Ирис.Солнце Вольтерры

      Кайус понял первым.       Не потому что ему сообщили.       Не потому что в замке поднялась тревога.       Не потому что кто-то прибежал, склонился и произнёс слова, после которых мир должен был стать другим.       Нет.       Он понял по тишине.       В Вольтерре всегда было тихо. Настоящая власть не нуждалась в шуме. Замок жил шорохами: шаги стражей, шелест ткани, отдалённые голоса, камень, который веками учился не отдавать эхо лишнему. Даже когда в нём появилась Ирис, тишина не исчезла – просто стала другой. В ней появились смешки, тихое пение медузок, её картавое «Кай?» у двери, Феликсово бурчание, шелест бумаги, когда она резала карточки для очередной человеческой игры.       Теперь тишина была неправильной.       Не пустой.       Хуже.       Как будто из неё вырезали одну ноту, и всё остальное продолжало звучать, не понимая, что музыка уже мертва.       Кайус стоял в своём кабинете, держа в руках письмо, которое не дочитал. Ирис должна была прийти десять минут назад.       Не по расписанию.       У неё, разумеется, не было расписания для того, чтобы приходить к нему. Она появлялась, когда хотела. Когда соскучилась. Когда придумала «очень маленькую и совсем не опасную» иллюзию. Когда хотела показать новую смешную фигурку. Когда просто молча заходила, обнимала его, а потом садилась на ковёр у его кресла и прижималась плечом к его ноге, потому что мир, по её словам, «становился слишком гломким».       Но последние месяцы у Кайуса появилась точность, куда страшнее расписания.       Он чувствовал её приближение раньше шагов.       Сначала – ожиданием.       Потом – запахом.       Потом – этим лёгким изменением воздуха, будто сама Вольтерра готовилась впустить в его комнату свет.       Сегодня ничего не было.       Он поднял глаза.       Письмо треснуло в его пальцах.       Ещё секунда – и бумага рассыпалась бы в пыль.       Кайус не стал звать стражу.       Не стал идти быстро.       Не стал рычать.       Он просто вышел.       И именно это было страшнее всего.       Первый страж в коридоре увидел его лицо и замер.       — Господин?..       Кайус прошёл мимо.       Не ответил.       Через несколько шагов страж уже бежал вслед, потому что даже он понял: что бы ни случилось, спрашивать поздно.       Кайус шёл к галерее.       Каждый коридор, каждая арка, каждый поворот казались оскорбительно обычными. Никаких следов борьбы. Никаких криков. Никаких тел. Никакого пепла. Никакого запаха пожара, вторжения, чужого клана, грубой ошибки.       Именно поэтому внутри становилось холоднее.       У двери в галерею он остановился.       Свет заката всё ещё лежал внутри.       Закат Ирис.       Иллюзия работала.       Золотой тёплый свет мягко касался стен, волн, дороги между оливковыми деревьями. На новом полотне сидел маленький кот и смотрел так осуждающе, будто Кайус опоздал по личной вине.       Ирис не было.       Её запах был.       Но не так, как должен был быть.       Свежий след выходил из галереи, обрывался у поворота, возвращался странной глухой пустотой и расходился тонкими, искусственно оборванными нитями. Как если бы кто-то очень хорошо знал, что именно будут искать.       Кайус медленно повернул голову.       У поворота на камне лежала маленькая золотая шпилька.       Та самая, которой Челси утром заколола Ирис волосы.       Кайус поднял её.       И замок вокруг будто перестал существовать.       Шпилька была целой.       Не сломанной.       Не брошенной в панике – Ирис не могла бы выбросить её как сигнал, потому что руки слушались. Она просто выпала. Соскользнула. Осталась единственным честным свидетельством того, что маленькое солнце Вольтерры здесь было.       А теперь – нет.       За его спиной возник Деметрий.       