. Или глеческом. Или английском. Как вам удобнее.       — О, как любезно, mia grazia. — Аро мягко наклонил голову. — Но, полагаю, сегодня мы позволим залу понимать каждое ваше слово.       Ирис кивнула.       Её взгляд снова скользнул по рядам стражи. Не ищущий слабое место – нет. Скорее испуганно-собирательный, как будто она записывала в память лица, расстояния, выходы, тени, и одновременно пыталась не встретиться глазами ни с кем слишком долго.       Деметрий это отметил.       Феликс тоже.       Челси – особенно.       Страх у неё был странный. Не истеричный, не свежий, не тот смертный ужас, который обволакивал людей, приведённых Хайди к обеду. Это был страх существа, которое долго бежало, долго пряталось и теперь само вошло в логово более страшных хищников, потому что все прочие дороги оказались хуже.       Такой страх не мешал думать.       А значит, был опаснее.       — Итак, Ирис Фотини Анастасиу из Греции, — продолжил Аро. — Вы пришли к нам не как обвиняемая. Не как посланница. И, насколько я понимаю, не как чей-то дар.       При этих словах что-то в ней изменилось.       Не сильно. Но зал был полон существ, замечавших всё.       Она чуть подняла подбородок.       — Нет, — сказала она. И мягкое картавое «нет» прозвучало вдруг неожиданно твёрдо. Не как дал.       Кайус впервые посмотрел не на её глаза, а на её лицо внимательнее.       Она всё ещё боялась. Это было очевидно. В её позе, в осторожности движений, в том, как она не позволяла себе слишком глубоко смотреть на троны. Но под страхом лежало нечто упрямое.       Он не любил упрямство у слабых.       Обычно оно плохо заканчивалось.       — Тогда зачем? — спросил Аро. — Чего вы желаете от Вольтури?       Ирис сглотнула.       Жест был почти человеческим и совершенно бесполезным. Но именно он, почему-то, заставил Феликса перестать прятать улыбку и окончательно стать серьёзным.       — Я хочу… — начала она, потом запнулась, будто слова стали слишком большими для горла. — Я хочу вступить в клан.       Тишина изменилась.       Она не стала громче. Но стала плотнее.       Даже Маркус, до этого смотревший сквозь происходящее с мягкой, мёртвой усталостью, сосредоточился чуть яснее.       Аро не пошевелился.       Но его улыбка стала другой.       — Вступить в клан, — повторил он.       — Да.       — В наш клан.       — Да, господин.       Кайус медленно опустил взгляд на её золотые глаза.       Вот оно.       Не убежище. Не просьба о защите. Не жалкая попытка купить несколько десятилетий чужой властью.       Имя.       Она хотела имя Вольтури.       Наглость была почти восхитительной, если бы не была произнесена таким тихим, ломаным голосом.       Джейн посмотрела на неё уже не с насмешливым любопытством, а с острым интересом. Алек оставался неподвижен, но Челси почувствовала, как вокруг зала едва-едва сдвигаются связи внимания: каждый присутствующий, даже если не хотел признавать, теперь смотрел не на просительницу, а на возможное решение правителей.       Принять?       Отказать?       Уничтожить?       Использовать?              Для большинства вампиров эти варианты различались меньше, чем им хотелось бы.       — Как интересно, — сказал Аро.       Ирис не расслабилась. Наоборот. Чем мягче становился голос Аро, тем яснее все видели: она понимает, что мягкость здесь опаснее крика.       — На какой срок? — спросил он.       Кайус резко повернул к нему голову.       Маркус тоже посмотрел.       Ирис замерла так, будто этот вопрос она действительно не ожидала услышать сразу.       Аро улыбнулся ей почти снисходительно.       — Вы пришли не как та, кто ищет вечного пристанища, — пояснил он. — И не как та, кто хочет предложить вечную верность. Вы боитесь, но не сломлены. Просите имя, но не склоняете колено. Значит, в вашей просьбе есть условие.       Челси ощутила, как по залу прошёл едва заметный, немой отклик: восхищение Аро всегда умел вызывать так же легко, как ужас. Он касался чужих мотивов почти нежно и всё равно оставлял след, будто вскрыл кожу.       Ирис смотрела на него широко раскрытыми глазами. Потом кивнула.       — Десять лет, — сказала она.       Феликс едва слышно фыркнул.       Десять лет для Вольтури были меньше, чем долгое моргание.       — Десять, — повторил Кайус впервые.       Ирис вздрогнула. Не телом – взглядом. Но не опустила головы полностью.       — Да, господин.       — Ты приходишь в Вольтерру, — сказал Кайус, медленно, ядовито чётко, — и просишь имя древнейшего клана мира на десять лет?       — Да.       — А после?       Она чуть сжала губы.       — После мы сможем пе-л… пересмотреть условия.       На этот раз даже Деметрий едва заметно поднял брови. Кто-то из младших стражей у стены слишком тихо вдохнул, вспоминая, что дыхание ему в принципе не нужно.       Кайус смотрел на неё так, будто пытался решить, что оскорбительнее: сама фраза или то, что она произнесла её почти робко.       Аро рассмеялся.       Легко. Музыкально. Совсем негромко.       — О, восхитительно, — сказал он. — Совершенно восхитительно.       Ирис явно не поняла, хорошо это или плохо.       Феликс подумал, что она сейчас похожа на маленького зверька, который сам пришёл к волкам и предложил обсудить аренду норы.       Кайус, если бы услышал это сравнение, счёл бы его чрезмерно мягким.       Маркус, неожиданно, произнёс:       — Почему десять?       Его голос звучал так редко, что несколько стражей у стен едва заметно выпрямились. Ирис повернулась к нему осторожно – не резко, будто боялась потревожить.       В её взгляде появилось что-то другое. Не меньший страх. Но больше тепла.       — Я надеюсь, что за десять лет он… отойдёт.       Аро не изменился в лице.       Кайус изменился.       Едва. Почти неуловимо. Но его пальцы на подлокотнике стали неподвижнее, чем прежде.       — Кто? — спросил он.       Ирис поняла ошибку. Слишком поздно.       — Мой создатель, — сказала она тише.       Аро чуть наклонил голову.       — Как его зовут?       Пауза.       — Орестис.       Имя прозвучало в зале не как имя, а как след. Неприятный, цепкий, пахнущий старым страхом.       Деметрий запомнил его сразу.       Феликс тоже.       Челси, сама того не желая, почти мягко посмотрела на маленькие сжатые пальцы Ирис.       Кайус услышал не просто «создатель». Он услышал: кто-то считал её своей. Кто-то уже пытался наложить на неё право. Кто-то заставил её идти сюда не из любопытства, не из амбиций, не из любви к закону Вольтури, а потому что даже она, со своим золотым взглядом и нелепой картавостью, поняла: против их имени не идут.       