Глава 57.Дом Узнаёт Своих
19 июня 2026 г., 18:12
Обратный путь был тише, чем смерть.
Вольтури умели двигаться беззвучно. Умели. Вся их власть веками строилась в том числе на этой способности – появляться, исчезать, стирать, оставляя после себя только слухи и пепел.
Но сейчас тишина была другой.
Она была не охотничьей.
Не торжественной.
Не победной.
В машине Ирис лежала у Кайуса на руках, укрытая тёмным плащом Челси. Руки, снова приложенные к суставам и запаянные ядом, лежали неподвижно поверх ткани. На швах ещё тянулись тонкие белёсые линии, но мрамор уже срастался. Тело делало то, что умело тело вампира: восстанавливалось, собиралось, закрывало трещины, удерживало жизнь.
Но сама Ирис не возвращалась.
Глаза у неё были открыты.
Алые.
Не золотые, не янтарные, не тёмные от голода – алые, рубиновые, чужие на её маленьком лице. В них стоял цвет человеческой крови, которую она выпила досуха, не понимая, не выбирая, не возвращаясь разумом. Тело взяло жизнь, потому что иначе не могло. Разум же всё ещё был где-то далеко.
Не в клетке.
Не рядом с Каем.
Не в машине.
В окнах.
В тех старых окошках, где всё ещё было светло.
Кайус держал её так, будто если ослабит руки хоть на долю секунды, мир снова найдёт щель и украдёт её. Его пальцы лежали у неё на спине, на талии, на затылке – не сжимали до боли, не мешали регенерации, но очерчивали границы: здесь. Моя. Больше нет.
Феликс сидел напротив.
Он смотрел на Ирис.
Не отрываясь.
Не мигая.
Если бы кто-то чужой посмел смотреть так долго, Кайус вырвал бы ему глаза. Но Феликс смотрел не как чужой. Он смотрел как стена, которая однажды не оказалась на месте и теперь собиралась провести остаток вечности, доказывая камню, что это больше не повторится.
Деметрий сидел рядом с ним, чуть повернув голову к окну.
Он не пытался «почувствовать» Ирис.
Не мог.
Никогда не мог.
Щит оставался щитом, даже когда она лежала в двух шагах от него, с алыми глазами и отсутствующим взглядом. Он мог читать маршруты вокруг неё, чужие решения, следы тех, кто нёс, запахи тех, кто касался, линии побега, ошибки врага – но не её саму.
И сейчас это было почти невыносимо.
Потому что все смотрели на Ирис и видели тело.
А он даже даром не мог ухватиться за то место, где она была.
Только за мир вокруг пустоты.
Челси сидела ближе к двери, руки сжаты на коленях так крепко, что тонкая ткань перчаток давно нитями. Она не смотрела постоянно – не могла. Каждые несколько секунд отводила взгляд, будто давала себе приказ: не развалиться, не забрать у Кая, не начать поправлять волосы Ирис прямо сейчас, не прижать её к себе так сильно, что даже вампирский мрамор треснет.
Афтон сидел рядом с Челси.
Тихий.
Но вся его тихость сегодня была не мягкостью, а ножнами для ножа.
Джейн и Алек ехали в другой машине с пленником.
Живым.
Пока.
Это «пока» ехало вместе с ними, как отдельный пассажир.
Когда они пересели в самолёт, Ирис всё ещё не моргала осознанно.
Её тело реагировало.
Едва.
Если Кайус менял положение, голова чуть следовала за движением, потому что мышцы, связки, камень, яд – всё снова училось быть цельным. Когда Челси осторожно убрала с её лица спутанную рыжую прядь, ресницы дрогнули от касания.
Но взгляд не фокусировался.
— Она всё ещё там, — сказала Челси тихо.
Феликс поднял глаза.
— Где?
— В своих окнах. Она смотрит туда.
Деметрий молчал.
Афтон ответил вместо него:
— Тогда везём её к тому, что она всё это время видела.
Кайус не сказал ничего.
Только прижал Ирис ближе.
