Ирис.Солнце Вольтерры

      Маркус постучал по раме вечером.       Один раз.       Тихо.       Не потому, что боялся нарушить покой картины. Скорее потому, что за последние три месяца этот жест стал почти ритуалом – настолько осторожным, что в нём было больше просьбы, чем звука.       Костяшки пальцев коснулись золочёного края.       Лунное море на полотне продолжало двигаться.       Волны перекатывались мягко, серебряно, почти беззвучно. Маленькие корабли вдалеке покачивались на воде. Над Везувием тянулся тонкий дым. На берегу гуляли крошечные человечки, не знающие, что существуют в подарке девочки, которую Вольтури три месяца искали по всему миру.       И там, в воде по колено, спиной к зрителю, стояла маленькая фигурка Ирис.       Раньше она не поворачивалась.       Сколько бы Маркус ни стучал.       Сколько бы ни звал.       Он делал это всё равно.       Каждый вечер. Иногда днём. Иногда среди разговора, когда внезапно вставал и уходил к картине, потому что больше не мог сидеть там, где Ирис не было.       Сегодня он постучал и сказал:       — Ирис.       Море качнулось.       Луна на полотне чуть ярче легла на воду.       Девичья фигурка замерла.       А потом повернулась.       Маркус не двинулся.       Мёртвое сердце не могло остановиться второй раз, но, наверное, если бы могло – в этот момент оно бы именно это и сделало.       Маленькая Ирис на картине посмотрела прямо на него.       Потом подняла руку.       И помахала.       Совсем чуть-чуть.       Неловко.       Почти виновато.       — Доблый вечел, сеньол Малкус.       Голос прозвучал из картины.       Настоящий.       Картавый.       Живой.       Маркус закрыл глаза на одну долгую секунду.       За три месяца он слишком часто слышал только море.       Теперь море наконец ответило её голосом.       Когда он снова открыл глаза, девочка на полотне уже шла к раме. Вода расходилась вокруг её коленей серебряными кругами, платье не намокало – иллюзия не обязана была подчиняться таким скучным вещам, как ткань и влага. Она подошла к самому краю, положила ладони на внутреннюю сторону рамы и, как делала раньше, просто вышла из картины.       Полная иллюзия Ирис оказалась перед ним.       Рыжая. Маленькая. В светлом платье. С алыми глазами – она не стала их менять, хотя могла бы. И почему-то от этого Маркусу стало особенно больно и особенно спокойно одновременно.       Она не прятала то, что произошло.       Но и не позволяла этому стать всем, чем она была.       Ирис стояла перед ним, чуть смущённая, очень живая в своей невозможной иллюзорности, и смотрела снизу вверх.       — Я плишла, — сказала она тихо. — То есть… отозвалась. Как обещала.       Маркус смотрел на неё долго.       — Я вижу.       Она смутилась сильнее.       — Плостите, что так долго не могла.       — Не извиняйся.       — Но я обещала.       — Ты не нарушила обещание.       Ирис сжала пальцы перед собой.       — Я слышала вас.       Маркус замер.       Она подняла глаза.       — Каждый лаз, когда вы стучали по ламе и звали меня. Не всегда чётко. Иногда как челез воду. Иногда только кусочками. Но я слышала. И видела. Я так сталалась ответить, сеньол Малкус. Плавда. Я пыталась повелнуться в калтине, выйти, сказать хоть что-нибудь. Но не могла. Там, где я была… — она запнулась, не углубляясь. — Там мои новые иллюзии не лаботали. И старые… как будто были за толстым стеклом.       Маркус не перебивал.       В этом он всегда был почти безупречен: умел молчать так, что молчание становилось местом, где можно договорить.       Ирис сделала маленький шаг ближе.       — Но когда вы говолили… было очень тепло.       Его лицо почти не изменилось.       Но глаза – да.       — Тепло?       Она кивнула.       — Да. Там было всё очень… каменное. Тихое. А когда я смотлела сюда, и вы звали меня, это было как будто… — она нахмурилась, подбирая слово. — Как будто кто-то делжал дверь отклытой. Не мог вытащить, но всё лавно не заклывал. Вы говолили как бы со мной. Не с калтиной. Не с пустым местом. Со мной.       