Его раздражение стало глубже.       Темнее.       И пока он ещё не знал, что это было первым тонким ростком будущей ярости.       — Орестис хочет вернуть то, что считает своим? — спросил Аро почти ласково.       Ирис очень быстро подняла глаза.       — Я не его.       Тишина.       На этот раз в её голосе не было робости вообще.       Слова были маленькие, простые, сломанные только её мягким «р», но зал услышал их так, как слышит кровь в тёмном коридоре.       Я не его.       Аро улыбнулся.       Кайус перестал видеть в ней только слабость на одну долгую секунду. Маркус смотрел на неё теперь почти внимательно.       — Конечно, нет, — сказал Аро. — Никто в этом зале пока не утверждал обратного.       Пока.       Слово не прозвучало.       Но все трое на тронах его подумали.       Ирис, возможно, тоже.       Она опять опустила взгляд, и страх вернулся на место, как тень возвращается к предмету после вспышки света.       Аро протянул руку.       — Подойдите, дорогая.       Ирис замерла.       Деметрий заметил, как её взгляд метнулся к руке Аро, потом к его лицу, потом к Кайусу. Словно она знала. Или догадывалась. Или кто-то рассказывал ей достаточно, чтобы понимать: ладонь Аро никогда не была просто ладонью.       Феликс слегка напрягся — не потому, что ждал нападения от неё. А потому, что маленькая рыжая вампирша вдруг стала выглядеть совсем уж одинокой посреди огромного зала.       Кайус заметил напряжение Феликса. И ему это не понравилось.       Ирис сделала шаг. Потом второй.       Её движения были вампирски плавными, конечно, но в них всё равно сохранялась какая-то странная осторожность, будто она привыкла занимать как можно меньше пространства. Подойдя к тронам, она остановилась перед Аро и протянула руку.       Ладонь у неё была маленькая.       Даже для её роста — маленькая. Узкая, белая, с тонкими пальцами. Аро взял её почти бережно.       И тут его улыбка застыла.       Не исчезла. Нет. Аро владел собой слишком совершенно, чтобы позволить лицу сказать правду раньше, чем он сам решит её произнести.       Но Кайус знал его тысячелетиями.       Маркус – ещё дольше.       Они увидели.       Аро коснулся её кожи – и не прочитал ничего.       Ни воспоминаний.       Ни страха.       Ни дороги в Вольтерру.       Ни лица Орестиса.       Ни запаха моря её человеческой Греции.       Ни образов, которые наверняка жили в её странной голове.       Ни одной мысли.       Только гладкая, непроницаемая поверхность.       Не пустота. Не отсутствие. Не глухая стена, похожая на сопротивление. Скорее… холст.       Закрытый холст.       Мир был где-то под ним, но пальцы Аро скользнули по поверхности и не нашли входа.       В зале никто не дышал. Потому что все ждали.       Аро очень медленно провёл большим пальцем по тыльной стороне её ладони.       Ирис не отдёрнула руку. Но её плечи стали совсем неподвижными.       — Ах, — сказал Аро.       Одно короткое слово.       И в нём было больше чистого восторга, чем в иных речах.       Кайус почувствовал, как зал изменился снова.       Джейн подняла подбородок.       Алек наконец полностью сфокусировался на Ирис.       Деметрий смотрел уже не как на просительницу, а как на неизвестную территорию.       Феликс, кажется, впервые за аудиенцию забыл, что она выглядит хрупкой.       Челси ощутила, как внутри неё самой вспыхивает профессиональная тревога. Щит. Природный. Сильный. Достаточно сильный, чтобы закрыть Аро. Если он закрывает её от Аро, что с её связями? Что с привязкой? Что с влиянием?       Аро отпустил её руку не сразу.       — Братья, — произнёс он почти певуче, не сводя глаз с Ирис, — как занятно.       Кайус смотрел на девушку холодно. Но теперь в его взгляде была не только неприязнь.       Щит.       Молодая. Золотоглазая. Физически слабее нормального вампира. Со страхом в каждом аккуратном движении.       И щит, который закрыл её от Аро.       Это уже было не бесполезно. Это могло быть опасно.       — Ты знала? — спросил Кайус.       Ирис осторожно забрала руку, когда Аро позволил.       — Что меня нельзя плочитать? Да.       — И всё же пришла сюда.       — Именно поэтому, — тихо сказала она. Потом, будто поняв, что фраза могла прозвучать дерзко, быстро добавила: — Не чтобы оско… осколбить. Чтобы вы поняли, что я не совсем бесполезная.       Джейн прищурилась.       — Щит не делает тебя полезной.       Ирис посмотрела на неё. Очень недолго.       — Делает, если кто-то хочет залезть мне в голову.       Феликс опять захотел улыбнуться.       И опять не стал.       Джейн улыбнулась вместо него – маленько, страшно.       — А если я захочу причинить тебе боль?              Воздух в зале натянулся.       Ирис побледнеть не могла, но стала какой-то прозрачнее. Словно все её веснушки вдруг оказались слишком яркими на неподвижной коже.       Аро не остановил Джейн.       Кайус тоже.       Маркус смотрел.       Челси почувствовала, как Афтон рядом с ней чуть изменил позу – едва заметно, но она знала его слишком хорошо. Даже ему стало любопытно.       Ирис обняла себя за локти. Потом, будто вспомнив, где находится, опустила руки.       — Попробуйте, — сказала она.       Голос вышел тише, чем, наверное, хотелось бы. Но слова прозвучали. Джейн повернулась к Аро.       Тот едва заметно кивнул.       И улыбка Джейн стала прекрасной.       Дар ударил по залу не видимой волной, не светом, не звуком. Просто намерением боли, таким привычным для всех присутствующих, что многие даже заранее знали, как сейчас выглядит жертва: падение на колени, крик, судороги, попытка порвать собственную каменную кожу, лишь бы достать источник невозможной муки.       Ирис не упала. Она стояла.       Пальцы её сжались. Губы дрогнули. Взгляд метнулся – не от боли, скорее от ожидания боли, которая так и не пришла.       Джейн моргнула.       На её лице впервые мелькнула не злость даже. Недоверие.       Она ударила сильнее. Ирис зажмурилась. Зал ждал крика.       Крика не было.       Она открыла глаза.       Золотые. Испуганные. Целые.       — Плостите, — сказала она зачем-то Джейн, будто это она была виновата, что дар не сработал.       Феликс не выдержал и тихо, почти беззвучно выдохнул смешок. Деметрий бросил на него быстрый взгляд.       Кайус услышал.       Но впервые не сделал замечания.       Он смотрел на Джейн. Потом на Ирис. Потом на Аро.       Щит закрывал её не только от чтения. От Джейн тоже.       Аро был в восторге.       