***
За иллюминатором ночь сменилась серым предрассветным светом, потом снова густым облачным сумраком. Самолёт резал расстояние так быстро, как позволяли человеческие технологии, и всё равно Кайусу казалось – медленно. Медленно. Непростительно медленно. Каждая минута пути была ещё одной минутой, в которой Ирис лежала на его руках и не знала, что она на руках. Не слышала его. Не называла его Каем. Не хмурилась на Феликса. Не тянулась к Челси. Не говорила Деметрию «Деметли, ты опять очень страшно молчишь». Не смеялась. Живая – и всё ещё недоступная. Это было хуже смерти в одном смысле и лучше смерти во всех остальных. Кайус не позволял себе думать дальше.***
Вольтерра встретила их закрытыми воротами и такой тишиной, что даже люди в городе – если бы кто-то из них оказался достаточно чутким – почувствовали бы: древний замок над ними не просто ждёт. Он сдерживает дыхание. Аро стоял в нижнем зале, когда они вошли. Рядом – Рената. Чуть в стороне – Маркус. Позади – часть гвардии, Хайди, Корин, несколько старших вампиров. Никто не говорил. Никто не сделал ни шага вперёд без разрешения. Первым в зал вошёл Кайус. С Ирис на руках. И Вольтерра увидела своё солнце. Алые глаза. Тёмный плащ. Тонкие швы на запястьях. Стеклянный взгляд, проходящий мимо всех. Аро на мгновение перестал быть Аро. Это длилось меньше секунды. Но Маркус увидел. Кайус увидел. Челси увидела. Лицо Аро не исказилось. Не стало человечески скорбным. Он не закричал, не шагнул, не протянул руки. Просто во взгляде вспыхнуло такое древнее, почти братское горе, будто история вдруг сделала круг и снова положила перед ним свет, который у него пытались отнять. — Cara mia, — произнёс он едва слышно. Ирис не повернула головы. Рената сжала пальцы. Маркус смотрел на неё так, будто перед ним была не только Ирис, но и ответ на три месяца стука по раме. — Она видит? — спросил он. Кайус ответил: — Не нас. Челси, стоявшая сбоку, сказала: — Безопасность. Она всё ещё смотрит туда, где безопасно. Аро медленно перевёл взгляд на Кайуса. — Тогда несите её домой. Они пошли не в тронный зал. Не в лечебную комнату. Не в покои Кайуса. Сначала – в коридор Ирис. Тот самый, где на стенах жили её маленькие знаки: звезда над дверью, тонкий золотой ирис у поворота, смешной строгий кот на книжной полке, пчела в короне на раме, которую Феликс когда-то назвал «боевой». Иллюзии работали. Все. Крошечная пчела кружила над цветком и пахла мёдом, пыльцой и чем-то солнечным, что Ирис сама придумала и назвала «запахом Вольтеллы, если бы она была доблой». На дальней стене рыжий дракон с лицом Феликса всё ещё охранял карамельные конфеты. У двери комнаты висела маленькая луна, которую Ирис однажды оставила «чтобы колидол не скучал ночью». Всё жило. Всё ждало. Кайус шёл медленно. Непростительно медленно для себя, но осторожно для неё. Ирис лежала у него на руках неподвижно. Глаза открыты. Мимо. Пока. В коридоре стояли те, кому разрешили присутствовать: Аро, Маркус, Челси, Афтон, Феликс, Деметрий. Остальные остались дальше, за границей, которую Рената и гвардия теперь держали так, будто весь замок стал клеткой наоборот – не чтобы удержать Ирис, а чтобы мир больше никогда не смог до неё добраться. У самой двери комнаты медузки почувствовали хозяйку первыми. Иллюзорные существа, оставленные под потолком, выплыли в коридор. Одна. Вторая. Третья. Полупрозрачные, мягко светящиеся, с длинными нитями света, они медленно окружили Кайуса и Ирис. Запахи поплыли вокруг: мармелад, гроза, мокрая луна, старая бумага, цветочный сахар, пыльный театр. Феликс резко отвернулся. Потому что одна из медузок – та, самая маленькая, которая всегда путалась в траектории, – подлетела к Ирис и легонько коснулась светящимся краем её щеки. Не материально. Но красиво. Ирис не отреагировала. Челси