Глава 22.Пыль от Чужих Поклонов
30 мая 2026 г., 18:20
Спустя месяц после уничтожения румынского клана Вольтерра снова выглядела спокойной.
Слишком спокойной.
Внешние дворы отмыли от мраморной пыли, трещины в коридорах закрыли новым камнем, старый служебный разлом залили расплавленным металлом, потом камнем, потом ещё раз проверили Деметрием, Алеком и двумя стражами, которым Кайус лично объяснил, что «закрыто» теперь означает «закрыто так, будто за этой стеной пытаются выжить все враги Вольтури сразу».
Феликс сказал, что это было вдохновляюще.
Деметрий ответил, что это было «очень Кайус».
Ирис, услышав это, тихо хихикнула и спросила:
— «Очень Кайус» – это тепель единица измеле… измеления стлашности?
Феликс сказал:
— Да. Один Кайус – это когда все уже пожалели.
Деметрий добавил:
— Два Кайуса – когда жалеют даже стены.
Ирис потом почти весь день рисовала маленькую линейку с делениями «0,5 Кайуса», «1 Кайус», «1,5 Кайуса» и «немедленно бежать к Маркусу».
Кайус увидел.
Ничего не сказал.
Только забрал лист.
Ирис решила, что её казнят.
Феликс сказал, что если бы казнили за художественную правду, он был бы мёртв уже несколько веков.
Через два дня Ирис нашла свой рисунок в кабинете Кайуса, аккуратно вложенный между картами румынского направления.
Не на виду.
Не спрятанный.
Сохранённый.
Она ничего не сказала.
Только потом, вечером, в своей комнате, очень тихо спросила у Деметрия:
— Это значит, ему понлавилось?
Деметрий ответил:
— Это значит, он не уничтожил.
— Для Кая это понлавилось?
— Почти экстаз.
Феликс за дверью расхохотался так громко, что Герцог на подоконнике басом сказал:
— Неприлично.
Ирис жила дальше.
Училась.
Тренировалась.
Смотрела мультики с Феликсом и Деметрием, приносила Маркусу несерьёзное через картину, получала от Челси новые платья и страшные лекции о том, что «сидеть на полу можно, но хотя бы красиво», делала Аро маленькие архивные иллюзии, а Кайусу – только по запросу и всегда с таким осторожным выражением лица, что тот каждый раз становился холоднее.
Именно поэтому, наверное, первый подарок из чужого клана показался ей почти милым.
Коробка была длинная, плоская, из светлого дерева, с тонкой золотой застёжкой.
Её принесли в малый зал проверок утром, пока Ирис сидела между Феликсом и Деметрием и пыталась понять, почему книга по клановой дипломатии называла «взаимное уважение» ситуацию, где два клана вежливо обещали не сжечь друг друга до следующей весны.
— Это не уважение, — сказала она, хмурясь в страницу. — Это плосто углоза в шёлковом платочке.
Деметрий спокойно ответил:
— Добро пожаловать в дипломатию.
— Ужасно.
— Да.
Феликс посмотрел на коробку в руках стража.
— Что это?
Страж поклонился.
— Дар для синьорины Ирис. С письмом. Пришло через внешний канал из Генуи.
Ирис подняла голову.
— Для меня?
Феликс сразу сказал:
— Нет.
Она моргнула.
— Что значит нет? Там же сказали…
— Значит – сначала проверка, потом Аро, потом, может быть, ты посмотришь издалека.
Ирис обиженно насупилась.
— Вы стали такие недовелчивые.
Деметрий посмотрел на неё.
— Тебе присылали засушенный цветок одержимого создателя.
— Один лаз.
— Одного раза достаточно.
— Но коробочка класивая.
Феликс мрачно сказал:
— Все ужасные вещи почему-то любят красивые коробочки.
Ирис посмотрела на него с сомнением.
— Ты тоже большой и класивый.
— Вот видишь. Я прав.
Она захихикала.
Феликс не улыбнулся.
Потому что уже видел лицо Деметрия.
Охотник взял письмо, не открывая, осмотрел печать, дерево, шёлковую ленту. Втянул запах.
Не Орестис.
Не румыны.
Не знакомый след.
Но это не успокаивало.
Вольтерра после уничтожения румын стала слишком яркой точкой на карте. А Ирис – причиной слишком многих новых взглядов.
— К Аро, — сказал Деметрий.
Ирис вздохнула.
— Я могу хотя бы идти рядом с коробкой?
Феликс поднял бровь.
