Ирис.Солнце Вольтерры

      Вечер в галерее был мягким.       Ирис любила такие вечера особенно.       Не те, где Вольтерра сияла своей торжественной, опасной красотой: алые плащи, мраморные коридоры, шаги гвардии, голоса правителей в залах, где каждое слово могло стать законом для половины вампирского мира.       А вот такие.       Тихие.       Почти домашние.       В её галерее горел не настоящий свет – Ирис сегодня сделала его похожим на закат где-то у моря. Стены были тёплыми, золотистыми, будто камень на несколько часов вспомнил, как это – быть согретым солнцем. На одной из картин медленно перекатывались волны. На другой, совсем маленький, смешной дракон, с серьёзной мордой Феликса охранял гору карамельных конфет и время от времени подозрительно косился на нарисованную пчелу в короне.       Челси сказала бы, что это безвкусица.       Феликс сказал бы, что дракон недостаточно большой.       Деметрий сказал бы, что пчела занимает стратегически невыгодную позицию.       Кай сказал бы, что у дракона слишком много внимания от неё.       Ирис тихо хихикнула сама себе.       Галерея откликнулась: несколько крошечных светлячков под потолком вспыхнули чуть ярче, словно тоже рассмеялись.       Она стояла перед новым полотном, которое ещё не решила, кому подарить. Возможно, Аро. Возможно, оставить в коридоре. Возможно, повесить у себя и каждый вечер спорить с нарисованным морем о том, какой оттенок синего честнее.       На полотне была дорога.       Узкая, белая, уходящая между оливковыми деревьями куда-то вниз, к сияющей полосе воды. Не совсем Греция. Не совсем память. Скорее то, какой Ирис хотелось бы помнить Грецию, если не вспоминать Орестиса, бегство, месяцы жажды и чужие руки, от которых приходилось ускользать.       Она наклонила голову.       — Слишком класиво, — пробормотала она себе под нос. — Надо чуть-чуть нелвности.       И добавила на дальний край дороги маленького кота.       Кот сел, повернулся к зрителю и выглядел так, будто заранее осуждал всех, кто не оценит композицию.       — Вот тепель холошо.       Она отступила на шаг, довольно улыбнулась и вдруг нахмурилась.       В коридоре что-то звякнуло.       Очень тихо.       Не тревожно. Не резко. Даже не похоже на вторжение.       Скорее на то, как если бы кто-то случайно задел металлическое кольцо на креплении старой рамы.       Ирис повернула голову.       — Феликс?       Ответа не было. Ирис вспомнила, что они с Деметрием отлучились по каким-то делам клана, оставив её под присмотром двух стражей.       Она прислушалась.       Снаружи галереи было спокойно. Слишком спокойно, чтобы стражи встревожились. Да и кого ей было бояться внутри замка? В последние месяцы её охрана стала такой плотной, что иногда Ирис казалось: если она слишком резко подумает о том, чтобы зайти за угол, там уже окажутся двое с планом эвакуации и один с запасным маршрутом.       Она улыбнулась этой мысли.       — Я на минутку, — сказала она картине с котом, будто та могла возмутиться.       Кот, конечно, возмутился бы, если бы она заложила ему такую программу.       Но сегодня не заложила.       Ирис вышла из галереи.       Всего на минутку.       Коридор был пуст.       На первый взгляд.       Золотистый вечерний свет из галереи лёг за её спиной длинным прямоугольником, а впереди камень снова становился холодным, серым, вольтурийским. Где-то далеко прошли стражи – Ирис услышала короткий обмен фразами, но слишком далеко, чтобы разобрать слова. В стенах замка шла обычная жизнь: тихая, хищная, вечная.       Она сделала несколько шагов.       И остановилась.       У поворота стоял вампир.       Незнакомый.       Это само по себе было неправильным.       Не потому что незнакомые вампиры не появлялись в замке. Появлялись. Гости, посланники, те, кого Аро принимал, те, кого потом не выпускали обратно. Но не здесь. Не в этом коридоре. Не один. Не так тихо.       