издала тихий, почти сломанный звук. — Дорогая… Кайус остановился посреди коридора. — Ирис. Её глаза не дрогнули. Маркус сделал шаг к одной из картин на стене – маленькому морскому пейзажу, который Ирис когда-то оставила здесь просто потому, что «в этом колидоре мало воды». На картине волны шли к берегу. Небо было лиловым. Фигурка на берегу стояла спиной. Как на его большой картине. Но вдруг маленькая фигурка повернула голову. Не полностью. Чуть-чуть. Маркус замер. Аро тоже это увидел. Деметрий, стоящий у стены, резко поднял взгляд – не чувствуя Ирис, но видя, как меняется мир вокруг неё. Феликс прошептал: — Пиккола? Ирис на руках Кайуса всё ещё смотрела мимо. А в картине маленькая девичья фигурка уже смотрела прямо из полотна. На коридор. На Кайуса. На тело Ирис у него на руках. И вот тогда стекло треснуло. Сначала – пальцы. Не движение руки. Не сознательное. Просто пальцы Ирис на плаще едва заметно согнулись. Кайус почувствовал это мгновенно. Всё его тело стало неподвижным. — Ирис. Медузки замерли в воздухе. Пчела перестала кружить. Даже Герцог, появившийся на пороге комнаты, впервые не сказал ничего. Ирис вдохнула. Резко. Бесполезно. По-человечески. Так, будто до этого три месяца она была под водой, а теперь её выдернули на воздух. Её зрачки дрогнули. Взгляд, до этого стеклянный, уходящий сквозь всех, вдруг остановился. Не на Кайусе. Сначала – на потолке. На медузках. На светящейся маленькой луне у двери. Потом – на стене. На картине, где её собственная миниатюрная фигурка смотрела на неё изнутри. Ирис замерла. Она увидела себя. Не через чужие глаза. Через свои. Через дом. Лежащую на руках Кая. Укрытую плащом Челси. С алыми глазами. В окружении своих. Коридор, медузки, пчела, дракон, кот, луна, запахи, лица – всё одновременно сложилось в одну невозможную правду. Она не в клетке. Она дома. Губы Ирис шевельнулись. Звука не было. Потом она снова вдохнула и очень тихо, ломко, прошептала: — Кай? Кайус закрыл глаза. На одно мгновение. Только одно. Потом открыл. — Здесь. Ирис моргнула. Один раз. Второй. Как будто проверяла, будет ли мир меняться, исчезать, проваливаться обратно в камень. Не провалился. Она лежала на его руках. Феликс стоял рядом, огромный, с лицом, которое попытался бы спрятать, если бы мог. Деметрий – у стены, слишком тихий, слишком напряжённый. Челси – с рукой у губ, прекрасная и страшная, но сейчас почти разбитая от облегчения. Афтон – рядом с ней, взгляд мягкий и тёмный. Аро – дальше, без своей обычной улыбки, с глазами древнего вампира, которому вернули не добычу, а свет в дом. Маркус – у картины, неподвижный, и в его лице было столько тихого, что Ирис едва не потянулась к нему тоже. Она попыталась поднять руку. Рука послушалась. Не сразу. Тяжело. Но послушалась. Ирис замерла. Посмотрела на неё. На свои пальцы. На запястье, где тонкая белая линия шва всё ещё тянулась по мрамору. Потом на вторую руку. Пальцы дрогнули. Она долго смотрела на них. Не ужасаясь. Не вскрикивая. Просто узнавая. Феликс не выдержал: — Они на месте, Пиккола. Ирис перевела на него взгляд. Медленно. Как будто голос пришёл издалека, но был знакомым. — Феликс… Он улыбнулся. Очень плохо. Очень криво. — Да, маленькая. Я здесь. Она моргнула. — Деметли? Деметрий сделал шаг ближе. — Здесь. Она посмотрела на Челси. — Челси? Челси уже была рядом. — Здесь, моё солнце. Ирис, кажется, хотела улыбнуться. Не получилось сразу. Потом получилось. Маленько. Слабо. Но это была она. Та самая. И именно это чуть не добило всех. Кайус сел на ближайшую скамью, не выпуская её, чтобы она не пыталась стоять раньше времени. Хотя тело уже было сильнее, хотя кровь работала, хотя регенерация шла быстро, сейчас никто в замке не позволил бы Ирис сделать даже лишний шаг самостоятельно. Она не спорила. Смотрела