Не запыхавшийся – вампиры не задыхались, – но пришедший так быстро, что несколько стражей в соседнем коридоре ещё не успели даже понять, почему сами сорвались с места.       Феликс был рядом через долю секунды.       — Где она? — спросил он.       Кайус повернулся к нему.       И Феликс замолчал.       Потому что лицо Кайуса было спокойным.       Абсолютно.       Не ледяным. Не злым. Не яростным.       Пустым.       Как вакуум перед тем, как воздух взорвётся обратно и разорвёт всё вокруг.       Деметрий опустился на одно колено у поворота, коснулся пальцами камня, втянул запах.       Потом ещё раз.       И ещё.       Кайус смотрел на него.       Феликс смотрел на него.       Стражи в коридоре уже не двигались.       Деметрий поднял голову.       В его лице было то, чего Кайус никогда не видел у него за все годы службы.       Не страх.       Провал.       — След есть, — сказал Деметрий.       Феликс рванулся было вперёд.       Деметрий поднял руку.       — Он обрывается.       Феликс застыл.       — Что значит обрывается?       — Значит, тот, кто держал её здесь, перестал быть тем, кто держал её через несколько минут. Потом ещё один. Потом ещё.       Кайус медленно сжал золотую шпильку в кулаке.       — Цепочка.       Деметрий кивнул.       — Да.       Феликс тихо зарычал.       — В замке?       — Через служебные ходы. Старые. Несколько переходов. Короткие промежутки. Десять, двенадцать минут максимум у каждого.       — Ты найдёшь.       Деметрий не ответил сразу.       И вот это уже было хуже любого ответа.       Феликс шагнул к нему.       — Деметрий.       — Я найду всё, что можно найти.       — Не это я спросил.       — А больше я сейчас не скажу.       Кайус повернулся к стражу у стены.       — Аро. Сейчас.       Страж исчез.       Кайус снова посмотрел в сторону пустого коридора.       — Закрыть замок.       Феликс резко поднял голову.       — Уже.       — Нет. Не обычный протокол.       Деметрий понял первым.       — Чёрный.       Кайус не моргнул.       — Да.       Аро пришёл без улыбки.       Не с плохой улыбкой. Не с тонкой, смертельной вежливостью, которая обычно означала, что кто-то уже стал объектом коллекционного интереса и скоро пожалеет о своей форме существования.       Вообще без улыбки.       За ним – Рената, Джейн, Алек, Челси, Афтон, Маркус. Остальные подтягивались дальше, но никто не приближался без приказа.       Челси остановилась, увидев шпильку в руке Кайуса.       Очень коротко.       Совсем не театрально.       Но Афтон тут же оказался ближе к ней, не касаясь, просто закрывая пустое пространство рядом своим присутствием.       — Где она? — спросила Челси.       Никто не ответил.       И это было ответом.       Аро подошёл к месту у поворота. Его глаза прошлись по камню, по стенам, по галерее, по свету заката, который всё ещё ласково горел так, будто ничего не случилось.       — Кто видел? — спросил он.       Голос был тихим.       И от этого стражи напряглись сильнее.       Деметрий ответил:       — Пока никто. Проверяем.       Аро повернулся к нему.       — След?       — Цепочка переносчиков. Короткие передачи. Нет следов борьбы, Ирис не отправила ни одной иллюзии с просьбой о помощи.       Челси резко закрыла глаза.       Феликс оскалился.       — Она не могла бороться.       — Нет, — сказал Деметрий. — Почему-то не могла.       Кайус не двинулся.       Только его пальцы сжались на шпильке так, что металл начал деформироваться.       Маркус посмотрел на галерею.       На закат.       На недописанную картину.       На маленького кота у дороги.       — Она могла выйти сама, — сказал он.       Деметрий кивнул.       — На минуту.       Феликс ударил кулаком в стену.       Камень пошёл трещинами.       Никто не сказал ему остановиться.       — На минуту, — повторил он глухо. — Она вышла на минуту.       Челси открыла глаза.       В них не было слёз.       Вампиры не плакали.       