Он не показывал этого полностью, но даже то, что просочилось наружу, было почти неприлично. Его глаза стали ярче, улыбка – тоньше, пальцы чуть развелись, будто он уже держал не Ирис, а саму возможность будущего.       — Замечательно, — прошептал он. — Просто замечательно.       Джейн выглядела так, будто ей предложили проглотить собственный дар.       Алек, тихий Алек, склонил голову.       — Можно? — спросил он у Аро.       Ирис заметно напряглась сильнее.       Этот страх отличался от реакции на Джейн. Про боль она, возможно, что-то знала. Или предполагала. Но дар Алека был другим. Потеря чувств, пустота, выключение мира – для той, кто привык смотреть через десятки глаз, кто, по слухам, пряталась в восприятии и картинках, это могло быть страшнее боли.       Аро посмотрел на неё.       — Синьорина?       Она на секунду закрыла глаза. Потом кивнула.       Алек не улыбался. Он никогда не нуждался в улыбке так, как Джейн. Его дар был тише, глубже, мягче в начале и страшнее в итоге.       Тьма должна была накрыть её.       Не накрыла.       Ирис стояла посреди тронного зала, маленькая, золотоглазая, нелепо-рыжая, и оставалась в мире.       Алек медленно опустил подбородок.       Теперь в зале уже не было ни одного равнодушного.       Даже те, кто ещё минуту назад видел в ней только странную просьбу и смешную речь, поняли: перед ними не просто просительница.       Перед ними была невозможность.       А невозможности Вольтури не отпускали.       Никогда.       — Щит, — произнёс Кайус.       Слово вышло почти обвинением.       Ирис перевела взгляд на него.       Она явно боялась его больше, чем Аро. Это было правильно. Разумно. Кайус почти одобрил бы, если бы не раздражался от самого факта, что ему почему-то неприятно видеть этот страх направленным именно на себя.       — Да, господин.       — Вся твоя польза?       Аро чуть повернул голову, но не вмешался.       Вопрос был жестоким, но нужным.       Ирис сглотнула снова.       — Нет.       Кайус замер.       — Нет?       — Это не мой главный дал.       В зале стало тихо уже совершенно иначе.       Феликс перестал выглядеть как стена и впервые за долгое время выглядел как стена, которая очень хочет наклониться вперёд.       Деметрий смотрел на Ирис так, будто пытался просчитать, сколько следов может оставить существо, которое закрыто от Аро, Джейн и Алека, но всё ещё просит членства, а не требует трона.       Джейн, уязвлённая неудачей, сузила глаза.       Челси почувствовала внутри холодный укол предвкушения.       Маркус чуть поднял голову.       Аро не улыбался.       И это было главным признаком его интереса.       — О, — сказал он мягко. — Тогда, дорогая, кажется, мы подошли к самому занимательному.       Ирис посмотрела на пустое пространство зала.       Потом на троих правителей. Потом снова вниз.       Она явно пыталась собраться. Не для боя – для объяснения.       — Мой дал… сложно показывать кусочком, — сказала она. — Он лучше выглядит, когда есть место.       Феликс почти беззвучно пробормотал Деметрию:       — Зал ей маловат?       Деметрий так же тихо ответил:       — Сейчас узнаем.       Кайус услышал обоих.       Ирис тоже услышала.       Она почему-то не обиделась. Только нервно, совсем крошечно улыбнулась, и от этой улыбки на её лице веснушки стали выглядеть ещё невозможнее.       — Я посталаюсь ничего не ломать.       — Прозвучало крайне самонадеянно, — сухо сказал Кайус.       Она посмотрела на него.       И в первый раз за всё время в её глазах мелькнуло что-то похожее на живой интерес, почти улыбка.       — Да, немного.       Феликс медленно повернул голову к Деметрию.       Деметрий смотрел на Ирис уже откровенно с удовольствием.       Аро тихо рассмеялся.       — Прошу, синьорина.       Ирис опустила руки.       Больше она не сжимала рукав. Не обнимала себя за локти. Не прятала пальцы.       Она просто стояла посреди тронного зала, маленькая и испуганная, но вдруг странно собранная – так, будто страх оставался рядом, но больше не держал её за горло.       Сначала ничего не произошло.       Кайус уже почти решил, что это будет очередная жалкая демонстрация молодых даров: бледная тень, дрожащий мираж, дешёвый трюк для смертных глаз.       Потом каменный пол под его ногами потемнел.       Не исчез. Он чувствовал его твёрдость под подошвами. Слышал зал. Чувствовал запах всех присутствующих – холодную кожу, алую сытость гвардии, золотую неправильность Ирис. Но зрение сказало другое.       Под ногами больше не было мрамора.       Была тьма.       Глубокая, бархатная, бесконечная.       Джейн резко опустила взгляд.       Алек застыл.       Феликс непроизвольно расставил ноги шире, хотя разум мгновенно сказал: пол на месте.       Деметрий улыбнулся. Медленно. Охотничье.       Челси едва заметно вдохнула, и Афтон рядом с ней перестал сливаться с пространством настолько, что она впервые за вечер ощутила его присутствие ярче.       Тьма расползалась по залу не дымом и не светом. Она просто становилась правдой для глаз.       Каменные плиты уходили вниз. Стены растворялись. Колонны вытягивались, теряя границы, пока не стали силуэтами далёких скал. Потолок поднялся выше, выше, выше – и вдруг исчез.       Над Вольтури открылось небо.       Не нарисованное. Не плоское. Не театральный купол с золотыми точками.       Настоящее.       Невозможное.              Глубокое ночное небо, полное звёзд.       Они горели так близко, что казалось – Феликс мог бы поднять руку и сгрести целую горсть холодного света. Млечный Путь тянулся над тронами серебряной раной. Где-то в вышине медленно плыли созвездия, древние, как сами правители, и всё же юные по сравнению с тем, что помнили камни Вольтерры. Тонкая полоса северного сияния – чужая для Италии, чужая для зала, чужая для самой логики – распустилась зелёным и фиолетовым шёлком над головой Маркуса.       Гвардия молчала.       Даже те, кто не боялся ничего веками, замолчали не из страха.       Из потрясения.       Потому что запаха не было. Ветер не коснулся кожи. Камень не исчез под ногами.       Но глаза видели бесконечность.       И тело верило глазам раньше, чем разум успевал вспомнить правила.       Аро поднялся.       Медленно.       Его лицо было открытым, почти голым в своём восторге. Таким его редко видели даже ближайшие. В нём вспыхнул не просто интерес коллекционера, нашедшего редкую вещь.       Нет. Это было больше.       Глубже. Жаднее.       Он смотрел не на звёзды.       Он смотрел на будущее.       