Он был невысоким для вампира, красивый лицом, с почти бесцветными глазами и руками, сложенными перед собой так аккуратно, будто он пришёл не нападать, а извиняться за доставленное неудобство.       Ирис раскрыла рот.       Не успела сказать ни слова.       Он оказался рядом.       Одно касание.       Всего одно.       Пальцы легли ей на запястье.       И мир внутри неё остановился.       Не погас.       Не исчез.       Не заболел.       Просто остановился.       Тело осталось стоять. Мраморное, целое, не раненное, не связанное, не сломанное. Но мышцы перестали слушаться. Пальцы не шевельнулись. Горло не выпустило звук. Ноги не сделали ни шага назад.       Ирис смотрела прямо перед собой.       Видела его лицо.       Слышала, как где-то далеко по коридору смеётся кто-то из младших стражей.       Чувствовала запах камня, пыли, воска, собственного иллюзорного заката из галереи позади.       И не могла пошевелиться.       Нет.       Мысль ударила резко.       Нет-нет-нет.       Она попыталась создать иллюзию.       Самую простую.       Искру.       Звук.       Запах крови.       Крик Кая.       Хоть что-то.       Ничего.       Дар не откликнулся.       Не потому что исчез. Она чувствовала его – свой внутренний сияющий узел, сотни нитей к картинам, птицам, медузкам, пчеле с короной, к маленьким окнам по всему замку.       Но между желанием и действием будто поставили стекло.       Она видела свет.       Не могла до него дотянуться.       Вампир у поворота поймал её второй рукой за плечо, не давая упасть, хотя падать она тоже не могла. Его лицо не изменилось.       — Тихо, — сказал он.       Ирис не могла даже моргнуть.       Он не пах страхом.       Вампиры вообще не пахли человеческим страхом, но у многих был оттенок напряжения: резкость движений, слишком плотная тишина, сухой контроль. У этого – ничего. Он был пустой.       Как инструмент.       Сзади мелькнула ещё одна тень.       Другой вампир.       Потом третий.       Ирис хотела закричать так сильно, что если бы голос подчинился, наверное, треснули бы окна.       Кай.       Она не могла.       Первый вампир подхватил её под колени и спину так буднично, будто нёс статую.       Статую.       Ирис вдруг вспомнила свои же слова, сказанные когда-то Феликсу: «я маленькая, но не безобидная».       Сейчас она была маленькой.       И всё.       Они двигались быстро.       Слишком быстро даже для обычного вампирского перемещения внутри замка. Без пауз, без разговоров, без лишнего шума. Они знали, где слепые зоны, где сменяются патрули, где старые служебные ходы выходят к закрытым коридорам, которые не использовались веками, потому что Вольтерра слишком уверовала в собственный порядок.       Ирис видела всё рывками.       Потолок.       Стена.       Плащ одного из похитителей.       Поворот.       Тёмная лестница.       Каменная арка, которую она никогда раньше не замечала.       Узкий проход, пахнущий старой сыростью.       Она не могла закрыть глаза.       Не могла позвать.       Не могла заставить даже одну иллюзорную пылинку вспыхнуть у них под ногами.       Но думать могла.       И это было хуже.       Феликс заметит.       Деметли заметит.       Челси поймёт.       Кай услышит, что я не пришла.       Аро узнает.       Рената… Джейн… Алек…       Мысли сыпались быстро, беспорядочно, по-человечески панически. Потом вдруг одна стала особенно ясной:       Деметли найдёт.       Деметрий всегда находил.       Если кто-то существовал в мире, если он взял след, если была хоть одна ниточка – он находил. Ирис столько раз смеялась над его «маршрутами», столько раз называла его самым страшным навигатором в истории, столько раз спорила, что нельзя вносить в график её «спонтанные творческие падения на ковёр».       