вокруг. Коридор. Картины. Медузки. Пчела. Дракон. Дверь своей комнаты. — Я дома, — прошептала она. Челси опустилась перед ней на колени. — Дома. Ирис посмотрела на Кайуса. И только теперь, увидев его близко, по-настоящему, вернувшись глазами в тело, она заметила. Не кровь на его одежде. Не каменную пыль. Не то, как его руки держат её так, будто он никогда больше не выпустит. Глаза. Свои. Она увидела их отражение в тёмном зеркале на стене. Сначала не поняла. Повернула голову чуть сильнее. В зеркале была маленькая рыжая вампирша на руках у Кайуса. Бледная, укрытая плащом, с тонкими линиями на запястьях. И глаза. Алые. Рубиновые. Не янтарь. Не золото. Не она. Ирис замерла. Тишина стала громче. Феликс напрягся так, будто готов был физически закрыть зеркало собой. Челси медленно поднялась. Аро чуть склонил голову. Кайус не отвёл взгляда. Ирис смотрела на отражение долго. Потом очень медленно перевела взгляд на Кая. Ни обвинения. Ни ужаса. Ни укора. Только понимание. Слишком мягкое для того, что произошло. — Человеческая? — спросила она тихо. Голос был хриплым, но уже её. Картавый, ломкий, живой. Кайус ответил сразу: — Да. Ирис опустила взгляд на свои руки. Потом снова на него. — Ты плинёс? — Да. — Сам? — Да. Челси закрыла глаза. Феликс смотрел в пол. Деметрий – на стену. Никто не вмешивался. Ирис долго молчала. Потом подняла руку – ту самую, недавно сросшуюся, с тонким швом – и очень осторожно коснулась лица Кайуса. Он замер так, будто это касание было не нежностью, а приговором. — Благодалю, — сказала она. Кайус смотрел на неё. — Не благодари меня за это. — Благодалю, — повторила она упрямо. — За беспокойство. За то, что нашёл. За то, что плинёс домой. За то, что… — она запнулась, глядя в зеркало, — что тело смогло сластись. — Срастись, — машинально поправил Деметрий. Ирис повернула к нему голову. И вдруг, совсем тихо, почти с прежней смешинкой: — Я так и сказала. Деметрий закрыл глаза. Феликс издал звук между смехом и рыком. Челси резко прикрыла рот рукой. Потому что это была Ирис. Не целая только телом. Возвращающаяся. Настоящая. Ирис снова посмотрела на Кая. — Но мой выбол… Она запнулась. Слово вышло с её обычным изломом, и, кажется, именно поэтому стало ещё сильнее. Она собралась и произнесла медленнее: — Мой выбор не меняется. Кайус застыл. Ирис держала его взгляд. — Я понимаю, почему ты это сделал. Я не злюсь. Я не буду лугаться. И не буду… — она чуть поморщилась, подбирая слово, — делать вид, что это было плосто. Но мой выбол не меняется, Кай. Я всё лавно буду питаться животными. Тишина. Потом Кайус практически зарычал. Низко. Глухо. Не на неё. На невозможность. На её мягкость. На её упрямство. На то, что после трёх месяцев камня, после голода, после человеческой крови, которую он сам поднёс к её губам, она всё равно вернулась той же Ирис, которая до обращения не могла пить молоко из-за чужой эксплуатации и в первый день вампирской жизни не убила человека. — Невозможная девчонка. Ирис моргнула. Потом, невероятно, улыбнулась чуть шире. — Твоя невозможная девчонка. Феликс резко отвернулся к стене. — Я сейчас выйду. Челси почти засмеялась сквозь невозможность. Аро закрыл глаза на секунду и прошептал: — Ah, cara… Маркус смотрел на Ирис так, будто она действительно только что вернулась не из подземелья, а из-за края мира. Кайус наклонился к ней ближе. — Ты лежала без рук в каменной клетке три месяца. — Я знаю. — Ты не охотилась три месяца. — Я знаю. — Тебе нужна была кровь. — Я знаю, Кай. — И ты всё равно говоришь мне это сейчас? Она кивнула. — Да. — Почему? Ирис посмотрела на свои алые глаза в зеркале. Потом на него. — Потому что если не скажу сейчас, ты будешь думать, что выбол изменился. А он не изменился. Я не хочу, чтобы ты надеялся на это зря. Кайус смотрел на неё так, будто хотел