Залы Вольтури, ожившие по её воле. Суды, где сама реальность склоняется перед троном. Посланники, которым не нужны дороги. Города, где люди видят лишь то, что им позволено видеть. Картины, которые слушают. Целый мир, превращённый в сцену, где Вольтури больше не просто закон.       Они – небо над законом.       — Великолепно, — прошептал Аро.       Но это слово было слишком маленьким.       Кайус не поднялся. Он сидел неподвижно, глядя вверх.       Звёзды отражались в его алых глазах.       Он ненавидел трюки. Ненавидел обман зрения, потому что власть должна быть камнем, кровью, приказом, казнью. Настоящим. Осязаемым. Не этим… мерцающим безумием, этой красотой без запаха, этой бесконечностью, которую нельзя было схватить за горло.       И всё же он смотрел.       Потому что это было не украшение.       Это была власть.       Если она могла сделать это с их залом – что она могла сделать с городом? С врагом? С целым кланом, уверенным, что стоит в лесу, пока на самом деле идёт к обрыву? С вампирами, которым вместо письма явится рыжая девочка из воздуха и передаст приглашение, от которого невозможно отказаться?       Кайус медленно перевёл взгляд с неба на Ирис.       Она стояла в центре созданной ею ночи.       Маленькая. Хрупкая. С золотыми глазами. Слишком испуганная для существа, которое только что убрало потолок из реальности.       Невозможная.       И слишком ценная, чтобы позволить миру хотя бы узнать, что она существует.       Маркус смотрел вверх.       И впервые за очень долгое время в его лице было что-то, не похожее на усталость.       Не радость – нет. До радости было далеко, может быть, дальше, чем до этих иллюзорных звёзд. Но внимание. Присутствие. Тихая боль, которая на мгновение перестала быть единственным содержанием вечности.       Одна звезда сорвалась с места и медленно прочертила небо.       Ирис, кажется, сделала это для него.       Не для Аро. Не для Кайуса. Не для гвардии. Для того неподвижного древнего вампира, который почти не смотрел на мир.       Маркус опустил взгляд на неё.       Ирис быстро отвела глаза, будто испугалась, что её поймали на слишком личном жесте.       Челси это увидела.       И вдруг – неожиданно даже для себя – почувствовала к девочке раздражающе тёплое, почти материнское желание сказать: не бойся. Здесь за такие подарки не бьют.       Пока не бьют.       Феликс смотрел на звёзды с выражением человека, которому только что показали драку, но вместо ударов там была красота, и теперь он не знал, как правильно реагировать.       — Чёрт, — очень тихо сказал он.       Деметрий рядом не пошутил. Он следил за Ирис.       Не за небом – за ней.       За тем, как чуть потемнели её глаза от напряжения. Как неподвижно она держала плечи. Как слишком сильно сосредоточилась, чтобы огромная иллюзия не дрогнула. Как, несмотря на страх, она всё равно выбрала показать им не оружие, не угрозу, не ловушку.       Небо.       Деметрий вдруг понял, почему её создатель не хотел отпускать.       И почти в ту же секунду понял: Орестис уже мёртв, просто ещё не знает об этом.       Джейн молчала. Ей не нравилось быть впечатлённой.       Но она была.       Даже Алек, холодный и тихий, смотрел вверх без своей обычной пустой отстранённости. Звёзды отражались в его глазах, и на миг он выглядел почти юным – настолько, насколько вообще мог выглядеть вампир, давно переставший быть ребёнком.       Аро медленно сделал шаг вперёд.       — Ирис, — сказал он мягко.       Иллюзорное небо дрогнуло – едва заметно, будто само имя коснулось его поверхности.       — Да, господин?       Её голос звучал тише под огромными звёздами.       Аро улыбнулся.       — Это только иллюзия?       Ирис несколько секунд смотрела на него так, будто вопрос был сложнее, чем казался.       Потом сказала:       — Для рук – да. Для глаз – нет.       Аро закрыл глаза.       На один миг.       Как будто наслаждался фразой.       Кайус, к собственному раздражению, понял её иначе, чем хотел бы.       Для рук – да. Для глаз – нет.       Ирис сама была такой же.       Неосязаемая в своей сути для чужой власти. Закрытая от дара Аро. Неподвластная боли Джейн. Не выключенная пустотой Алека. Но видимая. Слишком видимая. Слишком яркая. Слишком легко представить, как чужие руки всё-таки найдут не иллюзию, а её настоящее горло.       Его пальцы сжались на подлокотнике. Камень тихо треснул.       Никто, кроме ближайших, не услышал бы.       Но Аро услышал.       Маркус услышал.       Ирис тоже.       Она быстро посмотрела на Кайуса, испуганно, почти виновато, будто решила, что сделала что-то неправильно.       Кайус встретил её взгляд. И не отвёл свой.       — Продолжай, — сказал он.       Резко. Сухо. Почти приказом.              Она кивнула.       Звёзды погасли не сразу. Они словно не хотели уходить.       Ещё несколько секунд над тронным залом Вольтури висела невозможная ночь: глубокая, холодная, дышащая бесконечностью, в которой не было ни запаха ветра, ни настоящей высоты, ни пустоты под ногами – и всё же даже самые древние среди присутствующих успели на миг поверить глазам сильнее, чем знанию.       Потом Ирис моргнула. И небо стало тоньше.       Сначала исчез Млечный Путь, будто кто-то стёр его серебряной ладонью. Потом северное сияние свернулось в узкую зелёную нить и растворилось над головой Маркуса. Последними исчезли звёзды – не все разом, а одна за другой, как свечи в чужом окне.       Тронный зал вернулся.       Мрамор. Колонны. Красные плащи. Витражи. Настоящее солнечное пятно, распластанное на полу, где оно было всё это время, просто спрятанное под её ночью.       Солнце действительно лилось в зал через высокие окна – густое, золотое, почти насмешливое. Оно касалось камня, трона, белых рук Аро, плеча Маркуса, профиля Кайуса. И там, где лучи падали на кожу вампиров, та отвечала привычным, нечеловеческим, драгоценным сиянием.       Ирис посмотрела на это сияние.       Смутилась.       Как будто только сейчас вспомнила, что показала древнейшему клану мира небо, заставила гвардию замолчать, подняла Аро с трона – и всё это было, возможно, слишком много для первого знакомства.       Она сжала край рукава, потом быстро отпустила, будто сама себя поймала.       — Это… — начала она и тут же запнулась.       Аро всё ещё стоял.              Он не сел обратно, и это само по себе говорило больше, чем любые слова. В его лице сохранялось то открытое, почти неприкрытое восхищение, которое обычно позволялось только произведениям искусства, редким дарам и чужим тайнам, внезапно оказавшимся в его руках.       Кайус сидел неподвижно.       Но теперь его неподвижность была уже не скукой и не раздражением.       