Деметрий найдёт.       Эта мысль стала якорем.       На несколько секунд.       Потом первый вампир передал её другому.       И всё сломалось.       Не физически.       Но Ирис почувствовала смену рук, смену запаха, смену движения. Второй нёс иначе. Быстрее. Более нервно. Они не держали её долго. Не давали одному следу стать главным. Не давали решению закрепиться в одном сознании, одном маршруте, одном намерении.       Второй передал третьему.       Третий – четвёртому.       Четвёртый нёс её через подземный ход, где пахло водой и известью, потом передал кому-то, кто почти не смотрел на её лицо. Как будто боялся.       Ирис поняла.       Не сразу.       Но поняла.       Это не просто похищение.       Это цепочка.       Они передают её из рук в руки, чтобы Деметрий не смог ухватиться за устойчивый след. Чтобы каждая точка была короткой. Чтобы решение «держать Ирис» не принадлежало никому достаточно долго.       Нет.       Если бы она могла заплакать, заплакала бы.       Если бы могла закричать, кричала бы до трещин в горле.       Если бы могла создать хотя бы одну пчелу с короной, одну крошечную искру, одну фразу на стене: я здесь…       Но тело молчало.       Дар молчал.       Замок уходил.       Снаружи была ночь.       Она поняла это по небу, когда один из переносчиков вынес её из подземного выхода куда-то за пределы Вольтерры. Звёзды над головой были настоящими – холодными, далёкими, равнодушными. Не её звёзды. Не те, которые она включала для Кая в галерее. Не те, которые можно было передвинуть, усилить, сделать ближе, чтобы кто-то улыбнулся.       Настоящие звёзды нельзя было попросить о помощи.       Вампиры двигались по заранее подготовленному маршруту.       Ирис видела лица плохо. Иногда только подбородок. Иногда профиль. Иногда волосы. Они были слишком осторожны. Слишком дисциплинированны. Не говорили имён. Не спорили. Не смотрели на неё дольше, чем нужно.       Один раз кто-то всё-таки прошептал:       — Она точно не может?       Другой ответил:       — Пока печать держится – нет.       Печать.       Физическая.       Не ментальная.       Её щит не спас.       Потому что на неё не внушали, не лезли в мысли, не трогали дар напрямую.       Её просто выключили, как механизм.       Кай.       Имя внутри стало не криком даже, а ударом.       Кай, пожалуйста.       Она знала, что он не слышит.       И всё равно звала.       Последний перегон был другим.       Её несли вниз.       Долго.       Камень вокруг становился всё плотнее, воздух – холоднее, запахи – глуше. Где-то была земля, старая вода, минералы, глубокая пустота, где не ходили люди и почти не оставалось живых следов.       Потом пространство изменилось.       Ирис почувствовала это так резко, как если бы кто-то выдернул из неё половину мира.       Не болью.       Пустотой.       Её связи с иллюзиями дрогнули.       Сотни тонких нитей, обычно присутствующих где-то на краю сознания – картины, пчёлы, медузки, маленькие фигурки, старые окна, лунный Неаполитанский залив Маркуса, птички в коридорах, коты-закладки Аро, запах золотого ириса в тренировочном зале, – всё стало далёким.       Не исчезло.       Нет.       Где-то там, за толщей мира, всё ещё был свет.       Её свет.       Её дом.       Вольтерра.       Но между ней и этим светом встало что-то глухое.       Аномальное.       Не щит.       Не дар в привычном смысле.       Зона.       Физическая, как стена.       Чужие способности здесь будто теряли направление. Не ломались, не умирали – просто не могли проявиться наружу.       Ирис попыталась снова.       Отчаянно.       Внутри себя она тянулась к маленькой пчеле в короне. К картине Маркуса. К медузкам у себя в комнате. К любой иллюзии, которая могла бы моргнуть, рассыпаться, показать тревогу.       Ничего.       Она видела свет издалека.       