Ирис.Солнце Вольтерры

      Феликс и Деметрий шли к обсидиановым покоям молча.       Не потому, что им нечего было сказать.       Слишком много.       По коридорам всё ещё тянуло дымом – слабым, почти неуловимым, но их чувствам этого хватало. Румынский клан горел долго. Старые тела, древний яд, мраморная плоть, власть, ненависть, века мести – всё это превращалось в пепел с тем же сухим, окончательным шипением, что и любой другой вампир.       Вольтерра снова стала тихой.       Победившей.       Неповреждённой.       Без единой потери среди своих.       И всё равно у Феликса внутри что-то скребло так яростно, будто бой ещё не закончился.       Он видел Ирис снова и снова.       Не целиком – фрагментами.       Её маленькая фигура в коридоре.       Рыжие волосы, резко вспыхнувшие среди камня и пыли.       Оторванная рука.       Крик.       Чёрные пятна слепоты на глазах румын.       То, как она стояла над поверженным врагом и не могла ударить.       Пальцы Владимира на её горле.       Трещины.       Феликс сжал кулаки.       Камень под подошвой едва слышно хрустнул – не пол, нет, только маленький осколок, оставшийся у стены после сегодняшней суеты. Он разлетелся в пыль.       Деметрий шёл рядом.       Тише.       Спокойнее снаружи.       Но Феликс достаточно хорошо знал его, чтобы видеть: это не спокойствие. Это охотничья тишина после того, как след почти оборвался у самого сердца.       — Ты тоже видишь? — спросил Феликс глухо.       Деметрий не уточнил что.       — Да.       — Каждый раз, когда закрываешь глаза?       — Я не закрываю.       — Умник.       — Но да.       Они прошли ещё несколько шагов.       Впереди начинался коридор Ирис. Теперь там было больше стражей. Кайус не просто удвоил охрану – он, кажется, мысленно построил вокруг её покоев второй замок, третий замок и маленькую персональную империю из приказов, запретов и скрытых маршрутов.       Феликс понимал.       Ненавидел, но понимал.       Потому что сегодня это солнце у них чуть не отняли.       Ирис влетела в их клан как грёбаное солнце.       Нелепое сравнение для вампиров. Почти издевательское. Они веками жили в холодном камне, в алых глазах, в запахе крови, в законах, которые пахли пеплом. Солнце для них было не теплом, а разоблачением, блеском кожи, опасностью тайны. Чем-то, чего избегают.       А потом пришла она.       Маленькая. Рыжая. Веснушчатая. Золотоглазая. С картавым голосом, в котором даже страх умудрялся звучать мягко. С котом, который говорил басом. С живыми картинами, в которые можно было постучать. С привычкой смотреть на древних убийц так, будто они не просто зубы, власть и приказы, а кто-то, кто может быть уставшим, смешным, нуждающимся в подарке.       Рядом с ней было тепло.       Не телу. Тело у них давно не знало тепла.       Где-то глубже.       И порой от этого тепла глазам было больно.       Она упорно видела во всех вокруг хорошее. До глупости. До опасности. До того момента, когда стояла над врагом, который оторвал ей руку, и всё равно видела лицо, а не цель.       Иногда Феликс злился на неё за это.       Иногда хотел схватить за плечи и встряхнуть: да посмотри же, кто мы.       Вольтури.       Гвардия.       Палачи.       Хищники, которые веками разрывали тела, жгли врагов, держали мир в страхе не потому, что были лучше остальных, а потому что были сильнее и умнее.       Но Ирис смотрела – и будто на секунду забывалось.       Не правда.       Нет, правда не менялась.       Но рядом с ней становилось так легко притвориться, что Феликс – это не огромное оружие в руках Вольтури, а просто тот, кто переносит её через ямы, спорит про драконов и спрашивает, сколько пальцев.       Деметрий вдруг сказал:       — Она заставляет помнить странные вещи.       Феликс повернул голову.       — Какие?       — Что до приказов были имена.       Феликс молчал.       Деметрий продолжил, не глядя на него:       — До функций. До клана. До того, как тебя зовут только тогда, когда нужно кого-то найти, удержать, убить.       Феликс фыркнул, но без веселья.       — Пиккола зовёт тебя, чтобы спросить, не хочешь ли ты посмотреть фильм про грустный космос.       — Именно.       — И это опасно.       — Да.       — Потому что сегодня из-за этого она не убежала.       Деметрий остановился.       Феликс тоже.       Несколько секунд они стояли в пустом коридоре, слишком огромные, слишком древние, слишком страшные для того, чтобы так молчать из-за маленькой девочки с иллюзиями.       — Она не убежала, потому что мы стали для неё своими, — сказал Деметрий.       Феликс сжал челюсть.       — Это должно радовать?       — Нет.       — Хорошо. Потому что не радует.       Деметрий посмотрел на дверь её покоев в конце коридора.       — Но и отказываться от этого уже поздно.       Феликс усмехнулся.       Криво.       — Думаешь, я не знаю?       Они пошли дальше.       Ирис услышала их раньше, чем они постучали.       Конечно.       Шаги Феликса она знала уже лучше половины замка. Деметрий ходил тише, но у него был запах: камень, старые бумаги, холодный воздух дальних коридоров и едва уловимый след дыма после сегодняшнего боя.       Из-за двери раздался её голос:       — Феликс? Деметли? Это вы?       Феликс замер.       Голос был уже лучше. Не такой хриплый, как сразу после трещин на горле. Но всё ещё мягче обычного, тише, будто каждое слово осторожно обходило место, где её почти сломали.       — Мы, Пиккола.       Пауза.       Потом:       — Можно зайти? Пожалуйста.       Феликс посмотрел на Деметрия.       Деметрий кивнул.       Феликс открыл дверь.       В комнате было приглушённо.       Не темно – Ирис не любила полную темноту в своих покоях, если не создавала её сама. Но все яркие иллюзии исчезли. Медузы под потолком плавали едва заметно, почти прозрачные. Синий герцог лежал на подоконнике, свернувшись в клубок, и даже он сегодня молчал. Трёххвостой лисы не было. Маленьких летающих рыбок тоже.       Ирис сидела на ковре.       Не на диване, куда её, вероятно, усадил Кайус. Не в кресле. Не в кровати.       На полу.       Прижав колени к подбородку, обхватив их обеими руками – обеими, и от этого у Феликса на секунду что-то резко сжалось внутри. Рука была на месте. Целая. На плече ещё оставались тонкие белые линии, уходившие под мягкую ткань домашнего платья с высоким воротом. На горле – тоже. Уже почти незаметные. Но они были.       Она выглядела трогательно и растерянно.       Не как могущественная иллюзионистка, из-за которой румыны собрали армию.       Не как стратегический бриллиант в коллекции Аро.       Не как новый солнечный символ Вольтури.       Как девочка, которая впервые в жизни побывала в настоящей схватке и теперь не знала, куда деть себя после того, как всё действительно закончилось.       Ирис подняла на них глаза.       — Вы пришли.       Феликс закрыл дверь.       — Обещали же.       — Да, но… — она осеклась. — Нет, ничего.       Деметрий сел первым.       Прямо на ковёр, напротив неё.       Не спрашивая, не делая вид, будто это естественно для древнего вампира Вольтури сидеть на полу в комнате своей подопечной. Просто сел, чтобы не нависать.       Феликс посмотрел на него.       Потом на Ирис.       Потом тяжело опустился рядом, заставив ковёр почти жалобно примяться под его размером.       — Если я сломаю пол, это будет твоя вина, — сказал он.       Ирис моргнула.       Потом губы дрогнули.       — Пол каменный.       — Я стараюсь.       Деметрий сухо добавил:       — Если кто и способен сломать пол сидением, то это он.       — Предатель.       — Фактолог.       Ирис тихо фыркнула.       Совсем чуть-чуть.       Потом сразу посерьёзнела.       — Плостите за Кая.       Феликс перестал изображать недовольство.       Деметрий медленно поднял глаза.       — Что?       Она сжала пальцы на коленях.       — Он сказал… в колидоле. Что вы живы только потому, что я не п-площу ему вашей смелти. Это было… плотивно. Не плавильно. Плостите. Вы не виноваты. Вы спасли меня. Оба. Если бы не вы, я бы… — она сглотнула, и тонкая линия на горле дёрнулась, — меня бы уже не было.       Феликс смотрел на неё.       Долго.       Потом очень осторожно, почти грозно сказал:       — Пиккола, если ты ещё раз извинишься перед нами за то, что Кайус был Кайусом, я…       — Что?       Он задумался.       — Я придумаю что-то страшное.       Деметрий подсказал:       — Заставишь её смотреть фильм про пиратов без комментариев?       