Она была вниманием.       Маркус смотрел на Ирис так, будто зал ещё не до конца вернулся из ночи. Или будто часть той ночи осталась где-то в нём, в том месте, куда давно ничего не попадало.              Ирис облизнула губы – бессмысленный, очень человеческий жест.       — Это класиво, — тихо сказала она. Потом неловко поправилась, почти шёпотом: — Класиво. Я люблю, когда к-л… когда красиво.       Феликс у стены чуть опустил голову. Деметрий, кажется, заметил это и едва заметно усмехнулся.       Кайус заметил обоих.       И почему-то именно это его раздражение вернуло острее: она стоит в тронном зале, едва удерживая себя от того, чтобы снова спрятаться в рукав, говорит «класиво» вместо «красиво», и гвардия – его гвардия – начинает реагировать не как на риск, а как на что-то маленькое, странное и почти умилительное.       Неприемлемо.       — Но есть ещё и полезно, — добавила Ирис.       И вот тут Аро почти засмеялся.              Не вслух. Но глаза его вспыхнули так ярко, что Челси, наблюдавшая за ним с привычной внимательностью, поняла: эта девочка уже опасно близка к тому, чтобы перестать быть просительницей и стать решением.       Ирис подняла руку.       Не эффектно, не театрально. Просто чуть пошевелила пальцами, будто хотела коснуться солнечного луча.              И мир снова изменился.       На этот раз не зал.              Они.       Кайус ощутил это первым не кожей – глазами.       Свет на его руке остался. Настоящий солнечный луч всё ещё лежал на белых пальцах, на мраморе кожи, на краю рукава. Но сияние исчезло.       Не стало этого бесстыдного, нечеловеческого блеска, этой алмазной раздробленности, из-за которой вампир под солнцем переставал быть похожим на человека даже издалека. Его кожа выглядела… кожей. Бледной, безупречной, холодной – да. Но возможной.       Человеческой для человеческого глаза.       Кайус резко посмотрел на Аро.       На его лице тоже больше не было сверкающего света. Только высокий лоб, гладкая кожа, тёмные волосы, алые глаза – последние Ирис не изменила, и это было разумно: в зале не было людей, которым нужно было врать полностью.       Маркус поднял ладонь, развернул её в солнечном луче.       Не сверкал.       Впервые за многие века настоящий солнечный свет лежал на его коже, а его тело не выдавало себя миру.       Тишина стала другой.       Не потрясённой красотой. Не ошеломлённой невозможным небом.       Стратегической.       Деметрий медленно выпрямился.       Джейн больше не выглядела раздражённой тем, что её дар не сработал. Она выглядела так, будто мысленно пыталась переложить новую возможность на привычные формы власти и наказания.       Алек смотрел на солнечный луч на руке Маркуса.       Феликс уже не улыбался.       Челси почувствовала, как у неё внутри, почти против воли, холодно и точно складывается понимание: если это работает устойчиво, если она способна держать подобную маскировку не только секунды, не только в зале, не только на одном вампире…       Вольтури больше не обязаны принадлежать тени.              Аро поднял обе руки к свету.       Медленно.       Почти с благоговением.       Ирис, заметив движение, испуганно заговорила быстрее:       — Это только слой. Запаха не будет. Если кто-то подойдёт близко, вампи-л… вампир поймёт. И пликоснуться нельзя, конечно, это не меняет кожу на самом деле. Но люди не увидят. Камелы тоже не должны увидеть, если я дельжу слой ровно. Я плобовала с… с окнами, с залкалами, с телефонами. Оно смотлится нормально.       Кайус медленно перевёл взгляд на неё.       — Ты пробовала.       Она замерла.       — Да.       — На ком?              Вопрос был тихим.       Но Феликс почему-то перестал двигаться вообще.       Ирис явно поняла не то – или, наоборот, поняла слишком хорошо. Она быстро опустила глаза.       — На себе. И… на своём создателе. Ланьше.       На слове «создателе» Кайус ощутил, как прежнее раздражение перешло в другую плоскость.       Орестис.       Он ещё не видел этого вампира. Не слышал его голоса. Не знал его лица. Но с каждой новой демонстрацией Ирис становилось всё очевиднее: тот, кто получил подобный дар в личное распоряжение и решил назвать его своим, был либо безумцем, либо глупцом, либо самоубийцей.       Возможно, всем сразу.       Аро сделал шаг ближе к Ирис.       Он стоял в солнечном луче, не сверкая. Этого зрелища было достаточно, чтобы даже Маркус смотрел уже не на девушку, а на брата. Аро Вольтури, древний король вампиров, стоял в настоящем дневном свете и выглядел почти человеком.       Почти.       Алые глаза всё равно оставались слишком яркими.       Улыбка – слишком знающей.       А восторг – слишком хищным.       — Сколько ты можешь удерживать такой слой? — спросил Аро.       Ирис явно обрадовалась вопросу, на который знала точный ответ. Когда она говорила о даре, страх в ней не исчезал, но становился слабее. Словно про себя ей было трудно, а про иллюзии – легко.       — Сколько угодно. Мои иллюзии автономны. Но если кто-то будет плиглядываться слишком близко, может заметить… не ошибку, а стланность.       — Странность, — повторил Аро почти нежно.       — Да. Люди плохо видят стланности, если им не сказать, куда смотлеть.       Деметрий негромко хмыкнул.       Это была фраза не ребёнка.       Не наивной девочки, говорящей с фантомами.       Это была фраза существа, которое восемь лет выживало среди тех, кто смотрел не туда.       Челси поймала себя на том, что смотрит на Ирис уже иначе.       В ней было что-то сбивающее. Каждая внешняя деталь просила недооценить: рост, тонкость, золотые глаза, смущение, картавость, нелепая нежность интонаций. А потом она говорила или делала что-то – и вдруг под мягкостью обнаруживалась наблюдательность, слишком точная для невинности.       Не жестокость.       Нет.       Именно наблюдательность.       Аро, разумеется, понял это сразу.       Кайус – тоже.       И это сделало её не менее раздражающей.       Слой иллюзии на троице исчез.       Солнце снова разбилось о кожу тысячами невозможных граней. Но теперь этот блеск не казался неизменным законом природы.       Теперь это было ограничение, которое маленькая рыжая вампирша умела выключать.       Ирис отступила на полшага, будто боялась, что позволила себе слишком близко коснуться их величия.       — Ещё, — сказал Аро.       Она кивнула. И создала гвардию.              Не одну фигуру. Не простой двойник.       Вдоль стен тронного зала вдруг встали новые стражи.       