Ирис.Солнце Вольтерры

      Ирис попросила об этом не сразу.       Несколько дней она ходила вокруг темы так осторожно, что даже Феликс, обычно не самый терпеливый наблюдатель тонких психологических манёвров, заметил: Пиккола хочет что-то сказать и сама себя за это уже заранее ругает.       Она то открывала рот за завтраком – точнее, в то время, когда Челси заставляла её сидеть за столом «для приличия», пока остальные обсуждали письма чужих кланов. То замирала у двери малого зала, когда Аро перебирал очередные подарки. То смотрела на Кайуса так, будто собиралась подойти, но в последний момент находила очень важную складку на рукаве.       На четвёртый день Феликс не выдержал.       — Ирис.       Она вздрогнула.       — Что?       — Говори.       — Я ничего не…       — У тебя уже третий день лицо «я сейчас попрошу что-то страшное, а потом извинюсь за существование». Говори.       Деметрий, стоявший рядом у стеллажа с новыми отчётами, поднял глаза.       — Удивительно точная формулировка.       Ирис насупилась.       — У меня нет такого лица.       Феликс указал на неё.       — Вот оно.       — Это моё обычное лицо.       — Нет. Обычное – «я думаю о коте, луне и моральных проблемах мха». Сейчас другое.       Она открыла рот.       Закрыла.       Потом очень тихо сказала:       — Я хотела бы поехать в Глецию.       В комнате стало тихо.       Не резко. Не страшно.       Но воздух сразу изменился.       Деметрий выпрямился.       Феликс перестал шутить.       Челси, сидевшая у стола с тканями, медленно подняла голову.       Аро, перелистывавший письмо от одного из северных кланов, улыбнулся мягче, но внимательнее.       Кайус, стоявший у окна, повернулся сразу.       — Нет.       Ирис вздрогнула.       Но на этот раз не отступила.       — Вы даже не сплосили зачем.       — Незачем.       — Госопдин Кайус…       — Нет.       Феликс посмотрел на него, потом на Ирис.       Она сжала пальцы на рукаве, но всё равно подняла глаза.       — Там мои вещи. Не вещи Олестиса. Мои. Из… из плошлой жизни. Альбомы. Фотоглафии. Детские, школьные. Эскизы. Записные книжки. Наблоски мультов. Я думала, что мне не нужно, потому что всё это было очень далеко. Но тепель… — она сглотнула, — тепель я хочу помнить не только то, что было после обращения.       Аро перестал улыбаться.       Совсем.       Маркус, молчавший у стены, поднял взгляд.       Кайус смотрел на Ирис.       Холодно.       Слишком холодно.       — Ты хочешь вернуться туда, где тебя может искать Орестис.       — Он уже знает, что я у вас.       — Это не аргумент.       — Но я не хочу туда жить. Только заблать вещи. И сразу назад.       — Вещи можно забрать без тебя.       Ирис опустила глаза.       — Можно.       Кайус сделал паузу.       Потому что ответ был не тот, которого он ожидал.       Она не спорила.       Не доказывала.       Просто тихо согласилась.       И от этого почему-то стало хуже.       — Тогда вопрос решён, — сказал он.       Ирис кивнула.       — Да. Навелное.       Феликс нахмурился.       Деметрий посмотрел на неё внимательнее.       Челси тихо спросила:       — Дорогая, почему тебе важно поехать самой?       Ирис молчала долго.       Потом сказала:       — Потому что там была я. Человеческая. Не как память в голове. А на стенах. В шкафах. В ящиках. Там мои пальцы оставляли класку. Там я клеила билеты на концерты в блокнот. Там на столе, может быть, ещё стоит чашка с засохшей кисточкой. Если кто-то другой забелёт вещи, это будет… как инвентализация. А я хочу попл… попло… поплошаться. Нет. Попрощаться. Или заблать. Я не знаю.       Феликс очень медленно выдохнул.       Деметрий отвёл взгляд первым.       Кайус – нет.       Он смотрел прямо на неё.       — Это опасно.       Ирис кивнула.       — Да.       — Не только для тебя.       Она подняла глаза.       — Я знаю.       — Если это ловушка…       — Тогда не надо, — сказала она быстро. Слишком быстро. — Плостите. Я не должна была плосить.       Кайус сжал пальцы.       Вот оно.       Не сопротивление.       Не упрямство.       Готовность самой отрезать себе желание, лишь бы не стать неудобной.       Маркус тихо сказал:       — Иногда вещи из прошлой жизни – не просто вещи.       Аро посмотрел на него.       Кайус тоже.       Маркус продолжил:       — Она просит не свободу от нас. Она просит право принести своё прошлое сюда.       Ирис резко подняла на него взгляд.       Такой благодарный, что Феликс почти болезненно поморщился.       Кайус молчал.       Аро мягко произнёс:       — Это можно организовать.       Кайус резко повернулся.       — Аро.       — С условиями, разумеется.       Ирис замерла.       — Условиями?       Аро улыбнулся.       Вот теперь – почти привычно. Но без игры. Внимательно.       — Два кольца сопровождения. Никакого общественного транспорта. Только наши самолёты и машины. Никаких незапланированных остановок. Никуда одна. Ни в дом, ни в подъезд, ни в комнату. Предварительная проверка Деметрием. Иллюзии внешности на всех. Ложный маршрут. Ложное время вылета. И ты выполняешь каждый приказ без спора, если ситуация меняется.       Ирис быстро кивнула.       — Да. Конечно.       Кайус сказал:       — Я еду лично.       Теперь замерли уже все.       Даже Аро.       Феликс чуть поднял брови.       Деметрий очень благоразумно посмотрел в сторону.       Ирис, кажется, не знала, что сказать.       — Вы?       — Да.       — Но…       — Это условие.       Она открыла рот.       Закрыла.       Потом тихо:       — Холошо.       Феликс кашлянул:       — Я тоже.       Кайус посмотрел на него так, будто Феликс только что заявил, что солнце иногда встаёт на востоке.       — Разумеется.       Деметрий сухо:       — И я.       — Разумеется, — повторил Кайус.       Челси вздохнула.       — Я бы тоже поехала, но если вся охрана маленького бедствия покинет замок, Аро начнёт скучать.       Аро мягко улыбнулся.       — Я уже скучаю заранее.       Ирис вдруг выдохнула что-то похожее на смешок.       — Я не бедствие.       Феликс сказал:       — Маленькое.       — Это не улучшает.       Деметрий добавил:       — Географически компактное бедствие.       — Деметли!       — Точное описание.       Ирис прикрыла лицо рукой, но улыбалась.       Не полностью.       Ещё осторожно.       Но уже с таким светом, что Кайус понял: отказать теперь было бы проще стратегически, но невозможно – политически.       Нет.       Не политически.       Он не стал искать слово.       Их вылет организовали за ночь.       Не человеческим способом – без суеты, без очередей, без паспортного контроля в том виде, в каком люди его понимали. Частный самолёт, закрытый ангар, машины с затемнёнными стёклами, ложные документы, два маршрута, один настоящий и три фантомных, созданных Ирис так, чтобы при необходимости даже камеры видели не их.       Иллюзии на всех наложила она.       Феликс стал огромным темноволосым мужчиной с кожей человеческого оттенка, тёплыми карими глазами и шрамом на брови. Он посмотрел на себя в отражение стекла и сказал:       — Почему я выгляжу как человек, который спорит с дверями?       Ирис серьёзно ответила:       — Потому что это плавда.       Деметрий получил мягкую человеческую внешность с каштановыми волосами, серыми глазами и таким видом, будто он одновременно знает все дороги мира и все чужие секреты.       — Подозрительно точно, — сказал Феликс.       — Тебе просто завидно, — ответил Деметрий.       Кайус…       С Кайусом Ирис долго молчала.       