Но не могла вызвать ни одной искры.       И впервые за всю ночь мысль «Деметрий найдёт» стала хрупкой.       Очень хрупкой.       Заказчик ждал внизу.       Он стоял в широком каменном помещении, куда её внесли через узкий проход. Высокий, сухой, с тёмными волосами, собранными назад, и лицом, на котором не было ни восторга, ни жадности, ни желания обладать.       Вот это испугало Ирис сильнее всего.       Орестис хотел её.       Аро хотел её дар.       Кай хотел её всю – страшно, безумно, но так, что рядом с этим хотелось прижиматься ближе.       Этот вампир не хотел её.       Он смотрел на неё как на предмет, который уже выполнил половину своего назначения просто тем, что оказался здесь.       — Поставьте, — сказал он.       Тот, кто нёс Ирис, поставил её на ноги.       Она осталась стоять.       Каменная. Неподвижная. С открытыми глазами.       Заказчик подошёл ближе.       Посмотрел на её лицо.       — Значит, это она.       Никто не ответил.       Он чуть склонил голову.       — Маленькая. Они действительно смешны в своих слабостях.       Ирис хотела отшатнуться.       Не могла.       Он, кажется, понял.       — Не ты цель, — сказал он почти спокойно. — Ты – их боль.       Слова вошли в неё медленно.       Не сразу.       Сначала она услышала смысл. Потом поняла.       Не дар.       Не переговоры.       Не выкуп.       Не желание переманить.       Боль.       Для Кая.       Для её квартета.       Для Аро.       Для Маркуса.       Для всей Вольтерры, которая за два года решила, что свет в её стенах принадлежит ей навсегда.       Ирис была не трофеем.       Не пленницей.       Ударом.       Заказчик повернулся к одному из вампиров.       — Уберите печать, когда будет в клетке. До этого – нет.       Её снова подняли.       Понесли к каменной решётке.       Клетка была не железной. Каменной. Толстые прутья, высеченные из того же массива, что и стены; слишком узкие промежутки, чтобы вампир мог проскользнуть; слишком толстые, чтобы ослабленная, голодная, без доступа к дару Ирис могла быстро разрушить. Пол гладкий. Холодный. Без предметов. Без ткани. Без красок. Без окна.       Она подумала вдруг о своей комнате.       О подушках.       О медузках.       О Монополии на ковре.       О том, как Феликс разорился и его драконо-мышь с афрокудрями сказала: «Скажите моим кудрям, что я сражался».       Если бы она могла улыбнуться, улыбнулась бы.       Вампиры внесли её внутрь.       Положили на пол.       Один из них посмотрел на часы и произнёс:       — Ещё пятнадцать минут.       Через это время печать отпустила.       Воздух вернулся в тело ударом.       Ирис резко дёрнулась, вдохнула без необходимости и попыталась вскочить.       Не успела.       Заказчик был рядом.       Боль пришла белой вспышкой.       Не от дара.       От силы.       От каменного треска.       Её руки оторвали почти мгновенно.       Сначала одну.       Потом вторую.       Крик вырвался сам – высокий, нечеловеческий, ломающийся, полный такого ужаса, что даже один из переносчиков резко отвернулся.       Ирис рухнула на бок.       Мир стал чёрным по краям.       Не от обморока. Вампиры не теряли сознание так просто. Но реальность на секунду перестала складываться.       Она видела собственные руки.       Не рядом.       За пределами клетки.       Их бросили в коридор, будто ненужные вещи.       Пальцы одной всё ещё были чуть согнуты, как будто пытались что-то удержать.       Может быть, рукав Кая.       Может быть, край платья Челси.       Может быть, карточку «Солнечный театр Кая».       Она не знала.       — Так лучше, — сказал заказчик. — Случайности не нужны.       Ирис попыталась подняться.       Не смогла.       Без рук тело стало странным, неправильным, беспомощным совсем иначе, чем в стазисе. Плечи горели каменным треском. Жажда, и без того постоянная, вспыхнула на фоне повреждений так резко, что горло будто раскололось.       