Феликс увидел самого себя напротив – огромного, неподвижного, с тем же разворотом плеч, с тем же выражением лица, которое он не считал настолько угрожающим, пока не увидел со стороны. Рядом возник Деметрий, потом Джейн, Алек, Челси, Афтон, ещё несколько вампиров гвардии – полные копии, настолько точные, что на первый взгляд даже сами оригиналы не сразу нашли бы различия.       Запаха не было. И Феликс это чувствовал.       Но глазами…       Глазами он видел собственный неподвижный силуэт у стены.       — Ненавижу, — пробормотал он едва слышно.       Деметрий рядом чуть повернул голову.       — Уже?       — Я слишком красивый, чтобы стоять там без меня.       Ирис услышала. И очень тихо, почти против воли, хихикнула. Звук был коротким. Звонким. Совершенно детским.       И совершенно неуместным.       Он подпрыгнул под мраморными сводами, как маленький цветной шарик в склепе.       Феликс замолчал. Деметрий посмотрел на неё внимательнее.       Челси вдруг почувствовала, как где-то рядом с ней Афтон почти незаметно смягчился. Даже Джейн, обиженная недавним провалом, не нашла сразу, что сказать.       Кайус нашёл.       — Твои копии бесполезны в бою.       Ирис мгновенно перестала улыбаться.       — Не совсем, ваше величество. Они не могут касаться, да. Но могут отвлекать. Заклывать обзор. Заставлять пелепутать цель. И если плотивник не знает, что они неосязаемые, он потлатит одну-две секунды.       — Одна-две секунды не всегда достаточно.       — Иногда достаточно, чтобы Феликс дошёл.       Феликс медленно повернулся к ней.       Вот теперь улыбнулся уже он. Широко. Зубасто.       — Мне нравится твой план.       Ирис, кажется, испугалась того, что сказала это вслух.       — Я… ну… вы большой.       — Очень.       — И быстлый.       — Очень.       — И если кто-то будет пытаться меня убить, я бы п-ледпочла, чтобы вы успели.       Феликс посмотрел на Кайуса. Очень коротко.              Но Кайус всё равно это увидел. И ему снова не понравилось.       Не то, что она мыслит верно. Не то, что Феликс уже, кажется, начал развлекаться. Не то даже, что маленькая золотоглазая вампирша, едва вошедшая в их зал, уже включила его сильнейшего бойца в собственную модель выживания.       Ему не понравилось, что в этой модели она уже мысленно представила ситуацию, где кто-то пытается её убить.       И сказала это спокойно. Слишком спокойно.       — Продолжай, — произнёс он резче, чем нужно.       Ирис вздрогнула и послушалась.       Копии гвардейцев исчезли не сразу. Они истаяли, как дым, но без запаха, без движения воздуха, без следа.       На их месте появилась птица.       Маленькая.       Не хищная. Не величественный ворон, не орёл, не сова. Сначала это была почти обычная ласточка – тёмная спинка, белое горло, быстрые крылья. Она взлетела под потолок, сделала круг над троном, резко нырнула к полу и зависла перед Аро, трепеща крыльями так убедительно, что вампиры одновременно услышали шелест перьев.       — Я могу отплавить её куда угодно, — сказала Ирис. — Она будет видеть. И слышать. Я могу смотреть челез неё в настоящий момент. Или потом велнуть её и заблать всё, что она видела. Но если я велну её так, то самой птицы уже не будет. Нужно создавать заново.       Аро протянул руку к птице. Она села ему на палец.       Не коснулась – конечно. Между иллюзией и кожей не было давления. Но сидела так убедительно, так идеально повторяла микродвижения живого существа, что сам жест выглядел почти нежным.       Птица повернула голову.       Посмотрела на Аро одним блестящим глазом.       Он рассмеялся тихо.       — Очаровательно.       Ирис снова смутилась.       — Или…       Она вдруг торопливо полезла в карман.       Движение было таким бытовым, таким странно-человеческим, что после звёздного неба, маскировки троицы и полной копии гвардии зал на миг словно споткнулся о реальность: маленькая вампирша в тронном зале Вольтури рылась в кармашке, как школьница, забывшая нужную записку.       Феликс опять опустил взгляд. Деметрий уже не скрывал веселья в глазах.       Кайус смотрел на этот карман так, будто он лично оскорбил принципы величия.       Ирис достала маленький блокнот.       Старый. Потёртый. С мягкой обложкой, в угол которой были, кажется, вручную вшиты крошечные цветные нитки. Совершенно нелепая вещь в этом зале. Слишком личная. Слишком тёплая.       Она раскрыла его.       И все ближайшие вампиры увидели, что страницы внутри движутся.       Не просто перелистываются. Живут.       На одном листе маленькая нарисованная кошка тянулась, выгибая спину. На другом – море било о край бумаги, не перетекая через него. На третьем – крошечный человечек в широкополой шляпе махал рукой кому-то за пределами страницы. На четвёртом – звёзды медленно кружились вокруг нарисованной луны.       Аро смотрел так, будто ему показали шкатулку с новыми мирами.       Маркус – так, будто эта шкатулка была опаснее, чем казалась.       Кайус – так, будто пытался решить, как подобная бессмыслица может быть настолько полезной.       Ирис листала быстро, но осторожно. Наконец нашла нужную страницу и вырвала лист.       Джейн едва заметно поморщилась от самого звука рвущейся бумаги.       Ирис шагнула к Аро. И сразу стала меньше.       Не физически – это было невозможно. Но теперь, когда она держала не небо над головой Вольтури, а маленький листок, протянутый древнему королю, её страх вернулся полностью. Она опустила глаза так низко, что рыжие волосы закрыли часть лица.       Аро стоял рядом.       Слишком близко для неё – это было видно.       Слишком близко для Кайуса – это внезапно тоже оказалось заметно.       Ирис протянула лист двумя пальцами.       На нём был нарисован крошечный сад: лимонное дерево, белая стена, узкая полоска моря вдали. Лист был простым, почти детским по размеру, но внутри него двигались тени от ветвей, и маленькое море мерцало в солнечном свете.       — Я могу поселить свои иллюзии в любом пледмете, — пробормотала она так тихо, что человеческое ухо не уловило бы ни слова. Но здесь людей не было. — Но особенно люблю это делать в калтинах.       Аро принял лист.       Его пальцы не дрожали. Но взгляд горел.       Ирис продолжала, не поднимая глаз:       — Если кто-то повесит себе эту калтину на стену, я могу смотлеть и слушать, что плоисходит воклуг, когда заглядываю. Не всегда. Только когда сама смотлю. Или же я могу лазвеять своего помощника, велнуть себе всю его память, но заново он сам не появится. Это лешаемо несколькими миклоиллюзиями на одном полотне.       Челси перестала думать о её милом голосе.       Деметрий перестал думать о её смешной картавости.       