Но если бы могли, сейчас её лицо было бы мокрым.       — Кто был на коридоре?       Рената уже отдала приказ. Двое стражей исчезли.       Аро поднял руку.       — Чёрный протокол.       Слова прозвучали мягко.       Но замок услышал.       Не магически.       Не даром.       Дисциплиной, веками выученным страхом, абсолютной властью.       — Все внешние выходы закрыть. Все гостевые коридоры – запечатать. Никто не покидает Вольтерру. Никто не входит. Все смены, все перемещения, все служебные ходы, все старые проходы, все подземные каналы – на проверку. Живых людей в залах не трогать до отдельного приказа. Вампиров, находящихся в замке не по внутреннему списку, изолировать.       Он повернулся к Джейн и Алеку.       — Без следов.       Джейн улыбнулась.       Это была маленькая, страшная улыбка.       — Разумеется, господин.       Алек склонил голову.       И они ушли.       Не торопясь.       Потому что торопиться теперь будут другие.       Аро посмотрел на Афтона.       — Периметр.       Афтон кивнул.       — Я закрою пустотами.       Ирис всегда смеялась над этим словом.       «Пустоты» Афтона, как она называла его способ делать участки пространства почти незаметными, провалы внимания, слепые карманы, в которых мог стоять страж, и враг не понимал, что уже пересёк линию смерти.       Сегодня никто не смеялся.       Афтон ушёл тихо.       Слишком тихо.       Через минуту по периметру замка начали вставать невидимые точки контроля. Не стены. Не двери. Пустоты, за которыми стояли Вольтури.       Кайус наконец сказал:       — Деметрий.       Тот поднял взгляд.       — Я иду по цепочке.       — Я с тобой.       — Нет.       В коридоре стало так тихо, что даже Аро повернулся.       Деметрий сказал «нет» Кайусу Вольтури.       И остался стоять.       — Если вы пойдёте сейчас, — сказал он ровно, — вы уничтожите первого, кто мог видеть второго. Мне нужны ответы быстрее, чем смерть.       Кайус смотрел на него.       Секунда.       Вторая.       Третья.       Феликс, кажется, перестал существовать.       Аро не вмешивался.       Челси не дышала.       Потом Кайус произнёс:       — Десять минут.       Деметрий кивнул.       — Пять.       И исчез.       Феликс остался.       Хотя всё его тело рвалось вслед.       Кайус повернул к нему голову.       — Ты остаёшься.       Феликс оскалился.       — Господин…       — Ты остаёшься, пока не скажу иначе.       — Она…       — Я знаю, чья она.       Феликс замолчал.       Потому что в голосе Кайуса впервые появилась трещина.       Не снаружи.       Глубоко внутри.       Но достаточно, чтобы Феликс услышал.

***

      Допросы Джейн и Алека не оставляли следов.       По крайней мере, видимых.       Первым привели стража, который должен был проходить по соседнему коридору в тот промежуток времени. Он стоял перед Аро уже через три минуты после приказа, не понимая, почему его вызвали, и пах слишком чистой растерянностью, чтобы быть виновным.       Это не помогло.       Джейн посмотрела ему в глаза.       — Что ты видел?       — Ничего, госпожа.       — Ничего – это редко правда.       Он закричал.       Коротко.       Очень коротко.       Алек забрал у него звук почти сразу, чтобы крик не мешал другим вопросам.       Рената смотрела в сторону.       Аро положил ладонь ему на плечо.       Кайус не слушал.       Он стоял рядом, держа шпильку Ирис, и казалось, что если сейчас кто-то скажет не то слово, весь коридор станет погребальным костром.       Страж действительно ничего не видел.       В момент похищения его отвели.       Не приказом.       Не даром.       Случайностью, созданной заранее: сломанная крепёжная деталь в дальнем коридоре, слабый звук, который он пошёл проверить. Четыре шага в сторону. Семь секунд потери обзора.       Семь секунд.       Для людей – ничто.       Для вампиров – пропасть.       