Она попыталась создать темноту ему перед глазами.       Ничего.       Попыталась звук.       Ничего.       Попыталась запах крови, чтобы отвлечь.       Ничего.       Аномальная зона его дара давила на её дар, как каменная плита на цветок.       Заказчик присел перед решёткой.       — Ты будешь жить, пока это причиняет им боль. Или умрёшь, если они окажутся скучнее, чем я думаю.       Ирис лежала на холодном полу и смотрела на него снизу вверх.       Крови не было – не человеческой. Только каменные трещины, белёсые сколы, обнажённая внутренняя прочность вампирского тела, которое всё равно могло быть изуродовано.       Она попыталась сказать:       — Кай…       Получилось почти беззвучно.       Картавость сломалась вместе с голосом.       — Вот именно, — сказал он.       Потом встал.       — Оставьте её.       Каменная дверь закрылась.       Шаги ушли.       Осталась тишина.       Сначала Ирис пыталась выбраться.       Она билась плечом о пол, пыталась подползти к решётке, выгнуться, дотянуться хотя бы до одной оторванной руки. До пальцев. До чего угодно.       Не получалось.       Руки лежали слишком далеко.       Намеренно.       Она понимала.       Конечно, понимала.       Её оставили так, чтобы тело не могло срастись. Чтобы она не восстановилась. Чтобы не могла даже нормально подняться. Чтобы вся её вампирская прочность стала ещё одной формой клетки.       Потом она пыталась кричать.       Не словами.       Просто звуком.       Но подземелье было глубоким, чужим, мёртвым. Крик бился о камень и возвращался к ней же.       Потом она замолчала.       Не потому что смирилась.       Потому что внутри снова начал светиться замок.       Очень далеко.       Едва-едва.       Как звезда под водой.       Ирис закрыла глаза.       Вот это она могла.       Не создавать новое.       Не послать сигнал.       Не изменить реальность.       Но старые окна…       Старые окна были уже открыты.       И где-то в Вольтерре её иллюзии всё ещё жили.       Медузки в комнате, наверное, пели свою глупую песню и пахли каждая по-разному.       Пчела с короной, возможно, летала над цветком.       Картина Маркуса шумела лунным морем.       Дракон с лицом Феликса охранял карамельные конфеты.       В кабинете Аро маленький кот на закладке осуждал древние рукописи.       В покоях Кая могла всё ещё стоять та маленькая птичка, которой он приказал молчать.       Ирис потянулась туда.       Не наружу.       Внутрь.       К окнам.       К дому.       Сначала ничего не вышло.       Аномальная зона мешала, давила, глушила.       Потом она всё-таки увидела.       Смутно.       Не как обычно.       Не ярко, не полно, не свободно.       Но увидела.       Кусочек своей комнаты.       Ковер.       Подушки.       Край поля от самодельной Монополии, который она так и не убрала полностью, потому что Феликс сказал, что его банкротство должно остаться в истории.       Ирис застонала без голоса.       Дом.       Она не могла позвать.       Но могла смотреть.       Тогда она ушла туда.       Не телом.       Тело осталось в каменной клетке, без рук, с трещинами в плечах, с горлом, горящим от жажды, в аномальной зоне, где её дар не мог стать действием.       А сама Ирис – та часть, которая столько лет жила среди иллюзий, разговаривала с картинами, слушала чужие миры, смотрела через птиц и пчёл, – скользнула в сторону света.       В замок.       Вольтерра была далеко.       Но она была.       И пока Ирис могла видеть хотя бы край своего дома, она не исчезала.       Она лежала в клетке.       А смотрела на комнату.       И где-то очень далеко, через одно из старых окон, на подоконнике её иллюзорный Герцог повернул голову в пустоту и, возможно, впервые за всё своё существование ничего не сказал.