Аро, кажется, перестал думать вообще о чём-либо, кроме масштабов.       Картины.       Подарки.       Дипломатия.       Приглашения.       Угрозы.       Шпионаж.       Залы чужих кланов.       Спальни чужих правителей.       Комнаты переговоров.       Произведения искусства, которые веками могли висеть на стенах и ждать, пока Вольтури захотят посмотреть.       Ирис говорила всё тише, будто боялась, что каждое следующее слово сделает её не более полезной, а более опасной:       — Иллюзии, хоть и неосязаемые, но действуют столько, сколько я захочу. Или какую плогламму в них заложу. Наплимел, если я захочу, они могут истаивать после пелвого пликосновения. Или захочу – и будут делжаться вечно.       Джейн теперь смотрела на листок так, будто он был ядовит.       Алек – как на очень тихую дверь.       Деметрий – как на карту мира, где внезапно появились новые тропы.       Феликс – как на маленькую бумажку, из-за которой однажды придётся ломать очень много чужих конечностей.       Челси – как на будущую привязанность, которую невозможно будет контролировать обычными способами.       Маркус – как на море.       Он смотрел именно на море в крошечном саду.              Ирис наконец робко подняла глаза на Аро. Совсем чуть-чуть.       — Навелное, это может быть полезно, да?       Вопрос был настолько абсурден после всего, что она показала, что Феликс почти закрыл глаза.       Полезно.       Она стояла перед Вольтури, маленькая золотоглазая девочка-вампир с блокнотом живых рисунков, и спрашивала, может ли быть полезен дар, который превращал любой предмет в глаза клана, любой зал – в сцену, любую ночь – в небо, любое солнце – в ширму.       Аро медленно улыбнулся.       Но прежде чем он ответил, Ирис торопливо добавила, будто боялась, что её неправильно поймут:       — Если я на время стану членом клана Вольтули, то мой создатель оставит меня в покое.       Кайус посмотрел на неё.       Вот опять.       Не «если вы защитите меня».       Не «если вы убьёте его».       Не «если вы спрячете меня».       Если я стану членом клана.       Она действительно понимала разницу.       И всё равно думала, что речь идёт о десяти годах.       Ирис вдруг хихикнула. Звонко. Открыто. Совершенно не к месту.       — Я очень, очень быстло бегаю, — призналась она, и в её голосе впервые появилось что-то почти весёлое, почти гордое. — Меня клайне сложно выследить или догнать. Но я, плизнаюсь, чуть-чуть устала это делать.       Веселье не продержалось.       Последняя фраза упала в зал тихо.       И от неё почему-то стало холоднее, чем от всех предыдущих демонстраций.       Чуть-чуть устала.       Для вампира, который мог не спать, не болеть, не стареть, не задыхаться, не падать от человеческой слабости, «устала» означало не тело.       Означало годы.       Означало бегство.       Означало постоянную настороженность, двойников вместо разговоров, иллюзии вместо дома, птиц вместо доверия, стены вместо принадлежности.       Челси почувствовала, как в ней неприятно шевельнулось что-то уже совсем не профессиональное.       Феликс перестал улыбаться.       Деметрий задумчиво смотрел на Ирис и, возможно, уже мысленно пытался представить, как можно выследить существо, которое пряталось не в месте, а в восприятии.       Кайус подумал: Орестис должен был быть чрезвычайно настойчив.       Следом – что настойчивость иногда лечится огнём.       Аро всё ещё держал листок с садом.       — Сколько тебе лет, милое дитя? — спросил он.       Вопрос прозвучал мягко. Почти нежно.       Ирис мгновенно выпрямилась. И неожиданно для всех – почти засияла гордостью.       Не даром. Не силой. А возрастом. Как ребёнок, которого наконец спросили что-то простое и который очень хочет доказать, что уже большой.       — Двадцать семь, — сказала она. Потом быстро добавила: — Почти двадцать восемь. Меня облатили восемь лет назад.       В зале снова воцарилась тишина.       Двадцать семь.       Феликс был старше её в десятки раз.       Деметрий – тоже.       Джейн и Алек, даже застывшие в детских телах, были старше её настолько, что сравнение становилось почти неприличным.       Самый молодой страж в этом зале мог бы назвать её младенцем и не сильно ошибиться.       А она стояла перед ними и гордилась тем, что ей почти двадцать восемь.       Челси на мгновение закрыла глаза.       Аро улыбнулся так тепло, что это могло бы обмануть любого, кто не знал Аро.       Кайус не улыбнулся.       Ему внезапно стало не смешно.       Восемь лет.       Восемь лет после обращения – и уже такой дар. Восемь лет бегства. Восемь лет золотых глаз, животной крови, одиночества, создателя, который не отпускает. Восемь лет без клана, без старших, без закона, который стоял бы за её спиной не как угроза, а как щит.       Её следовало бы презирать за слабость.       Её следовало бы немедленно укрепить, выправить, поставить под контроль, научить природе, напоить настоящей кровью, объяснить, что милосердие – роскошь для тех, кто не является вампиром с бесценным даром.       Это было рационально.       Кайус сказал себе, что именно поэтому его раздражают её золотые глаза.       — Что же, синьорина Ирис, — произнёс Аро. Он сложил листок с садом небрежно – но никто, знавший его, не поверил бы в эту небрежность. Лист исчез в его руке так, будто уже стал собственностью трона. — Феликс проводит вас в ваши покои.       Ирис замерла. Она явно не ожидала, что ей дадут покои так быстро.       — В… мои?       Феликс теперь всё-таки улыбнулся.       Аро взмахнул рукой, подзывая стража.       — Разумеется. Вы ведь не предполагали, что мы позволим гостье с дороги стоять в зале до конца вечера?       Ирис моргнула.       — Я не устала. Ну… не телом.       Слова вырвались сами. И она тут же будто пожалела.       Но было поздно.       Аро услышал. Кайус услышал. Все услышали.       Феликс шагнул вперёд, и разница между ним и Ирис стала почти комичной. Огромный, широкоплечий, красноглазый, с ленивой уверенностью хищника, которого не надо представлять. И рядом – маленькая рыжая вампирша с блокнотом в руках и золотыми глазами, пытающаяся не выглядеть так, будто её сейчас уводят на казнь.       — В обсидиановые, Феликс, — сказал Аро.       Деметрий чуть поднял брови.       Обсидиановые покои не были лучшими в замке. Но были одними из самых защищённых.       Внутренний коридор. Две точки контроля. Нет прямого выхода к внешним галереям. Толстые стены. Удобно охранять. Трудно похитить. Ещё труднее незаметно проникнуть.       Кайус понял выбор мгновенно. И одобрил.       