— Ты сейчас ревнуешь коробку к охране?
— Она едет к Аро быстрее меня.
— Ирис.
— Всё, молчу.
Она не молчала, конечно.
По дороге успела спросить, можно ли отправить коробке маленькую иллюзорную птичку «для эмоцио… эмоциональной подделжки», получила от Деметрия сухое «нет», от Феликса – «если коробка начнёт говорить, я её сожгу», и обиженно сказала:
— В этом замке ужасно тлудно быть доблой к пледметам.
Через три дня коробок было уже семь.
Через неделю – двадцать одна.
Через две – отдельная комната в нижней галерее стала временным хранилищем даров для Ирис.
И вот тогда даже она перестала считать это милым.
Подарки приходили из влиятельных кланов, старых союзников, осторожных нейтралов, далёких домов, которые веками не писали Вольтури ничего длиннее формального подтверждения верности закону.
Теперь писали.
Много.
Слишком много.
Никто не произносил прямо: «Мы слышали, что у вас появилась та, кто может подарить солнце».
Никто не писал: «Мы хотим забрать ваш новый дар».
Они были вежливы.
До тошноты.
«Мы были бы счастливы принять синьорину Ирис в нашем доме на несколько недель, чтобы она могла насладиться тишиной северных озёр…»
«Наш клан славится покровительством искусствам, и мы с восторгом предоставили бы ей мастерскую, материалы и полную свободу творчества…»
«Юная госпожа, чьи таланты уже стали предметом восхищённых слухов, возможно, найдёт в наших садах вдохновение, достойное её дара…»
«Мы надеемся, что великие Вольтури позволят столь редкому цветку увидеть мир, который теперь восхищён его цветением…»
Ирис после четвёртого письма тихо сказала:
— Мне не нлавится, когда меня называют цветком.
Кайус, стоящий у окна малого зала приёмов, ответил:
— Хорошо.
Она удивлённо подняла глаза.
— Плавда?
— Значит, у нас есть ещё одна причина сжечь отправителя.
Феликс издал довольный звук.
— Наконец-то дипломатия, которую я понимаю.
Аро, сидевший за столом с уже вскрытыми письмами, мягко улыбнулся.
— Мы никого не будем сжигать за метафору, брат.
Кайус не повернулся.
— Жаль.
— Мы будем сжигать за намерение.
И вот это прозвучало куда страшнее.
Ирис сначала не поняла.
Не до конца.
Она сидела на маленьком кресле рядом с Челси, которая сегодня, кажется, превратила её в живой ответ всем чужим письмам: тёмное платье с высоким воротом, тонкая вышивка по рукавам, рыжие волосы собраны так, что лицо казалось ещё более открытым, на ушах – те самые иллюзорные серьги, которые Ирис когда-то подарила Челси, только теперь Челси настояла сделать похожий, но более строгий вариант для самой Ирис.
— Чтобы все видели, — сказала она утром, — что если уж они решили писать кукле, то пусть знают, что у куклы уже есть дом, гардероб и очень недовольная семья.
Ирис тогда смутилась на слове «семья».
Но не поправила.
Теперь она смотрела на гору подарков и писем, и лицо у неё становилось всё растеряннее.
— Но они же… просто плиглашают.
Феликс, стоявший за её креслом, мрачно сказал:
— Просто.
Деметрий, перелистывая одно из писем, добавил:
— Очень просто. Слишком просто.
— Но я же не поеду.
Кайус резко повернулся.
— Конечно, не поедешь.
Ирис вздрогнула.
— Я не собилалась.
— Верно.
— Господин Кайус.
Он замолчал.
Она смотрела на него снизу вверх уже не испуганно, а почти обиженно.
— Я не собилалась, — повторила она тише. — Не нужно так, будто я уже бегу к ним с чемоданом.
Аро поднял взгляд от письма.
Челси едва заметно улыбнулась.
Феликс у неё за спиной очень тихо выдохнул: молодец.
Кайус несколько секунд смотрел на Ирис.
Потом сказал:
— Хорошо.
Ирис моргнула.
Она явно ожидала спора.
— Холошо?
— Ты не собиралась.
— Да.
— Но они собирались.
Она открыла рот.
Закрыла.
Потом медленно посмотрела на письма.
И вот теперь что-то начало доходить.
Не смысл красивых фраз – его она понимала.
А то, как под ними лежала рука.
Не протянутая.
Хватающая.
Аро мягко положил перед ней одно письмо.
— Прочитай последнюю часть, дорогая.