одновременно прижать к себе и встряхнуть весь мир до пепла. — Ты едва вернулась в тело. — Зато уже дома. — Ирис. — Кай. Она снова коснулась его лица. — Я не ушла. Я здесь. И я всё ещё я. Вот это, кажется, ударило сильнее всего. Не «я в порядке». Не «всё хорошо». Не ложь. Она сказала другое. Я всё ещё я. И в этой фразе было то, что Вольтури не могли бы купить, выбить, приказать или защитить силой. Ирис не стала жёстче. Не стала чужой. Не стала кровавой маленькой версией того, что Кайус мог бы счесть безопаснее. Она вернулась с алыми глазами, с запаянными руками, из трёх месяцев камня – и первым же ясным выбором снова поставила милосердие там, где Кайус поставил бы необходимость. Невозможная. Невыносимая. Его. Кайус прижал её к себе. Слишком крепко. Но не больно. Ирис тут же уткнулась носом ему в шею – сама, тактильно, привычно, по-домашнему, как будто весь замок не стоял вокруг них, едва удерживаясь от того, чтобы сомкнуться ещё ближе. — Я скучала, — прошептала она. У Феликса треснуло что-то в груди. Не физически. Хуже. Челси сделала шаг и положила ладонь Ирис на волосы. — Мы тоже, моё солнце. Ирис чуть повернула голову, не отрываясь от Кая. — Я видела. Немного. Челси, ты поменяла ленту. Челси застыла. — Ты видела? — Угу. Та теплее. Плавильно выбрала. Челси закрыла глаза и наклонилась, прижимаясь губами к её макушке. — Моё чудо. Ирис мягко улыбнулась. — Феликс ругался с Гелцогом. Феликс резко повернулся. — Ты видела? — Немного. Гелцог был плав. — Он не был прав! С подоконника комнаты, куда они ещё даже не вошли, раздался знакомый бас: — Банк всегда прав. Ирис вздрогнула. Потом вдруг засмеялась. Тихо. Хрипло. Слабо. Но засмеялась. Феликс закрыл лицо рукой. — Вот теперь я точно выйду. Деметрий, тихий, почти осторожный, спросил: — А меня? Ирис повернулась к нему. — Ты всё влемя искал. Я видела калты. Не всё, мутно, но видела. Ты не виноват, Деметли. Он стал совершенно неподвижным. — Ирис… — Не виноват, — повторила она упрямо. — Я же щит. Ты меня и ланьше не чувствовал. Они плосто сделали всё очень… — она нахмурилась, — плотивно умно. Деметрий опустил взгляд. Феликс подошёл к нему и очень коротко, почти незаметно, коснулся его плеча. Ирис заметила. Улыбнулась. Аро сделал шаг ближе. — А меня, tesoro? Она посмотрела на него. — Вы стояли у калты и улыбались так, что мне хотелось сказать вам не пугать бумагу, сеньол Ало. Аро рассмеялся. Один короткий звук. Почти настоящий. — Carta была действительно напугана. — Бумага не виновата. — Конечно, cara. Маркус молчал. Ирис повернулась к нему сама. — Сеньол Маркус. Он посмотрел на неё. — Я слышала, — сказала она тихо. — Не всегда. Не полностью. Но слышала, как вы звали. Я не могла ответить. Маркус не двинулся. Только взгляд стал глубже. — Я знал. — Плавда? — Нет. Но ждал так, будто знал. Ирис смотрела на него. Потом протянула руку. Неловко – потому что всё ещё лежала на руках Кая, потому что руки только что срослись, потому что Кайус явно не собирался отпускать её ни на сантиметр. Маркус подошёл сам. И взял её пальцы. Очень осторожно. Так, будто тонкая белая линия на плечах была не швом, а границей, которую нельзя тревожить. — Добро пожаловать домой, Ирис. Она улыбнулась ему. — Спасибо. Кайус терпел ровно три секунды. Потом снова притянул её руку к себе. Маркус почти улыбнулся. — Всё ещё Кайус. — Да, — сказала Ирис с мягким смешком. — Очень Кай. Кайус бросил на неё взгляд. Она тут же невинно добавила: — Господин Кайус. Феликс закашлялся. Челси тихо сказала: — Дорогая, ты только вернулась. Не испытывай его сразу. Ирис спрятала улыбку у Кая на груди. — Плости. Кайус зарычал ей в волосы: — Невозможная. — Я уже слышала. — Услышишь ещё. — Холошо. В комнату её всё-таки внесли. Не позволили идти. Ирис не спорила, потому что, как она сама тихо сказала, «пол