Он стоял перед ней в отдельной комнате ангара, уже готовый к отъезду, и ждал, пока она закончит. Её пальцы поднялись к его лицу, но не коснулись – иллюзии не требовали касания. Она только смотрела.       Слишком внимательно.       — Что? — спросил он.       Она вздрогнула.       — Ничего.       — Ирис.       Она сжала губы.       — Я думаю, какой вы могли бы быть человеком.       Феликс, стоящий у двери, очень тихо прошептал Деметрию:       — Мы сейчас умрём.       Деметрий ответил так же тихо:       — Молчи, хочу услышать.       Кайус посмотрел на них.       Оба мгновенно стали невинными архитектурными элементами.       — И? — спросил Кайус, снова глядя на Ирис.       Она смутилась.       — Не мягким.       Феликс закашлялся.       Деметрий закрыл глаза.       Кайус прищурился.       Ирис быстро добавила:       — Я не в плохом смысле. Плосто… не таким, кто улыбается всем. Вы были бы стлогим. С очень светлыми волосами. Глаза, навелное, селые. Лицо чуть теплее, но всё лавно такое, будто человек уже пожалел, что сплосил.       Кайус молчал.       — Сделай, — сказал он.       И она сделала.       Иллюзия легла на него тонким слоем: человеческая кожа, не мёртвенно-белая, а бледная, северная; серые глаза вместо алых; губы теплее; волосы всё такие же светлые, но менее сверхъестественные. Он выглядел не мягче.       Просто живым.       И от этого Ирис вдруг стало очень тихо.       — Что? — спросил Кайус.       — Вы могли бы быть человеком, котолого я бы боялась и в плиюте, — честно сказала она.       Феликс тихо простонал:       — Пиккола.       Ирис тут же закрыла рот.       Кайус смотрел на неё несколько секунд.       Потом сказал:       — Хорошо.       — Холошо?       — Значит, образ похож.       Она моргнула.       И, кажется, облегчённо выдохнула.

***

      Греция встретила их солнцем.       Настоящим.       Жёстким, золотым, разлитым по белым стенам и узким улицам. Человеческим. Не форксским серым светом, не витражным сиянием Вольтерры, не иллюзорной лунной дорожкой на картине Маркуса. Здесь солнце было прямым и почти громким.       Ирис замерла у выхода из машины.       На них всех были её иллюзии, поэтому ни один прохожий не увидел каменной кожи, не заметил блеска, не понял, что рядом проходят существа, которые не дышат и не отбрасывают человеческих теней правильно.       Но Ирис всё равно подняла лицо к солнцу так, будто оно знало её имя раньше всех.       Феликс заметил.       Деметрий тоже.       Кайус – конечно.       — Не останавливаемся, — сказал он.       Ирис опустила голову.       — Да. Плостите.       Он почти сказал «не извиняйся».       Но рядом были люди.       И слишком много света.       Дом находился не в центре.       Маленький, старый, белый, с синими ставнями и облупившейся краской на перилах балкона. Квартира Ирис была на втором этаже – всего две комнаты, кухня и крошечная ванная. Деметрий проверил подъезд первым. Потом внутренний коридор. Потом саму квартиру. Потом ещё раз – не обычными чувствами, а даром, цепляясь за любые следы возможного присутствия.       — Чисто, — сказал он.       Феликс всё равно вошёл первым.       Кайус пропустил Ирис только после этого.       Она переступила порог.       И остановилась.       Квартира была маленькая.       Очень маленькая после Вольтерры. После залов, галерей, каменных коридоров, библиотек, тронных комнат. Но она была такой солнечной, что даже Феликс на мгновение замолчал.       Стены были расписаны рисунками.       Не аккуратными фресками, не величественными картинами – живыми человеческими следами. На кухонной стене смешные коты пили чай с морскими чудовищами. У окна в гостиной росло нарисованное дерево, на ветках которого сидели птицы, рыбы, маленькие человечки с зонтиками и кто-то подозрительно похожий на луну в шляпе. Над рабочим столом был целый город: кривые домики, лестницы, которые вели не туда, облака с дверями, смешные монстрики, крошечная девочка с кистью почти больше неё самой.       