Ирис наклонилась.
Письмо было на французском, но она читала свободно. Чем дальше, тем сильнее хмурилась.
— «…возможно, среди нас синьорина нашла бы покой, недоступный в суровых стенах Вольтерры, где редкие существа слишком часто становятся частью великих политических игр. Мы же ценим искусство ради искусства и свободу ради свободы…»
Она замолчала.
Феликс скривился.
— Перевод: «Вольтури держат тебя как оружие, а мы будем держать тебя красивее».
Ирис тихо:
— О.
Деметрий положил следующее письмо.
— А это?
Она прочитала.
— «…мы не претендуем на то, что принадлежит великим Вольтули, но были бы счастливы принять их новое приобретение…» — она осеклась. — Плиобретение?
Кайус почти зашипел.
Аро медленно поднял глаза.
Ирис растерянно посмотрела на них.
— Это же… неплиятное слово.
— Да, — сказал Маркус.
Он сидел чуть поодаль, тихий, но присутствующий. Сегодня его молчание не было отсутствием. Он слушал каждую строчку.
— Они так меня называют?
Челси мягко коснулась её плеча.
— Не все.
— Но некоторые.
— Да.
Ирис посмотрела на письма иначе.
Теперь это уже не были красивые приглашения.
Это была витрина чужих рук.
Кто-то присылал редкие пигменты в резных шкатулках. Кто-то – старые эскизы забытых художников. Кто-то – музыкальный механизм, в котором маленькая серебряная балерина крутилась под стеклянным куполом. Кто-то – греческие манускрипты по реставрации. Один клан прислал редкую подборку человеческих мультфильмов середины XX века, явно узнав через кого-то, что Ирис любит «налисованные движущиеся калтинки».
Феликс, когда увидел, сказал:
— Вот этих сжечь первыми. Они знают слишком много.
Ирис тогда возразила:
— Может, они плосто внимательные.
Кайус ответил:
— Именно.
И теперь она начинала понимать.
Внимательность тоже могла быть крючком.
Аро взял одно письмо двумя пальцами.
— Самое забавное, дорогая, что почти каждый из них старательно оскорбляет нас, делая вид, что выражает почтение.
Ирис нахмурилась.
— Как?
— Они обращаются к тебе напрямую.
— Но письмо же для меня.
— Нет, — сказал Кайус. — Ты член клана Вольтури. Любое приглашение тебе – приглашение нашему клану. Любая попытка обойти трон и говорить с тобой так, будто ты отдельная вещь, которую можно уговорить из коробки, – оскорбление.
Ирис тихо сказала:
— Я не вещь.
В комнате стало очень тихо.
Феликс шагнул ближе.
Деметрий поднял глаза.
Кайус сказал:
— Нет.
Одно слово.
Без украшений.
Ирис посмотрела на него.
Он повторил:
— Нет. Не вещь.
Аро мягко добавил:
— И именно поэтому они ошиблись.
— Потому что назвали меня плиобретением?
— Потому что решили, что ты достаточно неопытна, чтобы не понять, и достаточно одинока, чтобы захотеть.
Ирис опустила глаза.
Челси сжала её плечо чуть сильнее.
— А если бы я захотела? — спросила Ирис едва слышно.
Кайус стал совершенно неподвижным.
Феликс тоже.
Деметрий не отвёл взгляда.
Аро улыбнулся.
Сладко.
Вежливо.
Смертельно.
— Тогда мы обсудили бы, почему, дорогая. И что именно тебе обещали такого, чего, как тебе кажется, у тебя нет здесь.
Ирис подняла на него глаза.
— И отпустили бы?
Тишина стала острой.
Аро не ответил сразу.
Он не любил лгать там, где ложь могла стоить доверия. Особенно её доверия. Особенно теперь, когда Маркус слишком часто смотрел на них так, будто видел не только связи, но и будущие трещины.
— Нет, — сказал Кайус.
Ирис повернулась к нему.
Он смотрел прямо.
Без попытки смягчить.
— Нет. Не в клан, который пишет тебе как добыче. Не к тем, кто видит в тебе способ выйти на солнце. Не после Орестиса, румын и письма с засушенным цветком.
Она побледнеть не могла, но лицо стало тише.
— А если не из-за дара?
Кайус ответил сразу:
— Таких писем нет.
Она замолчала.
Маркус вдруг произнёс:
— Если однажды будет, разговор станет другим.
Кайус резко посмотрел на него.
Маркус не отвёл взгляда.