Ирис испуганно распахнула глаза.       — Нет.       — Вот, — сказал Феликс. — Уже страшно.       Она почти улыбнулась, но тут же снова стала серьёзной.       — Вы в полядке?       — Ирис, — сказал Деметрий.       — Нет, я хочу знать. Плавда. Не «боевой облаз», не «я плекласен», не «это только пыль». Вы в полядке?       Феликс хмыкнул.       — Ты цитируешь меня с ужасным акцентом.       — Феликс.       Он вздохнул.       И на этот раз ответил нормально:       — Физически – да. Почти всё закрылось. Плечо заживёт до конца скоро. Ничего серьёзного.       Она перевела взгляд на Деметрия.       — А ты?       — Трещина на скуле уже почти ушла. Солнечное сплетение неприятно, но не повреждено критично. Стефан был сильный, но не успел сделать больше.       Ирис смотрела на него так, будто измеряла каждое слово.       — Он наступил на тебя.       — Да.       — Я очень испугалась.       — Я знаю.       Она опустила подбородок на колени.       — Мне кажется, я до сих пор испуганная.       Феликс и Деметрий переглянулись.       Ни один не стал говорить: «уже всё прошло».       Потому что нет.       Для тела – прошло. Почти.       Для замка – победа.       Для истории Вольтури – окончательное уничтожение старого врага.       Для Ирис – первая настоящая схватка.       — Это была моя пелвая, — сказала она тихо, будто отвечая на их молчание. — Пелвая настоящая. Не тленировка. Не Феликс, котолый называет меня маленькой и не бьёт по-настоящему. Не демонстлация. Настоящая. Когда меня хотят убить. Когда вас хотят убить. Когда нужно… — она запнулась, — нужно отлывать головы.       Феликс молчал.       — У меня и тленировки появились только два с половиной месяца назад, — продолжила она. — Здесь. У вас. До этого я умела только бегать. И плятаться. И делать так, чтобы Олестис думал, что я в поезде, когда я не в поезде.       Деметрий мягко сказал:       — Для первого настоящего боя ты выжила против древних румын.       Ирис фыркнула.       — Потому что вы были там.       — И потому что ты ослепила их.       Она поморщилась.       — Поздно.       — Но ослепила.       — Потому что ты был на полу.       — Да.       Её лицо снова дрогнуло.       Деметрий наклонился чуть ближе.       — Ирис.       Она подняла глаза.       — Это не упрёк. Это факт. Мы поняли, как работает твоя реакция. Теперь будем учить её включаться раньше.       Она сжала колени крепче.       — А если не получится?       Феликс ответил:       — Тогда мы будем рядом.       — Вы не можете быть рядом всегда.       — Спорное утверждение. Судя по новым приказам, Кайус собирается попробовать.       Ирис невольно улыбнулась.       — Он очень злится.       — Да.       — На меня?       Феликс и Деметрий снова переглянулись.       Феликс сказал:       — В первую очередь – на весь мир.       — Это слишком много для одной злости.       — У Кайуса большой опыт.       Деметрий добавил:       — Он испугался.       Ирис замерла.       — Он не любит это слово.       — Именно поэтому не скажет.       — А вы говорите?       Деметрий посмотрел на неё внимательно.       — Да. Мы тоже испугались.       Ирис будто застыла от этой честности.       Феликс грубовато сказал:       — Ещё как. Ты вообще представляешь, как выглядела со стороны?       Она опустила глаза.       — Навелное, плохо.       — Плохо? — Феликс издал короткий смешок без радости. — Ирис, у тебя рука была отдельно.       Она зажмурилась.       — Я помню.       Феликс тут же тише сказал:       — Я знаю. Прости.       Она открыла глаза.       — Не надо.       — Что?       — Не надо так. Остоложно. Я сама сказала, что хочу знать плавду. Феликс посмотрел на Деметрия с видом «видишь, что она делает?».       Деметрий только слегка пожал плечом.       Ирис продолжила:       — Я знаю, что всё было плохо. Я знаю, что не убежала. Знаю, что не смогла убить. Знаю, что из-за этого Владимил почти… — голос сорвался, но она упрямо продолжила: — почти отолвал мне голову. Я не хочу делать вид, что я была умная и хлаблая.       — Храбрая, — тихо поправил Деметрий.       — Хлаблая, — повторила она упрямо.       Феликс сказал:       — Ты была храброй.       Она резко мотнула головой.       — Нет. Я была очень, очень испуганная.       — Это не противоположности.       Ирис замолчала.       Феликс, сам удивившись собственной мягкости, продолжил:       — Храбрость – не когда не страшно. Это когда страшно, а ты всё равно делаешь. Иногда глупо. Иногда неправильно. Иногда так, что потом хочется схватить тебя и запереть в сундуке.       — В сундуке?       — Большом. С подушками.       — Это уже не сундук, это комната.       — Не придирайся.       Она тихо засмеялась.       И сразу закрыла рот ладонью, будто смех был чем-то неправильным после такого дня.       Деметрий заметил.       — Можно смеяться.       — Сейчас?       — Особенно сейчас.       — Почему?       — Потому что иначе всё, что осталось после боя, будет принадлежать только бою.       Ирис смотрела на него долго.       Потом очень осторожно кивнула.       — Холошо.       Некоторое время они сидели молча.       Не тяжело.       Вернее, тяжело, но не пусто.       Ирис понемногу расслабляла пальцы на коленях. Феликс сидел сбоку, огромный, как кусок стены, к которому можно прислониться, если решишь, что стена не будет ругаться. Деметрий напротив, собранный и тихий, как ориентир: если он здесь, значит, путь домой найден.       В какой-то момент Ирис вдруг подняла голову.       — Хотите посмотреть мультик?       Феликс моргнул.       — Сейчас?       — Да.       — Ты почти умерла, и твоё следующее предложение – мультик?       — Ну… да.       Деметрий задумчиво сказал:       — Это очень в её стиле.       Ирис смутилась.       — Не большой. И не как обычно. Не купол и не всё вокруг. Плосто экран. Я устала, а ещё… — она посмотрела на свои руки, — я не хочу сегодня делать что-то слишком объёмное. Но можно маленько.       Феликс нахмурился.       — Ты уверена?       — Да. Я думаю, мне надо что-то… понятное. Нарисованное. Где чувства выглядят как чувства. Это легче, чем когда они внутли и ты не знаешь, как их назвать.       Деметрий чуть наклонил голову.       — Что за мультик?       Ирис оживилась совсем немного.       — «Головоломка». Две части. Это налисованные людьми калтинки, котолые двигаются благодаля быстрой смене кадлов. Ну, на самом деле там компьютелная анимация, но плинцип начался с быстлых калтинок. Я участвовала в одной маленькой части лисования. Не главной. Очень маленькой. Фоны, вспомогательные штуки, несколько тестовых эмо… эмоцио… эмоциональных объектов. Меня тогда взяли на флиланс, потому что я умела быстро и мило.       Феликс посмотрел на Деметрия.       — Она умеет быстро и мило.       — До сегодняшнего дня мы недооценивали боевой потенциал «быстро и мило».       Ирис фыркнула.       — Это не боевое.       — Всё может быть боевым, если Феликс достаточно постарается, — сказал Деметрий.       — Именно.       Она чуть улыбнулась.       Потом подняла руки. На мгновение сама посмотрела на левую, будто проверяя, что та действительно здесь.       Пальцы дрогнули.       Феликс увидел.       Ничего не сказал.       Ирис создала перед ними простую прямоугольную проекцию – почти человеческий экран, висящий в воздухе напротив ковра. Без купола, без объёмного погружения, без музыки, идущей со всех сторон. Просто изображение и звук. Мягкий свет упал на их лица.       — Сегодня без театла, — сказала она. — Только как люди смотлят. Почти.       Феликс устроился удобнее.       — Если там будет дракон, сразу говори.       — Там нет длакона.       — Плохое начало.       — Там есть злость.       — Уже лучше.       Деметрий тихо:       — И какие чувства там есть?       Ирис посмотрела на экран.       — Радость. Печаль. Стлах. Гнев. Блезгливость. Потом ещё тлевожность и длугие.       Феликс пробормотал:       — Мультик про совет в голове?       — Почти.       — Звучит как Аро, если бы его нарисовали для детей.       Ирис тихо рассмеялась.       — Не говори ему. Он захочет свою велсию.       Деметрий сказал:       — Поздно. Если он узнает, обязательно захочет.       — Тогда я сделаю ему чувство любопытства. Оно будет бегать и всё хватать.       — Это не чувство, это сам Аро.       Феликс хохотнул.       Ирис запустила мультфильм.       Сначала Феликс смотрел с подозрением.       