Феликс медленно огляделся.       — Это всё ты?       Ирис кивнула.       Голос у неё стал совсем тихим:       — Да. Когда ещё была человеком. Потом… после обращения… я сюда почти не возвлащалась. Но иногда плиходила ночью. Проверить, что всё ещё есть.       Деметрий провёл взглядом по полкам.       Там были баночки с засохшими кистями, стопки альбомов, коробки с билетами, старый ноутбук, смешная кружка с надписью по-гречески, маленький пластиковый динозавр у лампы, несколько потрёпанных книг по анимации и реставрации.       Кайус смотрел на стены.       Слишком много цвета.       Слишком много жизни.       На маленькую квартиру, где человеческая Ирис, оказывается, не была тихой тенью.       Здесь она занимала всё пространство.       Не телом.       Собой.       — Я быстро, — сказала она, будто боялась, что они передумают.       Феликс резко повернулся.       — Не быстро.       Она удивилась.       — Что?       — Собирай нормально. Что нужно – берём. Что не знаешь, нужно или нет – тоже берём. Потом разберёшь в замке.       Ирис смотрела на него.       — Но это много.       Феликс оглядел две маленькие комнаты.       — Пиккола, я могу вынести всю квартиру.       — Не надо.       — Я просто обозначаю возможности.       Деметрий уже достал складные транспортные коробки, которые им дали ещё в Вольтерре.       — Начнём с документов, альбомов, блокнотов. Потом материалы. Потом личное.       Ирис вдруг улыбнулась.       — Ты звучишь так, будто забил… забилаешься в музей.       — Почти.       Кайус холодно сказал:       — Время ограничено.       Улыбка Ирис слегка погасла.       — Да.       Феликс бросил на Кайуса короткий взгляд.       Деметрий не бросил, но подумал многое.       Кайус видел обоих.       И проигнорировал.       Сначала она собирала альбомы.       Их было больше, чем они ожидали.       Детские – с потрёпанными углами и наклейками. Школьные – с фотографиями, вклеенными криво, билетами, записками, вырезками из журналов. Художественные – набитые эскизами, планами мультиков, раскадровками, странными существами, эмоциональными сценами, маленькими песенными строчками на полях.       Феликс открыл один альбом случайно.       И замер.       На фотографии была Ирис.       Человеческая.       Лет восьми, может, девяти. Маленькая, худая, с ярко-рыжими волосами, веснушками и огромными синими глазами. Не золотыми. Не тёмно-медовыми. Не чёрными от голода.       Синими.       Яркими, почти греческим морем под солнцем.       Она стояла в центре группы детей, вся в краске, улыбалась во весь рот и держала над головой нарисованного бумажного осьминога. Вокруг неё тоже смеялись дети. Кто-то обнимал её за плечи. Кто-то держал кисть. Кто-то показывал язык в камеру.       Ирис заметила, куда он смотрит.       — Ой.       Феликс поднял глаза.       — У тебя были синие глаза.       Она подошла ближе.       — Да. Очень синие. В плиюте говорили, что у меня глаза как моле. Мне нлавилось.       Деметрий подошёл с другой стороны.       Кайус остался у окна, но слушал.       Не просто слушал.       Впитывал.       Феликс перевернул страницу.       Ещё фотографии.       Ирис в школьной форме, с косичками и огромным рюкзаком, улыбается так, будто день обязан быть хорошим. Ирис лет двенадцати в окружении подростков, на каком-то фестивале красок, вся в розовом и жёлтом порошке, хохочет, запрокинув голову. Ирис-подросток сидит на полу в художественном классе, вокруг неё человек десять, и все смотрят на её альбом. Ирис лет семнадцати на сцене маленького студенческого мероприятия с гитарой, глаза закрыты, рот открыт в пении. Ирис на фоне моря, рядом с тремя девушками, все обнимаются. Ирис в центре толпы.       