Маркус медленно опустил взгляд на море за её спиной.       — Я говорил с тобой.       Ирис улыбнулась.       Не широко.       Мягко.       — Я знаю. Поэтому спасибо.       — За что?       — За то, что ждали так, будто я слышу.       Маркус молчал.       Ирис чуть качнулась на месте, как всегда, когда ей хотелось приблизиться, но она всё ещё оставляла ему право на дистанцию.       — Можно?       Он посмотрел на неё.       — Да.       Она подошла и обняла его.       Иллюзия не была материальной.       Они оба это знали.       Её руки прошли бы сквозь него. Это не было настоящим прикосновением. Не как живая Ирис, не как её маленькие холодные ладони, не как её привычка липнуть к своим.       Но Маркус всё равно закрыл глаза.       Потому что смысл иногда был материальнее материи.       Ирис прижалась к нему иллюзорно, осторожно, не давя, не вторгаясь.       — Я очень хотела вас обнять, — прошептала она. — Тогда. Но не могла.       Маркус поднял руку.       Остановил её на мгновение в воздухе.       Потом всё же положил ладонь ей на волосы.       Мягкое.       Почти настоящее касание.       — Теперь можешь.       Ирис тихо выдохнула и уткнулась лбом ему в грудь.       — Вы не злитесь, что я не отвечала?       — Нет.       — Даже чуть-чуть?       — На тебя – нет.       Она чуть отстранилась, посмотрела на него снизу вверх.       — А на кого?       Маркус ответил не сразу.       Потом сказал:       — На мир.       Ирис замерла.       А потом почему-то улыбнулась – грустно, но с пониманием.       — Вы все на него очень злитесь.       — Да.       — Кай особенно.       — Кайус всегда был талантлив в этом.       Она хихикнула.       Тихо.       И Маркус впервые после её исчезновения услышал этот смех не в памяти и не в чужом рассказе.       — Да. Он сейчас стал как… как очень глозовая туча с зубами. И Феликс тоже. И Деметли. И Челси. И даже сеньол Ало улыбается так, что бумага должна плосить площения.       Маркус почти улыбнулся.       — Ты говорила ему это?       — Нет. Пока. Но обязательно скажу. Бумагу надо защищать.       — Она будет благодарна.       Ирис просияла.       — Вот! Вы понимаете.       — Иногда.       Она чуть сильнее улыбнулась.       А потом стала серьёзнее.       — Сеньол Малкус?       — Да.       — Мне очень жаль, что вы… опять ждали у калтины и не получали ответа.       Он посмотрел на неё.       Очень долго.       — Не сравнивай.       Ирис замерла.       — Я не хотела…       — Я знаю.       Его голос не стал резким. Просто глубже.       — То, что было с Дидим, и то, что было с тобой, не одно и то же.       Она опустила глаза.       — Да.       — Но когда картина молчала, я помнил.       Ирис подняла взгляд.       Маркус смотрел не на неё теперь, а куда-то сквозь лунное море – не уходя совсем, но касаясь того места в себе, куда обычно никого не пускал.       — Потеря не повторяется одинаково. Она находит старую трещину и давит туда. Три месяца я звал тебя и знал, что, возможно, снова говорю с тем, кто не ответит никогда.       Ирис перестала улыбаться.       — Но вы всё лавно звали.       — Да.       — Почему?       Маркус посмотрел на неё.       — Потому что однажды я не смог позвать достаточно долго.       Тишина в покоях стала глубже.       Ирис не спросила сразу.       Не бросилась утешать.       Не сказала «это не ваша вина» – хотя, возможно, хотела. Но за два года рядом с Вольтури она научилась: древняя боль не всегда просит слов. Иногда ей нужно, чтобы рядом просто не испугались её формы.       Маркус сам продолжил:       — После Дидим были дни, в которые я не слышал ничего. Ни Аро, ни Кайуса, ни замка. Я не хотел быть там, где её не было. И со временем остальные привыкли, что я молчу. Я тоже привык.       Он провёл взглядом по картине.       — Но ты оставила мне раму, в которую можно было постучать.       Ирис очень тихо сказала:       — И вы стучали.       — Да.       — Каждый день.       — Да.       Она сжала пальцы.       — Это было очень важно. Я не могла ответить, но каждый лаз, когда слышала… я понимала, что дома кто-то всё лавно говолит со мной. Не с моей памятью. Не с вещами. Со мной. И я… — она запнулась, голос на секунду сбился сильнее обычного. — Я чуть-чуть лучше делжалась.       Маркус закрыл глаза.       Открыл.       — Тогда я рад.       — Вы не выглядите ладостно.       — Это мой радостный вид.       Ирис моргнула.       Потом вдруг звонко хихикнула.       — Ой. Да. Простите. Очень заметно.       Уголок его губ поднялся.       Чуть-чуть.       Но Ирис увидела мгновенно и засияла так ярко, что лунное море за ней стало теплее.       — Вы улыбнулись.       — Возможно.       — Точно.       — Возможно.       — Я запомню.       — Ты всё запоминаешь?       — Важное – да.       Маркус посмотрел на неё и тихо сказал:       — Как вампир.       Она улыбнулась шире.       — Я сталаюсь.       Они сели у картины.       Маркус – в кресло рядом с рамой.       Ирис – прямо на подоконник, как раньше иногда делала в его покоях через иллюзию, свесив ноги. Иллюзорное платье легло мягкими складками, а алые глаза время от времени ловили лунный блеск с полотна. Она могла бы сделать их золотыми. Маркус знал.       Не сделала.       — Они постепенно изменятся, — сказала она, заметив его взгляд.       — Я знаю.       — Кай очень злится, когда я об этом спокойно говолю.       — Кайус злится на всё, что напоминает ему, что тебе пришлось пить человеческую кровь против воли.       — Но он сам дал.       — Поэтому злится ещё сильнее.       Ирис задумалась.       — На себя?       — На мир. На заказчика. На необходимость. На тебя немного, потому что ты всё равно осталась собой.       Она тихо фыркнула.       — Это очень нелогично.       — Он не любит, когда чувства требуют логики.       — Он вообще многое не любит.       — Например?       Ирис начала загибать пальцы:       — Книжки, которые лежат у меня на коленях. Феликса, когда он меня смешит слишком долго. Деметли, когда он молча считает лазлешённое количество шагов до двери. Хайди, когда она говолит, что кроссовки не могут быть класивыми. Медузок в кабинете. Моклую луну. Мою попытку назвать его «господином» в его комнате. И то, что я иногда сижу на полу.       Маркус слушал с почти серьёзным выражением.       — Значительный список.       — Я ещё не закончила.       — Продолжай.       Ирис оживилась окончательно:       — Он не любит, когда я говолю «я на минутку». Теперь особенно. Не любит, когда я хихикаю перед пелфомансом. Не любит, когда сеньол Ало называет меня tesoro слишком ласково. Не любит, когда я сплашиваю, можно ли мне сходить в соседнюю комнату без тлёх слоёв охланы.       — А это можно?       — Нет.       — Тогда вопрос действительно лишний.       Ирис возмущённо посмотрела на него.       — Сеньол Малкус!       Он почти улыбнулся снова.       — Я на стороне безопасности.       — Все на стороне безопасности.       — После трёх месяцев – да.       Она вздохнула.       Но без тяжести.       Скорее как человек, которому предстоит долгий, почти забавный спор со всем замком сразу.       — Я понимаю. Правда. Но однажды мне всё лавно надо будет выходить дальше ковла.       — Вероятно.       — Вы сказали это как Деметли.       — Он разумен.       — Он будет невыносимо лад, если узнает.       — Тогда не говори ему.       Ирис засияла.       — У нас тайна?       — Маленькая.       — Как калтина.       — Как картина.       — Я так и сказала.       Маркус посмотрел на неё – и на этот раз улыбнулся чуть заметнее.       Ирис заметила.       Конечно.       Но не стала кричать от восторга, хотя очень хотела. Только аккуратно, почти торжественно сказала:       — Вторая улыбка за вечел. Я очень богата.       — Не злоупотребляй.       — Не обещаю.       Потом она рассказала ему про суд.       Не подробности – Маркус и сам там был. Но про то, как она почувствовала себя, стоя на балконе после.       — Я не хотела, чтобы он стал главным, — сказала Ирис, глядя на лунное море. — Он хотел быть чьей-то болью. Их. Моей. Вашей. Кая. Всех. А я подумала… если я буду всё влемя думать только о нём, значит, он ещё сидит где-то в углу. Мне не нлавится.       