Яркие цвета. Человеческая девочка. Маленькие фигурки эмоций внутри головы. Радость, сияющая так настойчиво, что даже Ирис рядом на секунду выглядела менее солнечной. Печаль, которую все пытались отодвинуть.       Через десять минут Феликс уже сидел, нахмурившись.       — Они слишком грубы с синей.       Ирис повернула к нему голову.       — С Печалью?       — Да. Она не мешает специально.       Деметрий посмотрел на него с интересом.       — Не ожидал от тебя такой защиты печали.       — Я не защищаю печаль. Я говорю, что если в команде есть функция, сначала надо понять, для чего она.       Ирис расплылась в мягкой улыбке.       — Это очень холошая мысль.       Феликс фыркнул.       — Не смотри так. Я всё ещё жду дракона.       Но он уже смотрел внимательнее.       Деметрий, конечно, быстрее всех понял структуру. Центр управления, память, острова личности, связь переживаний и поведения. Он не комментировал каждую сцену, но иногда задавал вопросы:       — Значит, воспоминание меняет эмоциональную окраску со временем?       — Да. Или когда смотлишь иначе.       — Полезная модель.       — Это мультик, Деметли.       — Хорошие модели часто прячутся в простых формах.       Ирис выглядела так, будто это было одним из лучших комплиментов её любимой человеческой штуке.       Когда в истории стало понятно, что Радость не может всё время держать мир одна, Ирис притихла.       Слишком.       Феликс заметил.       — Эй.       — Я здесь.       — Не спрашивал.       — Но ты хотел.       Он помолчал.       — Да.       Она смотрела на экран, где яркая Радость наконец начинала понимать, что Печаль не враг.       — Мне это нлавится, — сказала Ирис тихо. — Что печаль не ломает. Она… соединяет. Иногда.       Деметрий не смотрел на экран.       На неё.       — Поэтому ты захотела посмотреть именно это?       Она пожала плечами.       — Навелное. Сегодня у меня внутли очень много всего. Стлах. Вина. Злость немножко. Печаль. Радость тоже, потому что вы живы. И это всё не очень слушается. А там они хотя бы маленькие и цветные.       Феликс тихо сказал:       — У тебя в голове чувство вины было бы размером с меня.       Ирис фыркнула.       — А твоё чувство дламатизма – с замок.       — Моё чувство драматизма красиво вооружено.       — И в плаще.       — Конечно.       Она улыбнулась.       Настояще.       Маленький кусочек тепла вернулся.       К концу первой части Феликс уже окончательно перестал делать вид, что смотрит из вежливости. На сценах с потерей и возвращением он сидел очень тихо, а когда Ирис незаметно вытерла пальцами несуществующую слезу у глаза, он сделал вид, что не заметил.       Деметрий заметил.       Но тоже сделал вид, что нет.       Когда экран погас, в комнате стало мягко.       Не пусто.       Ирис спросила:       — Ну как?       Феликс сказал:       — Синяя лучшая.       Ирис ахнула.       — Печаль?       — Да.       — Почему?       — Потому что все недооценивали, а без неё ничего бы не заработало.       Деметрий добавил:       — Радость слишком долго путала контроль с заботой.       Феликс посмотрел на него.       — Это звучит как семейная драма правящей троицы.       — Я не называл имён.       Ирис закрыла рот ладонью, но всё равно засмеялась.       — Нельзя. Кай услышит сквозь стены и плидёт нас казнить.       Феликс проворчал:       — За такие мысли он сначала казнит мультфильм.       — Он бы сказал, что эмоции должны выполнять функции и не мешать стлатегии.       Деметрий сказал:       — И всё равно тайно оставил бы себе маленькую статуэтку Гнева. Ирис захихикала так сильно, что согнулась, и Феликс наконец почувствовал: вот. Вот ради этого.       Сегодня это солнце почти погасили.       А оно всё равно смеётся на ковре и представляет Кайуса с маленькой статуэткой Гнева.       Вторую часть они начали после короткой паузы.       Ирис честно сказала:       — Там пло тлевожность.       Феликс насторожился.       — Это та, которая у тебя работает сверхурочно?       — Да. Она бы у меня была очень маленькая, очень быстлая и с тремя блокнотами.       Деметрий мягко:       — И картами всех выходов.       — И запасным планом, если выходы обидятся.       Феликс поднял бровь.       — Выходы могут обидеться?       — После Вольтерлы – да.       