Везде улыбается.       Везде окружена людьми.       Везде как будто светит ещё до того, как стала вампиром.       Деметрий тихо сказал:       — Ты была… очень социальной.       Ирис смутилась.       — Я была шумная.       Феликс посмотрел на неё.       — Ты?       — Да. Очень. Говолила без остановки. Пела. Лисовала всем открытки. Звала людей на концерты. Вечно впутывалась во всякое. В плиюте сначала думали, что я слишком липкая. Потом пливыкли.       Феликс медленно посмотрел на фотографии.       — Ты была в центре.       — Не всегда.       Деметрий перевернул ещё страницу.       Там Ирис сидела на плечах у какого-то высокого парня на концерте, волосы рыжим облаком, рот открыт в крике, вокруг толпа, огни, руки вверх.       — Часто, — сказал он.       Она тихо засмеялась.       — Да. Навелное. Мне нлавились люди. До обращения.       Феликс, не подумав, спросил:       — А после?       Ирис не ответила сразу.       В квартире вдруг стало тише.       Солнечные стены уже не выглядели такими простыми.       — После люди стали пахнуть едой, — сказала она наконец. — А я не хотела, чтобы они были едой. Поэтому стала смотлеть издалека.       Феликс закрыл альбом очень осторожно.       — Прости.       — Не надо. Это плавда.       Кайус у окна наконец повернулся.       — Ты скучаешь по этому.       Ирис посмотрела на фотографии.       На себя – синеглазую, человеческую, улыбающуюся в центре толпы.       — Да.       Слово было едва слышным.       Потом она подняла альбом и аккуратно положила в коробку.       — Поэтому хочу заблать.       Они пробыли в квартире меньше двух часов.       Кайус считал каждую минуту.       Деметрий каждые несколько минут проверял маршрут и следы.       Феликс поднимал коробки так легко, будто они были пустыми, хотя Ирис каждый раз пыталась сказать:       — Я могу сама.       И каждый раз слышала:       — Можешь. Не будешь.       Она взяла почти всё.       Альбомы.       Фотографии.       Старые школьные грамоты.       Эскизы.       Записные книжки.       Стопки набросков для мультфильмов.       Жёсткие диски.       Кисти – даже засохшие.       Кружку.       Пластикового динозавра.       Потрёпанный плед.       Гирлянду с маленькими бумажными звёздами.       Несколько билетов с концертов, приклеенных к стене у рабочего стола.       Когда дошло до рисунков на стенах, она замерла.       Феликс тихо спросил:       — Их нельзя забрать?       Ирис провела пальцами по нарисованному дереву.       — Можно сфотоглафиловать. Или… я помню. Я могу воссоздать. Но настоящая стена останется.       Кайус сказал:       — Стену можно вырезать.       Ирис резко повернулась.       — Что?       Он смотрел совершенно серьёзно.       — Если нужно.       Феликс медленно закрыл глаза.       Деметрий отвернулся.       Ирис несколько секунд смотрела на Кайуса, потом вдруг тихо рассмеялась.       — Нет. Не нужно. Спасибо. Очень… очень Кайус.       Феликс издал странный звук.       Деметрий сказал:       — Единица измерения подтверждена.       Кайус посмотрел на них троих.       — Я предложил решение.       Ирис улыбалась.       — Да. Плосто немножко стена пожалела, что существует.       Кайус отвернулся.       Но не выглядел недовольным.       Когда они уходили, Ирис остановилась на пороге.       Оглянулась.       Маленькая солнечная квартирка стояла почти пустая, но стены всё ещё были полны её человеческого голоса.       Она подняла руку.       Не помахала.       Просто коснулась дверного косяка.       — Спасибо, — прошептала она.       Феликс не стал торопить.       Деметрий тоже.       Кайус промолчал.       И это было почти мягкостью.