От этого стало только хуже.       — Деметрий, — добавил Аро.       Охотник выпрямился.       Ирис быстро посмотрела на него, потом на Феликса.       — Двое? — почти пискнула она и тут же смутилась. — То есть… я могу идти сама. Я не заблужусь. Навелное.       — Конечно, не заблудишься, — сказал Феликс с таким видом, будто уже решил, что она заблудится обязательно. — Поэтому мы пойдём с тобой.       Ирис посмотрела на него снизу вверх.       Очень снизу вверх.       — Вы очень большой.       — Мне говорили.       — Это удобно?       — Для меня – да.       Деметрий тихо фыркнул.       Ирис опять чуть улыбнулась, но быстро спрятала улыбку, бросив испуганный взгляд на троны.       Аро выглядел довольным.       Маркус смотрел на неё с тихим вниманием.       Кайус – холодно.       И именно холодный взгляд Кайуса заставил её выпрямиться, прижать блокнот к груди и торопливо склонить голову.       — Спасибо, господа, — сказала она. — Я… я буду полезной. Плавда.       — Не сомневаюсь, — мягко ответил Аро.       Кайус ничего не сказал.       Ирис, кажется, ждала хотя бы одного слова от него. Или боялась его. Или и то и другое. Но он молчал.       Феликс подошёл к ней сбоку.       — Сюда, Пиккола.       Слово прозвучало впервые. Лёгкое. Почти небрежное.       Ирис подняла на него глаза.       — Что это значит?       — Маленькая.       Она задумалась на миг.       — Это не обидно?       Феликс посмотрел на неё, потом на её блокнот, потом снова на неё.       — Пока нет.       — Холошо.       Деметрий усмехнулся уже открыто.       Кайус медленно перевёл взгляд на Феликса.       Тот мгновенно почувствовал этот взгляд – кто бы не почувствовал – и, к своей чести, не перестал улыбаться. Только стал чуть серьёзнее, как будто прекрасно понимал: шутка шуткой, а за его спиной теперь идёт существо, из-за которого в ближайшие часы изменится очень многое.       Ирис пошла за ними.       Мелкие шаги. Слишком тихие даже для вампира, будто она старалась не тревожить камень. Рыжие волосы скользнули по спине, живой огонь на фоне тёмного платья. В руках — блокнот с движущимися рисунками. На лице – растерянность, страх и крошечное, едва удерживаемое облегчение.       У дверей она вдруг обернулась.       Не на Аро. Не на Кайуса.       На Маркуса.       Совсем ненадолго.       И рядом с его троном на одну секунду вспыхнула маленькая иллюзорная звезда – та самая, которая последней исчезла с ночного неба. Она повисла в воздухе, тихо мерцая, и тут же растаяла.       Маркус смотрел на пустое место ещё несколько секунд после того, как Ирис вышла.       Кайус смотрел на Маркуса.       Потом на закрывшиеся двери.       Аро ждал.       Он умел ждать мгновения, когда восхищение в зале окончательно дозреет до понимания.       Шаги Феликса, Деметрия и Ирис удалялись по коридору.       Достаточно далеко.       Ещё дальше.       И только когда даже вампирский слух различал их уже не как присутствие в непосредственной близости, а как движение в глубине замка, Аро повернулся к братьям.       Его глаза горели.       Не просто интересом.       Не просто жадностью.       В нём было то редкое, почти прекрасное состояние, в котором Аро Вольтури видел перед собой не отдельный дар, а новую страницу истории – и уже мысленно писал на ней своё имя.       — Вы же понимаете, — сказал он почти ровно, почти спокойно, и от этого голос звучал ещё страшнее, — насколько ценна для нас эта девочка?       Кайус молчал. Маркус смотрел на дверь.       — Это изменит весь расклад, — продолжил Аро.       Он поднял листок, который Ирис дала ему. Маленький сад на бумаге всё ещё жил. Лимонное дерево шевелило листьями под несуществующим ветром. Белая стена хранила солнечное тепло, которого не было. Море вдалеке мерцало так тонко, что казалось – если поднести лист к уху, можно будет услышать прибой.       — Нет, — сказал Аро тише, почти с восхищённым смехом. — Не просто изменит. Перепишет.       Кайус наконец заговорил:       — Она слаба.       — Она закрыта от моего дара, дара Джейн и дара Алека, — мягко напомнил Аро.       — Физически слаба, — отрезал Кайус. — Золотые глаза. Животная кровь. Восемь лет после обращения. Никакого клана. Никакой дисциплины. Никакого понимания, чем она является.       Маркус тихо произнёс:       — Она понимает достаточно, чтобы прийти к нам.       Кайус резко посмотрел на него.       Маркус не отвёл взгляда. Не спорил. Не защищал. Просто сказал то, что видел.       Аро улыбнулся ещё шире.       — Именно.       — Она думает, что просит десять лет, — сказал Кайус.       — Она может думать всё, что угодно. — В голосе Аро появилась почти нежность. — В этом есть своё очарование.       Кайус не разделял очарования.       Или хотел не разделять.       Перед глазами всё ещё стояла она – маленькая, рыжая, с золотыми глазами, с кровью животных в венах, с дрожащим голосом, с нелепым «клан Вольтули», с этим проклятым «я чуть-чуть устала бегать».       И поверх этого – тронный зал без потолка.       Трое древних под солнцем без блеска.       Птица на пальце Аро.       Живой сад на листе бумаги.       Маркус, смотрящий на звезду.       Кайус сжал пальцы на подлокотнике. Трещина в камне стала глубже.       — Орестис, — сказал он.       Аро посмотрел на него.       — Да.       — Он не должен подойти к ней.       — Разумеется.       — Не только к ней. К Италии. К Европе. К любому слуху о ней.       Аро чуть склонил голову.       — Как быстро ты заботишься о наших новых гостях, брат.       Кайус повернул к нему лицо. В зале стало холодно.       — Я забочусь о безопасности актива.       Аро улыбнулся. Так мягко, что это было почти неприлично.       — Конечно.       Маркус опустил взгляд на маленький сад в руке Аро.       — Она просила имя.       — И получит его, если будет разумна, — сказал Кайус.       Аро медленно провёл пальцем по краю листа, не касаясь иллюзорных ветвей.       — Она уже разумна. Просто не так, как мы привыкли.       Кайус не ответил.       Потому что это было правдой.       И потому что правда в данном случае раздражала ещё сильнее, чем её золотые глаза.       Аро повернулся к залу, где гвардия всё ещё стояла слишком тихо. Каждый из них только что стал свидетелем того, как Вольтури нашли не просто щит, не просто иллюзионистку, не просто беглянку от глупого создателя.       Они нашли девочку, способную подарить им солнце.       И все, от Джейн до последнего стража у двери, уже понимали простую вещь:

такое чудо не отпускают.

      Даже если чудо само пока думает, что пришло на десять лет.