пока немного плывёт, а я не хочу, чтобы Феликс умер от ужаса, если я споткнусь». Феликс сказал: — Я бы не умер. — Ты бы очень гломко не умер. — Да. Комната встретила её медузками, подушками, пледом, карточками, запахами, Герцогом, пчелой, крошечной Ириской с крылышками и всем тем, что Челси три месяца поддерживала в идеальном порядке, потому что верила: если Ирис смотрит, она должна видеть, что её ждут. Ирис увидела. По-настоящему. Не через мутное окно. Своими глазами. Алые глаза медленно прошлись по комнате, и в них впервые появился не только цвет крови, но и узнавание. — Ты поменяла ленту, — сказала она Челси снова. — Да. — И подушки. — Феликс сбил. — Конечно. Феликс буркнул: — Неправда. Деметрий сухо: — Правда. Афтон подал Челси тот самый плед. Челси накрыла Ирис, когда Кайус сел с ней на диван, всё ещё не выпуская. Не на кровать. Не на кресло. На диван, где Челси могла сесть рядом, где Феликс мог опуститься на ковёр, где Деметрий мог стоять у двери, где Афтон мог держать руку жены, где Аро и Маркус могли оставаться достаточно близко и достаточно далеко. Ирис устроилась на Кае почти автоматически. Как раньше. Щекой к его груди. Пальцы – за край его одежды. Это движение было таким привычным, что Кайус на секунду перестал выглядеть каменным. Всего на секунду. Ирис заметила. Конечно. — Я же сказала, — прошептала она. — Я здесь. Он наклонился к её виску. — Ты будешь повторять это часто. — Холошо. — Каждый раз, когда я скажу. — Холошо. — И не будешь уходить одна. — Кай… — Не будешь. Она вздохнула. — Мы потом обсудим? — Нет. — Тогда я потом буду спорить. — Будешь. — А ты будешь злиться. — Буду. — А Феликс будет стоять в двери. — Будет, — сказал Феликс с пола. — А Деметли будет делать вид, что это логистика. — Это и будет логистика, — сказал Деметрий. — А Челси будет плести мне косу и говорить, что я невозможная. Челси улыбнулась сквозь боль. — Уже говорю. — А сеньол Ало будет улыбаться и говорить что-то по-итальянски. Аро мягко произнёс: — Bentornata, mia cara. — Что значит? — С возвращением. Ирис закрыла глаза. Не от усталости. От дома. — Мне нлавится. Маркус тихо сказал: — Тогда это останется. Ирис улыбнулась. Маленькая медузка опустилась ниже и зависла над её плечом, пахнущая мокрой луной и мармеладом. Герцог на подоконнике басом произнёс: — Возвращение хозяйки зафиксировано. Комната требует компенсации за длительное отсутствие. Ирис открыла глаза. — Наглая калтина кота. — Я не картина. — Иллюзия. — Тем более имею права. Она тихо рассмеялась. И этот смех прошёл по комнате так, как первый свет проходит по камню после долгой ночи. Все услышали. Все запомнили. Кайус прижал её ближе. Алые глаза Ирис ещё долго будут напоминать им всем. Швы на руках будут исчезать, но никто из присутствующих никогда не забудет, где они были. Заказчик был жив и уже ехал в Вольтерру, где его ждало не правосудие, а история боли, рассказанная в обратную сторону. Протоколы безопасности будут переписаны. Замок станет параноиком. Кайус станет хуже. Квартет – тоже. Вся Вольтерра теперь будет держать своё солнце так, что самому миру придётся просить разрешения подойти. Но Ирис… Ирис лежала на груди Кая, гладила пальцем ткань его одежды, смотрела на своих, на комнату, на медузок, на маленькую Ириску с крылышками, и, несмотря на алые глаза, несмотря на человеческую кровь, несмотря на три месяца камня, оставалась собой. Нежной. Липкой. Солнечной. Упрямой до невозможности. — Кай? — Что? — А мой Солнечный театл цел? Он посмотрел на неё. Долго. Потом почти беззвучно, почти с рыком: — Невозможная девчонка. Ирис улыбнулась. — Значит, цел. Феликс тихо рассмеялся первым. Потом Челси. Потом Аро. Даже Маркус – почти. А Вольтерра за закрытыми дверями наконец услышала то, чего ждала три месяца: её солнце вернулось.