***

      В замок они вернулись затемно.       Не потому, что им нужен был мрак – иллюзии Ирис работали безупречно, и человеческие глаза видели только группу странно красивых людей с багажом. Но так было проще.       В Вольтерре коробки сразу доставили в обсидиановые покои Ирис.       Челси появилась почти мгновенно.       — О, дорогая, ты привезла половину жизни.       Ирис тихо сказала:       — Почти всю.       Челси ничего не ответила.       Только поцеловала её в лоб – легко, без давления, будто это было совершенно естественно.       Ирис на секунду застыла.       Потом улыбнулась.       Феликс и Деметрий остались помогать раскладывать вещи.       Кайус ушёл после короткого «завтра отчёт о маршруте», но задержался у двери на мгновение, когда Ирис доставала первый альбом и ставила его на полку.       Она не заметила.       Феликс заметил.       Деметрий тоже.       Никто не сказал.       Позже, когда Челси ушла, а коробки уже наполовину разобрали, Ирис сидела на полу среди своего прошлого и выглядела впервые за долгое время не потерянной, а собранной из разных кусочков.       Человеческие фотографии – на столе.       Эскизы – в папках.       Билеты – в маленькой коробке.       Кисти – в стакане рядом с новыми вампирскими материалами.       Пластиковый динозавр занял место рядом с синим Герцогом.       Герцог посмотрел на него и басом сказал:       — Недостаточно величественен.       Ирис ответила:       — Он видел больше концертов, чем ты.       Феликс сразу заинтересовался:       — Концертов?       Ирис подняла голову.       — Да. Хотите посмотреть?       Деметрий осторожно спросил:       — Что именно?       — Видео. С человеческих концелтов, на котолых я была. Не иллюзия. Настоящие записи. Ну, я могу показать на эклане, чтобы было видно. Там звук ужасный, потому что телефон, но… весело.       Феликс сел на пол.       — Показывай.       Деметрий опустился рядом.       — Стоит ли нам подготовиться?       Ирис задумалась.       — Навелное. Люди там очень гломкие.       — Насколько громкие?       Она улыбнулась.       — Очень.       Проекция возникла перед ними простым экраном, как тогда с мультиками.       Первое видео началось с дрожащей картинки: ночь, сцена, море человеческих голов, тысячи поднятых рук, огни, дым, бас, от которого даже в записи, казалось, вибрировал пол.       Феликс замер.       Деметрий тоже.       На экране человеческая толпа кричала так, будто перед ней не музыканты, а открылись ворота в иной мир. Где-то в центре, очень близко к камере, слышался смех Ирис – человеческий, живой, с лёгкой картавостью, но ещё с дыханием, с пульсом, с юным восторгом.       — Это ты снимаешь? — спросил Феликс.       — Да.       На видео человеческая Ирис закричала вместе с толпой, камера подпрыгнула, кто-то обнял её за плечи, она завизжала от восторга и запела строчку, почти перекрывая музыканта.       Феликс смотрел с выражением абсолютного культурного потрясения.       — Зачем люди кричат?       Ирис засмеялась.       — Потому что музыка!       — Музыку можно слышать лучше, если не кричать.       Деметрий, очень серьёзно анализируя, сказал:       — Возможно, смысл не в слушании.       Феликс повернулся к нему.       — А в чём? Массовое ритуальное оглушение?       — Частично.       Ирис смеялась уже сильнее.       — Нет! То есть да, немножко. Но это… как быть внутли одной большой волны. Все поют одно и то же, двигаются, чувствуют. Ты не один. Ты часть чего-то огломного, шумного, живого.       Феликс посмотрел на экран.       Там толпа прыгала.       — Они рискуют раздавить друг друга.       — Иногда.       — Это не аргумент в пользу.       Деметрий задумчиво спросил:       — И удовольствие именно в потере индивидуального контроля?       Ирис оживлённо повернулась к нему.       — Да! Немножко. Но безопасно. Ну… относительно. Ты плосто позволяешь музыке быть больше тебя.       Феликс сказал:       — Звучит как то, из-за чего Кайус закрыл бы город.       Ирис хихикнула.       — Он бы сказал, что толпа неплодуманная и плохо охланяется.       