— Не сегодня, брат.
Аро задумчиво провёл пальцами по одному из писем.
— Сегодня перед нами не приглашения. Сегодня перед нами разведка, проверка границ и первые попытки ухаживания за тем, что они не имеют права желать.
Феликс глухо сказал:
— Вот теперь можно жечь?
Аро улыбнулся.
— Письма – нет. Отправителей – посмотрим.
Ирис впервые увидела, как двор превращает чужие ухаживания в пыль, в тот же день.
Не мечами.
Не кострами.
Не Джейн, хотя Джейн явно была бы рада внести вклад.
Вежливостью.
Это оказалось страшнее.
Аро устроился в малом зале приёмов, как музыкант перед инструментом. Слева лежали письма, справа – подготовленные чистые листы, перед ним – маленькая серебряная Ирис-архив, которая сегодня была переведена в режим молчания, потому что настоящая Ирис сидела рядом и слишком нервничала от того, что крошечная копия могла внезапно сказать «заплос не сформулилован».
На столе отдельно лежали подарки.
Каждый уже проверенный.
Каждый – с пометкой Деметрия: маршрут, запах, посредник, возможная цель, степень оскорбительности.
Феликс, прочитав «степень оскорбительности», сказал, что шкала должна быть от одного до Кайуса.
Ирис едва не засмеялась, но вовремя заметила лицо Кайуса.
— Ноль целых семь Кайуса, — прошептала она Деметрию.
Деметрий закрыл глаза.
— Не сейчас.
Аро услышал.
Конечно, услышал.
И улыбнулся так, будто это подняло ему настроение.
Потом взял первое письмо.
— Дом Лиссандра, — произнёс он. — Старый греческий клан. Весьма осторожный. Прислали Айвазовского?
— Не Айвазовского, — быстро сказала Ирис. — Просто морской этюд. Холоший, но не он.
— Тем хуже. Недостаточно хорошо, чтобы быть дерзкими.
Ирис моргнула.
Аро начал диктовать ответ.
Голос у него был мягкий, почти ласковый:
— «Досточтимый Лиссандр, мы с искренним удовольствием получили ваше любезное письмо, полное столь тонкого восхищения талантами нашей дорогой Ирис…»
Ирис вздрогнула на слове «нашей».
Кайус заметил.
Но Аро продолжал:
— «…и были тронуты вниманием, с которым ваш дом следит за культурной жизнью Вольтерры. Синьорина Ирис, разумеется, польщена тем, что её художественные наклонности вызвали интерес столь древнего клана…»
Феликс наклонился к Деметрию:
— Сейчас будет кровь?
— Тише.
Аро улыбался.
— «…однако мы вынуждены с сожалением напомнить, что приглашения членам клана Вольтури направляются клану Вольтури, а не в обход него. Мы уверены, что эта досадная ошибка возникла исключительно из-за вашей радости перед искусством, а не из-за неверного понимания статуса синьорины».
Ирис прошептала:
— Это звучит почти мило.
Деметрий тихо ответил:
— Он только что сказал: ещё раз напишете ей напрямую – это будет не ошибка.
Аро продолжал, ещё мягче:
— «Мы будем рады однажды принять представителя вашего дома в Вольтерре, где вы сможете лично восхититься теми произведениями, которые синьорина Ирис сочтёт уместным показать гостям нашего двора. До тех пор просим вас наслаждаться морем в пределах собственных стен».
Феликс сказал:
— Вот это уже укус.
Ирис нахмурилась.
— Где?
Деметрий пояснил:
— Они предлагали ей приехать к морю. Аро ответил: сидите дома.
— О.
Аро отложил первый лист.
Взял второй.
— Северный дом Эйрика. Прислали редкие пигменты и приглашение «к свободе ледяных берегов».
Кайус холодно сказал:
— В ответ – напомнить, что последний вампир, нарушивший северную границу охоты, всё ещё в нашем архиве как пример.
Ирис тихо спросила у Челси:
— В каком смысле в архиве?
Челси ласково погладила её по волосам.
— Не спрашивай до ужина.
— Я не ем ужин.
— Вот именно.
Аро написал ответ.
Сладкий.
Вежливый.
Такой, что Ирис поняла только половину угроз.
Деметрий потом пояснял почти каждую:
«Ваше стремление к свободе понятно» – вы известны как плохо дисциплинированный клан.
«Ледяные берега, безусловно, располагают к размышлениям» – сидите там и думайте, прежде чем делать глупости.