Вторая история оказалась для них другой.       Смешной – местами.       Яркой.       Но Ирис смотрела её чуть иначе: не как любимую вещь, а как зеркало, в которое страшно заглядывать, но можно, если рядом сидят свои.       Когда Тревожность на экране начинала строить планы, переписывать будущее, хвататься за контроль, чтобы не дать героине стать отвергнутой, Ирис постепенно подтянула колени ближе.       Феликс заметил.       На этот раз не стал сразу говорить «здесь».       Просто передвинулся так, чтобы его плечо оказалось рядом. Не касаясь. Но близко.       Через пару минут Ирис сама тихо прислонилась к нему боком.       Феликс замер.       Деметрий увидел.       Ничего не сказал.       Ирис тоже, кажется, поняла, что сделала, только спустя несколько секунд. Чуть напряглась, будто собиралась отстраниться.       Феликс тихо буркнул:       — Сиди уже.       Она осталась.       — Я тяжёлая?       Феликс посмотрел на неё сверху вниз.       — Ужасно. Раздавила мне половину существования.       — Влёшь.       — Конечно.       Она слабо улыбнулась и снова посмотрела на экран.       В какой-то момент она прошептала:       — Я понимаю её.       Деметрий спросил:       — Тревожность?       Ирис кивнула.       — Она же не хочет плохого. Она просто думает, что если плидумать всё заранее, то никто не… не уйдёт, не умлёт, не забл… не забелут тебя, не скажут, что ты лишняя. Но потом она сама всё ломает.       Феликс молчал.       Потом сказал:       — Это не только про тебя.       Она подняла глаза.       — Про кого ещё?       Деметрий очень осторожно произнёс:       — Про многих в замке.       Ирис подумала.       Потом тихо:       — Про Кая?       Феликс резко закашлялся.       Деметрий закрыл глаза.       — Я не называл имён.       — Но это про него, да? Он очень… контлольный. Когда боится.       Феликс посмотрел на неё.       — Ты это понимаешь?       Она пожала плечом, не отрываясь от экрана.       — После сегодня – да. Он злится так, будто злость может стать стеной. Но когда он держал мою луку… — она замолчала, пальцы сами коснулись плеча, — он был очень остолс… осто… аккуратный.       Феликс не нашёл, что сказать.       Деметрий тоже.       Ирис продолжила тише:       — И когда я сказала «стоп» на тленировке, он остановился. Олестис бы сказал, что я должна довелять и не каплизничать. А Кай остановился.       Значит, он не только стена.       Феликс посмотрел на Деметрия.       Деметрий на него.       Они оба вспомнили виденье Ирис. Стены. Шипы. Дверь.       И оба поняли: она уже ищет дверь.       Даже после всего.       Возможно, особенно после всего.       Когда мультфильм дошёл до мысли, что нельзя строить себя только из лучших или самых удобных воспоминаний, Ирис вдруг очень тихо сказала:       — А если внутри много плохого, это не значит, что я плохая?       Феликс повернул голову.       — Нет.       Ответ вышел слишком быстро.       Слишком грубо.       Ирис моргнула.       Деметрий добавил мягче:       — Нет, Ирис. Не значит.       Она смотрела на экран, но явно не видела его полностью.       — Олестис говорил, что я должна оставить только красивое. Что мой дал должен быть класивым. Что стлах, вина, жалость – это мусол на стекле. А в плиюте тоже иногда говорили, что я слишком чувствительная. Что так нельзя жить. А сегодня… сегодня я думала, что если бы не эта чувствительность, я бы убила. И Владимил бы не…       Феликс повернулся к ней всем корпусом.       — Послушай меня.       Она подняла глаза.       — Ты не виновата в том, что Владимир сделал.       — Но я…       — Нет. Ты виновата только в том, что не убежала, хотя мы приказали. И мы ещё будем очень долго злиться на это.       Она сжалась.       — Холошо.       — Не «хорошо». Я не закончил. Ты не виновата в том, что он выбрал схватить тебя за горло. Не виновата, что он пришёл сюда. Не виновата, что не стала убийцей за два с половиной месяца тренировок.       Она смотрела на него широко раскрытыми глазами.       Деметрий продолжил:       — Ты можешь учиться. Должна учиться. Но то, что ты не смогла нанести финальный удар сегодня, не делает тебя плохой. И не делает тебя бесполезной.       Ирис очень тихо:       — Кай сказал, что нельзя так говорить.       — В этом он прав, — буркнул Феликс. — Запиши где-нибудь, редкий случай.       Она почти улыбнулась.       — Вы с ним согласны?       — По этому пункту – да.       — Значит, я не буду.       — Отлично.       — Но я всё лавно чувствую себя…       — Ирис.       Она закрыла рот.       Потом вдруг чуть сильнее прижалась боком к его плечу.       Совсем осторожно.       Феликс сделал вид, что не заметил.       Деметрий сделал вид, что не видит, как Феликс при этом стал неподвижным, словно на него возложили самую хрупкую вещь в мире. На экране цветные эмоции бегали, спорили, ошибались, учились не выбрасывать то, что кажется неправильным. Ирис смотрела на них с таким выражением, будто человеческие нарисованные картинки объясняли ей мир проще, чем века вампирской мудрости.       Возможно, так и было.       Когда вторая часть закончилась, проекция погасла.       Комната снова стала тихой.       Ирис не сразу убрала экран. Он остался висеть перед ними пустым, мягко светясь серым.       — Спасибо, — сказала она.       Феликс нахмурился.       — За что?       — Что посмотрели.       — Это был не подвиг.       — Для вас – может быть.       Деметрий сказал:       — Это была хорошая история.       Ирис посмотрела на него.       — Плавда?       — Правда. И полезная.       Феликс проворчал:       — Слишком много чувств. Слишком мало драконов. Но синяя хорошая.       Ирис улыбнулась.       — Я знала, что тебе понлавится Печаль.       — Никому не говори.       — Скажу Челси.       — Предательство.       — Она оценит.       — Ещё хуже.       Деметрий чуть улыбнулся.       Потом Ирис вдруг сказала:       — Я очень рада, что вы живы.       Оба замолчали.       Она сидела между ними на ковре, всё ещё прижав колени к себе, но уже не так судорожно. Рука на месте. Шея почти зажила. Глаза тёмно-медовые, уставшие, но здесь.       — Я знаю, что должна была убежать. Знаю. И в следующий лаз… — она запнулась, испугавшись самой идеи следующего раза, — если будет следующий лаз, я посталаюсь слушаться. Плавда. Но сегодня я не смогла оставить вас. Плостите, если из-за этого вам было хуже.       Феликс резко сказал:       — Было хуже, когда тебе оторвали руку.       Она вздрогнула.       — Да.       Деметрий мягко добавил:       — И было бы хуже, если бы ты погибла.       — Я не хотела.       — Мы знаем.       Феликс выдохнул и вдруг осторожно, очень неловко, потому что его руки были созданы скорее ломать, чем утешать, положил ладонь ей на макушку.       Ирис замерла.       Он тоже.       — Это нормально? — спросил он грубо.       Она медленно кивнула.       — Да.       — Хорошо.       И очень осторожно погладил её по волосам.       Один раз.       Потом второй.       Ирис закрыла глаза.       Не от страха.       Деметрий смотрел на это молча.       Потом, словно решившись, протянул руку и легко коснулся её плеча – того самого, где рука была оторвана. Не раны. Не линии. Просто рядом, чтобы показать: целая. Здесь. Не потеряна.       Ирис открыла глаза.       Посмотрела на Феликса.       На Деметрия.       И тихо сказала:       — Два.       Феликс нахмурился.       — Что?       Она чуть улыбнулась.       — Вас два.       У Феликса что-то болезненно дёрнулось в груди.       Деметрий опустил взгляд.       — Да, — сказал он. — Нас два.       — И я здесь.       Феликс сглотнул без необходимости.       — Да, Пиккола.       Деметрий закончил:       — Ты здесь.       За дверью стояла охрана.       В глубине замка шли отчёты.       Кайус, вероятно, превращал страх в новые приказы.       Аро, возможно, уже думал, как использовать сегодняшнее открытие дара.       Маркус, наверное, видел слишком много связей, о которых никто не просил говорить.       А в обсидиановых покоях маленькое грёбаное солнце Вольтури сидело на ковре между двумя древними стражами, смотрело человеческий мультик про чувства и училось верить, что страх, печаль и вина не делают её лишней.       Феликс сидел рядом и держал ладонь у неё на волосах.       Деметрий держал пальцы на её плече.       И оба думали одно и то же, только разными словами:

в следующий раз мир сначала пройдёт через нас.

      А потом уже попробует дотянуться до неё.