Деметрий сухо:       — И был бы прав.       Следующее видео было с фестиваля.       Днём.       Человеческая Ирис в солнечных очках и с синими глазами, вся в блёстках на скулах, кричала что-то в камеру. Рядом с ней две девушки показывали сердечки руками. Кто-то за кадром смеялся. Музыка была электронной, тяжёлой, ритмичной, толпа двигалась почти как одно существо.       Феликс указал на экран:       — Они все подпрыгивают одновременно.       — Да.       — Почему?       — Потому что дроп.       — Что?       — Момент, когда музыка… как будто падает вниз, но на самом деле взлетает.       Деметрий сказал:       — Это определение ничего не объясняет.       — Оно объясняет чувством.       — Чувства плохо документируются.       — Поэтому люди и прыгают!       Феликс смотрел на человеческую Ирис на экране.       На её восторг.       На то, как она стоит в центре толпы и не боится чужих тел, чужих рук, чужого дыхания, шума, жара, света.       — Ты правда любила это, — сказал он.       Ирис улыбнулась мягче.       — Очень.       — А теперь?       Она посмотрела на экран.       Там человеческая Ирис смеялась, живая и тёплая, в окружении людей, которые пахли бы для вампира едой.       — Теперь я могу смотлеть. Иногда. Издалека. Или через иллюзии. Но быть там… — она покачала головой, — слишком много клови, пульса, пота, дыхания. Даже если я сытая, это было бы опасно. И нечестно к ним.       Деметрий тихо сказал:       — Поэтому ты смотришь через окна.       — Да.       Феликс нахмурился.       — Это грустно.       Ирис удивилась.       — Ты так думаешь?       — Да.       Она улыбнулась.       — Спасибо.       — За что?       — Что не сказал, что это моя глупая диета.       Феликс скривился.       — Я иногда учусь.       Деметрий добавил:       — Медленно.       — Не начинай.       Ирис переключила следующее видео.       Там была уже она на сцене маленького клуба. Не большая толпа – человек сто, может, меньше. Ирис пела. Человеческая, синеглазая, с гитарой, в смешном жёлтом платье и кедах. Голос был живой, чуть неровный, но тёплый. В нём уже была та самая мягкость, которая осталась после обращения, только с дыханием между фразами.       Феликс стал совсем тихим.       Деметрий тоже.       Ирис смутилась.       — Это старое. Я там не очень…       — Тихо, — сказал Феликс.       Она замолчала.       Они досмотрели до конца.       Когда видео погасло, Феликс сказал:       — Ты была громче.       Ирис моргнула.       — Что?       — До обращения. Ты была громче.       Она задумалась.       — Да. Навелное.       — Не голосом только. Вся.       Деметрий мягко добавил:       — На фотографиях тоже. Ты занимала пространство иначе.       Ирис опустила глаза.       — После обращения я стала опасной для людей. А для вампилов… слабой. Получилось, что лучше занимать меньше.       Феликс выглядел так, будто собирается пойти и добить Орестиса заранее, даже если тот ещё не найден.       — Ты не должна занимать меньше.       Ирис подняла на него взгляд.       — В Вольтелле я учусь обратно.       Деметрий сказал:       — Хорошо.       Она улыбнулась.       — И у меня теперь есть мои вещи. Это помогает.       Феликс оглядел комнату.       Коробки.       Альбомы.       Фото с синими глазами.       Билеты.       Кисти.       Динозавр.       Новые вампирские платья рядом с человеческими блокнотами.       Герцог на подоконнике.       Старый плед на кресле.       — Теперь твоя комната выглядит ещё более как твоя голова, — сказал он.       Ирис задумалась.       — Это плохо?       Деметрий ответил:       — Хаотично. Но нет.       — Значит, хорошо.       Феликс тяжело вздохнул.       — Конечно. Если в этом замке чего-то и не хватало, так это концертного динозавра.       Герцог басом сказал:       — Я не одобряю конкурента.       Ирис рассмеялась.       Настояще.       Звонко.       Почти как на видео.       Феликс и Деметрий переглянулись.       И оба подумали об одном: может быть, она не вернётся к той синеглазой человеческой девочке с концертов.       Но часть её всё-таки удалось забрать домой.