Второй допрос.       Третий.       Четвёртый.       Джейн и Алек работали без ярости.       Именно поэтому было страшно.       Джейн причиняла боль точечно, коротко, как скальпель. Алек снимал чувства, если нужно было отделить ложь от паники. Аро касался тех, кому стоило позволить прикосновение, и вытягивал из памяти крошечные бесполезные обрывки: звук кольца о раму, тень у служебной двери, слишком холодный запах старого прохода, которого там не должно было быть.       Но следа всё равно не было.       Не настоящего.       Курьеры.       Цепочка.       Слишком подготовлено.       Слишком точно.       В какой-то момент Челси, стоявшая у стены, вдруг спросила:       — Они знали её привычки.       Никто не ответил.       Она повторила:       — Они знали, что она выйдет.       Феликс повернулся.       — Нет.       — Феликс.       — Нет.       — Она часто выходит из галереи на звук. На цвет. На странность. Она всегда хочет посмотреть.       Феликс ударил кулаком по другой стене.       — Я сказал нет.       Челси подошла к нему.       Не мягко.       Очень близко.       — И я говорю: да. Они знали. Значит, кто-то наблюдал. Через стражей, через гостей, через старые слепые зоны, через что угодно. Но они знали, куда положить приманку.       Феликс смотрел на неё.       В его лице было столько вины, что Челси впервые не стала его трогать.       Потому что если бы тронула, он мог бы сломаться.       А им сейчас нельзя было ломаться.       Не им.       — Она вышла на минуту, — сказал он снова, почти беззвучно.       Челси ответила:       — И мы найдём того, кто решил, что этой минуты достаточно.

***

      Комната Ирис вечером стала страшнее любого подземелья.       Туда они пришли не сразу.       Сначала были следы, допросы, приказы, карты, старые проходы, закрытые ворота, гонцы, Джейн с алыми глазами, Алек с чёрным туманом на пальцах, Рената у Аро, Хайди, проверяющая внешние контакты, Корин, снимающая удовлетворение с подозреваемых, чтобы посмотреть, что останется под ним.       А потом, когда первый круг сомкнулся в пустоту, квартет оказался у её двери.       Феликс.       Деметрий.       Челси.       Афтон.       Никто не предложил войти.       И всё равно вошли.       Комната была жива.       Вот что оказалось невыносимым.       Не мертва. Не пуста.       Жива.       Под потолком всё ещё плавали поющие медузки. Тихо, почти слышно. Каждая пахла по-своему – мармеладом, грозой, мокрой луной, как она смеялась, когда объясняла. На полу всё ещё лежало иллюзорное поле Монополии. На столе стояла кружка, из которой Ирис не пила, но любила держать в руках, потому что «так уютнее». Рядом – пустые чашки, оставшиеся с прошлого вечера, когда Челси всё-таки заставила её выбрать ткани, а Феликс спорил с Герцогом о валюте.       Плед валялся на ковре.       Тот самый, в который Ирис иногда заворачивалась, хотя не мёрзла.       Феликс подошёл к нему и остановился.       Не поднял.       Не смог.       Деметрий стоял у двери, как страж, который опоздал к единственной двери, которую должен был удержать.       Челси медленно опустилась на диван.       Взяла с подушки рыжие волосы.       Просто пара волосинок, оставшиеся после того, как она вчера заплетала Ирис косу.       Челси смотрела на них так, будто это был обломок мира.       Афтон сел рядом.       Не сказал «она жива».       Не сказал «мы найдём».       Не сказал ни одного пустого слова.       Просто положил ладонь поверх её руки.       В комнате была тишина, которую хотелось убить.       Феликс вдруг сказал:       — Я должен был быть там.       Деметрий ответил:       — Мы оба.       — Я должен был стоять у двери.       — Я тоже.       — Я должен был услышать.       — Я тоже.       Челси подняла голову.       Голос у неё был мягкий.       И очень страшный.       — Если вы сейчас начнёте спорить, кто виноват больше, я прикажу Афтону закрыть вас обоих в пустоте до тех пор, пока не придёт приказ идти убивать.       Феликс повернулся.       — Челси…       — Нет. Не сейчас. Виноваты будете потом. Сейчас вы нужны ей живыми, собранными и полезными.       Деметрий закрыл глаза.       — След ведёт в тупик.       Феликс заскрежетал зубами.       — Не говори так.       — Первый слой. Курьеры менялись каждые десять-двенадцать минут. На неё скорее всего воздействовали даром, парализуя или вызывая подобный эффект, мешающий даже использовать дар. В переходных точках – ничего. Ни устойчивого решения, ни долгого контакта, ни маршрута, который можно держать.       — Значит, держи не её.       Деметрий открыл глаза.       Афтон поднял взгляд.       Феликс стоял над пледом и говорил уже не как тот, кто срывается, а как тот, кто вдруг увидел нож на полу.       — Держи решение. Не Ирис. Того, кто решил держать её. Того, кто построил цепочку. Того, кто хотел, чтобы следа не было.       Деметрий молчал.       Потом медленно сказал:       — Слабый вектор.       — Но вектор.       — Да.       Челси встала.       — Тогда живите ради него.       Она подошла к пледу, подняла его, прижала к себе.       На секунду лицо её дрогнуло.       Потом снова стало прекрасным и опасным.       — А я пока посмотрю, кто в последние месяцы слишком внимательно хотел знать, когда моё солнце остаётся без всех нас сразу.

***

      Кайус пришёл в комнату Ирис позже.       Один.       Феликс и Деметрий были уже снова на следе. Челси и Афтон – у Аро. Джейн и Алек – в нижних коридорах, где один из курьеров всё-таки оставил воспоминание не в голове, а в чужом страхе.       Кайус вошёл и закрыл дверь.       Комната запела медузками.       Тихо.       Глупо.       Невыносимо.       Он стоял посреди её вещей и не двигался.       Здесь всё было ею.       Не в человеческом смысле – не просто вещи, запах, привычки. Её дар буквально жил здесь. Маленькие иллюзии выполняли программы. Медузки летали. Герцог сидел на подоконнике, смотрел в темноту и молчал. На стене чуть светился маленький золотой ирис. У стола стояла её смешная фигурка-Ириска с крылышками, забытая после игры.       Замок был полон ею.       А её не было.       Кайус подошёл к кровати.       На подушке лежала маленькая бумажная карточка.       «Солнечный театл Кая».       Она, видимо, оставила её здесь. Может быть, смеялась. Может быть, хотела потом показать ему снова. Может быть, просто забыла, потому что для Ирис забытые вещи всегда становились частью комнаты, а не беспорядком.       Кайус взял карточку.       Второй рукой он всё ещё держал шпильку.       Две маленькие человеческие вещи.       И вся его вечность между ними.       Дверь открылась без стука.       Аро.       Кайус не повернулся.       — Убирайся.       — Нет, caro.       — Убирайся.       Аро вошёл.       Тихо.       Без Ренаты.       Это само по себе было знаком.       — Я не буду говорить тебе, что мы найдём её, — сказал Аро. — Ты это знаешь.       Кайус молчал.       — Я не буду говорить, что она жива. Мы не знаем.       Карточка в пальцах Кайуса пошла трещинами.       — Но я скажу, что тот, кто сделал это, ошибся.       Аро остановился рядом.       Он смотрел не на брата.       На комнату.       На медузок.       На плед, которого уже не было, потому что Челси забрала.       На крошечную Ириску с крылышками.       — Он думал, что ударил по нам через неё.       Кайус медленно поднял глаза.       Аро улыбнулся.       Наконец.       Но это была не придворная улыбка.       Не сладкая.       Не красивая.       Мёртвая.       — Он не понял, что сделал нас единым существом с одной целью.       Кайус посмотрел на него.       — Я найду её.       — Мы найдём её.       — Если она…       — Не произноси.       Кайус встал перед ним почти вплотную.       — Если она умерла, Аро…       — Не произноси, — повторил Аро, и теперь в его голосе тоже была трещина.       Потому что для Аро это была не только Ирис.       Это снова была Дидим.       Не та же боль – нет.       Но тот же почерк мира: свет, вырванный у Вольтури теми, кто решил, что понимает их слабость.       Аро посмотрел в глаза брату.       — Если она умерла, брат, мы всё равно сначала найдём каждого, кто знал. Каждого, кто нёс. Каждого, кто молчал. Каждого, кто подумал, что это возможно. А потом ты решишь, сколько мира останется.       Кайус молчал.       В комнате тихо пели медузки.       Герцог на подоконнике вдруг повернул голову к ним.       И сказал басом:       — Ирис не любит, когда вы ломаете её вещи.       Кайус замер.       Аро тоже.       Герцог смотрел прямо перед собой, выполняя старую программу, заложенную неизвестно когда. Возможно, Ирис сделала это шуткой. Возможно, на случай, если Феликс снова сядет на бумажные карточки. Возможно, просто потому что ей было смешно.       Но в эту секунду её голос, её логика, её смешная забота о вещах прозвучали в комнате так ясно, что Кайус едва не уничтожил всё вокруг.       Аро медленно закрыл глаза.       — Она оставила себя везде.       Кайус смотрел на кота.       — Это не доказательство, что она жива.       — Нет.       — Тогда не говори.       — Я не говорю.       Пауза.       Потом Аро тихо, почти ласково:       — Но пока её иллюзии говорят с нами, я буду считать это оскорблением – сдаться раньше, чем замолчит последняя.       Кайус сжал карточку.       На этот раз не сломал.       — Деметрий нашёл вектор.       — Знаю.       — Решение заказчика.       — Да.       — Значит, ищем того, кто хотел держать боль Вольтури при себе.       Аро улыбнулся снова.       — Вот теперь ты звучишь как мой брат.       Кайус прошёл мимо него к двери.       — Я звучу как тот, кто ещё не начал.       Первый след закончился тупиком до рассвета.       Деметрий вернулся в малый зал совещаний с лицом, по которому Феликс сразу понял: нет.       Курьеры менялись слишком точно.       Первый – найден пеплом. Уничтожен заранее.       Второй – исчез в переходной точке, где запахи намеренно перебили химией, звериной кровью и пеплом.       Третий – в памяти случайного свидетеля существовал только как серый плащ и чужая рука.       Четвёртый – был пойман Джейн, но знал только следующую точку, уже пустую.       Пятый – вообще не знал, что несёт Ирис. Стазис сделал её для него «каменным грузом», без имени, без лица, без запаха, который его разум посмел бы признать.       — Они разрезали ответственность, — сказал Деметрий. — Никто из нижних звеньев не держал её достаточно, чтобы мой дар взял её через них.       Феликс стоял у стены.       — Но кто-то держал всю цепочку.       — Да.       Аро сидел во главе стола.       Перед ним лежали обрывки памяти, списки перемещений, карты старых ходов, имена тех, кто уже кричал под Джейн и тех, кто ещё будет.       — Значит, будем искать не след, — сказал он мягко. — Будем искать архитектуру.       Кайус стоял у окна.       За окном начинался день.       Солнце над Вольтеррой поднималось, как всегда.       Нагло.       Бессмысленно.       Без неё.       — Нет, — сказал он.       Аро повернулся.       — Что нет?       — Мы не будем искать.       Кайус обернулся.       В его руке была маленькая золотая шпилька.       И бумажная карточка «Солнечный театл Кая».       — Будем разбирать мир по камню, пока он не признается, куда её спрятал.       Никто не возразил.       Даже Аро.       Потому что в эту ночь Вольтури не просто потеряли ценного члена клана.       Не только.       У них вынули солнце из стен.       И теперь весь мир должен был узнать, что бывает, когда хищники остаются в темноте и слышат, как где-то далеко всё ещё поют её медузки.