«Ирис пока не планирует покидать тёплое внимание Вольтерры» – она не поедет. Мы знаем, что вы хотели. Не повторяйте.
Третье письмо было хуже.
Там Ирис называли «новым приобретением Вольтури» дважды.
Кайус взял письмо сам.
Прочитал.
Медленно.
А потом положил на стол так аккуратно, что Ирис испугалась больше, чем если бы он его порвал.
— Нет, — сказал он.
Аро посмотрел на него.
— Брат?
— На это отвечу я.
В зале стало тихо.
Феликс чуть заметно выпрямился.
Деметрий заинтересованно поднял глаза.
Ирис посмотрела на Кайуса с тревогой.
— Вы не… слишком?
Он повернул к ней голову.
— Нет.
— Это не ответ.
— Это единственный ответ, который тебе сейчас нужен.
Она насупилась.
— Очень удобно.
Феликс тихо фыркнул.
Кайус взял чистый лист.
Писал он не так, как Аро.
Без кружев.
Без сладкой вежливости, которая душила мягкими руками.
Каждая строка была тонким лезвием.
— «Клан Вольтури получил ваше письмо. Формулировка, использованная вами в отношении синьорины Ирис, признана недопустимой».
Ирис замерла.
Кайус продолжал:
— «Синьорина Ирис является членом клана Вольтури. Не приобретением. Не предметом обмена. Не украшением, которое можно пригласить для временного осмотра. Любая дальнейшая попытка обратиться к ней в подобных терминах будет расценена как осознанное оскорбление трона».
Феликс едва слышно присвистнул.
Деметрий сказал:
— Прямо.
— «Ваш дар возвращается. Ваше письмо остаётся у нас как документ намерения. Мы не требуем извинений, поскольку предпочитаем не вынуждать вас ко второй неудачной попытке письма».
Ирис приоткрыла рот.
Челси тихо рассмеялась.
Аро выглядел совершенно счастливым.
— «Кайус Вольтури».
Он отложил перо.
Ирис смотрела на него.
Долго.
— Спасибо, — сказала она тихо.
Кайус не ответил.
Только чуть отвернулся, будто благодарность была чем-то опасным.
Маркус, наблюдая за ними, едва заметно опустил взгляд.
***
К вечеру Ирис уже устала от писем. Не физически. От смыслов. Подарки больше не казались подарками. Даже красивые вещи стали тяжелее. Манускрипты – не просто книгами, а попыткой угадать её слабость. Мультфильмы – не милым вниманием, а доказательством, что кто-то собирает о ней слухи. Пигменты – не цветом, а крючком. Она сидела на полу в малом зале, хотя Челси пять раз просила сесть в кресло, и держала в руках маленькую коробочку с редкой синей краской. — Я всё лавно хочу её оставить, — сказала она виновато. — Это плохо? Феликс сел рядом прямо на пол. — Краска не виновата. Она подняла глаза. — Плавда? — Да. Но сначала проверка. Потом ещё одна. Потом Деметрий понюхает. Потом Аро посмотрит. Потом Кайус скажет, что это угроза. Потом Маркус скажет, что это краска. Потом Челси подберёт тебе платье под этот оттенок. И только потом ты её оставишь. Ирис тихо засмеялась. — Это очень длинный путь к синему. — Добро пожаловать в клан. Деметрий подошёл к ним и положил на стол очередной список. — Подарки разделены на четыре категории. Опасные. Подозрительные. Оскорбительные. И те, которые Ирис заплачет без слёз, если мы сожжём. — Я не буду. — Набросок Айвазовского. Она сразу закрыла рот. — Это было один лаз. Феликс сказал: — Достаточно. Ирис вздохнула и посмотрела на письма. — Они правда думают, что я поеду? Деметрий ответил честно: — Некоторые – нет. Они просто проверяют реакцию Вольтури. Некоторые надеются, что ты наивнее, чем есть. Некоторые хотят показать, что знают о тебе. Некоторые пытаются нащупать цену. — У меня нет цены. Кайус, входивший в зал, услышал. — Верно. Она повернулась. В его руках было несколько запечатанных ответов. — Всё? Аро вошёл следом, почти сияющий смертельной любезностью. — Почти. Ещё три письма требуют особого внимания. Один клан прислал приглашение не тебе, а нам, но с предложением «сопроводить синьорину в безопасном путешествии под нашей совместной защитой». Ирис нахмурилась. — Это лучше? Кайус сказал: — Нет. Аро улыбнулся. — Это умнее. Но не лучше. Маркус, появившийся последним, тихо добавил: — Они учатся. Ирис вздохнула. — А вы? Аро повернулся к ней. — Что мы, дорогая? — Тоже учитесь? Феликс напрягся. Деметрий стал очень тихим. Кайус смотрел на неё. Ирис смутилась, но продолжила: — Ну… сначала вы все очень злились. И я понимаю. Плавда. Но потом вы начали отвечать. Не бить. Не сжигать. Письмами. Флазами. Ловушками из вежливости. Это тоже… обучение? Аро рассмеялся. Мягко. С удовольствием. — О нет, дорогая. Это мы умели задолго до тебя. — А. Она немного сникла. Маркус сказал: — Но ты впервые видишь. Ирис кивнула. — Да. Она посмотрела на разложенные письма, на печати, на подарки, на Аро с его сладкой улыбкой, на Кайуса с его прямыми лезвиями, на Деметрия со списками маршрутов, на Феликса, который уже решил, какие отправители ему не нравятся больше всего, на Челси, превращающую её тревогу в причёску, на Маркуса, который замечал слишком тихие вещи. И вдруг поняла: это тоже была битва. Не во внешнем дворе. Не с кострами. Без оторванных рук и трещин на горле. Но всё равно битва. Чужие кланы присылали ей красивые коробочки, ласковые слова, обещания мастерских, моря, свободы, искусства, внимания. Протягивали руки в шёлковых перчатках. Называли её цветком, чудом, приобретением, редкостью, светом Вольтерры. А двор Вольтури очень быстро, очень тихо превращал эти руки в пыль. Одно письмо за другим. Один намёк за другим. Один подарок за другим. Не ломая коробки. Ломая намерения. Ирис вдруг сказала: — Это стлашно. Аро посмотрел на неё с интересом. — Что именно? — Вы. Все. Когда не злитесь громко. Феликс хмыкнул: — Мне обидно. Я люблю злиться громко. Ирис покачала головой. — Нет, правда. Это как… как если бы кто-то пришёл с ножом, а вы улыбнулись, и нож сам залжавел. Аро медленно улыбнулся. — Какой очаровательный образ. Деметрий тихо сказал: — И точный. Кайус смотрел на Ирис. — Ты испугалась? Она подумала. Честно. — Немного. Но не так, как от Олестиса. Не как будто меня хотят заклыть. Скорее как будто я стою за стеной и впервые вижу, что стена не только каменная. Она ещё умеет говолить. Маркус посмотрел на Кайуса. Кайус не отвёл взгляда от Ирис. — Хорошо, — сказал он. Она моргнула. — Что холошо? — Что ты видишь стену. Ирис тихо ответила: — Главное, чтобы была дверь. В зале на мгновение стало слишком тихо. Аро улыбнулся. Маркус опустил глаза. Феликс и Деметрий обменялись взглядами. Кайус смотрел на Ирис долго. Потом сказал: — Двери открываются изнутри. Она нахмурилась. — Изнутли чего? — Стены. Ирис явно не поняла до конца. Но что-то почувствовала. Пальцы на синей коробочке с краской расслабились. — Тогда… холошо. Аро мягко поднялся. — На сегодня достаточно. Завтра продолжим обращать чужое восхищение в дипломатическую пыль. Феликс протянул руку к Ирис. — Идём, Пиккола. Тебе нужно отдохнуть от поклонников. Она вложила пальцы в его ладонь и поднялась. — Это были не поклонники. Деметрий забрал у неё коробочку с краской. — Нет. Это были разведчики с цветами. — Ужасно звучит. — Очень точное определение дипломатии. Ирис посмотрела на Кайуса. — А можно мне потом почитать ответы? Чтобы учиться. Кайус прищурился. — Зачем? Она пожала плечом. — Чтобы понимать, когда нож залжавел. Феликс тихо сказал: — Вот это рост. Аро выглядел почти гордым. Кайус ответил: — Можно. Ирис просияла. — Плавда? — Под надзором. — Конечно, — вздохнула она. — В этом замке даже краска под надзором. — Особенно краска, — сказал Деметрий. — Она может быть шпионом. Феликс добавил: — Или ламой. Ирис возмущённо ахнула: — Лама не шпион! — Смотря чья. Она смеялась, когда они выводили её из зала. Смеялась тихо, устало, но уже не так растерянно. А на столе оставались чужие письма. Вежливые. Ласковые. Красивые. И мёртвые ещё до того, как их отправители успели получить ответы.