Маркус кивнул.       — Это мудро.       Ирис повернулась к нему.       — Плавда?       — Да.       — Сеньол Малкус, вы сейчас сказали это не как «ты маленькая и сказала милую глупость»?       — Нет. Как «ты сказала мудро».       Она смутилась, но не спряталась. Только улыбнулась и опустила взгляд.       — Спасибо.       — Ирис.       — Да?       — Закрыть тему – не значит запретить другим помнить.       Она стала серьёзной.       — Я знаю.       — Кайус не закроет.       — Я тоже знаю.       — Аро – тем более.       — Да.       — Феликс и Деметрий будут жить так, будто каждый коридор теперь потенциально предатель.       — Они уже.       — Челси станет мягче только снаружи.       — Она и так.       — Я буду продолжать стучать по раме.       Ирис замерла.       Потом очень медленно подняла глаза.       — Будете?       — Да.       — Но я уже отвечаю.       — Тем более.       Она смотрела на него несколько секунд.       А потом улыбнулась так тепло, что лунный берег на картине будто стал ближе.       — Тогда я буду отвечать.       — Каждый раз?       — Каждый, — сказала она твёрдо. Потом смутилась и добавила: — Ну… если Кай не будет в этот момент очень плотив.       — Он будет.       — Тогда я скажу, что сеньол Малкус ждёт.       — Это поможет?       — Не знаю. Но Кай делает очень сложное лицо, когда его левность сталкивается с уважением к вам.       Маркус почти рассмеялся.       Не совсем.       Но почти.       Ирис застыла от восторга.       — Ой.       — Что?       — Ничего. Я почти услышала смех.       — Тебе показалось.       — Нет.       — Возможно.       — Точно.       Он посмотрел в сторону моря.       — Не записывай в протокол.       — Уже.       — Ирис.       — Вампирская память не подчиняется приказам.       — Даже моим?       — Особенно вашим. Вы же не Кай.       — Верно.       Она наклонилась к нему, заговорщицки:       — А Каю иногда тоже не подчиняется.       — Я догадывался.       — Только не говолите.       — Маленькая тайна?       — Очень маленькая. Как пчела.       — С короной?       — Конечно.       Когда Ирис поднялась с подоконника, Маркус тоже встал.       На полотне за её спиной море шумело мягко, почти благодарно. Маленькая фигурка в воде теперь стояла не спиной – она смотрела к раме, будто тоже ждала следующего стука.       Ирис заметила.       Улыбнулась.       — Я оставлю её так.       — Повернувшейся?       — Да. Чтобы даже если я не слазу отвечу, вы знали, что она слушает.       Маркус смотрел на картину.       Долго.       Потом сказал:       — Спасибо.       Ирис замерла.       — Мне?       — Да.       — За что?       — За дверь, которую можно открыть.       Она сглотнула.       Потом вдруг шагнула ближе и снова обняла его – так же иллюзорно, но теперь смелее.       — Вы тоже мне её делжали, — прошептала она.       Маркус положил ладонь ей на голову.       — Тогда будем держать по очереди.       Ирис тихо хихикнула ему в грудь.       — Договолились.       Она отстранилась, но не сразу ушла в картину. Смотрела на него, будто хотела запомнить именно эту версию Маркуса: не погасшего, не пустого, не застрявшего за гранью старой потери, а живого настолько, чтобы шутить, благодарить и держать дверь.       — Доблой ночи, сеньол Малкус.       — Доброй ночи, Ирис.       Она шагнула назад.       Краем платья коснулась рамы.       Потом вдруг остановилась.       — А если вам станет… ну… если захочется плосто поговорить не о важном, а о ерунде, тоже стучите. Я могу рассказать, как Феликс плоиграл банку. Или почему Хайди считает человечество модной катастлофой. Или как Кай сегодня лычал на медузку.       — Медузка заслужила?       — Она пахла моклой луной в его кабинете.       — Тогда, вероятно, да.       Ирис возмущённо раскрыла рот.       — Вы все пледатели моклой луны!       Маркус всё-таки улыбнулся.       По-настоящему.       Маленько.       Тихо.       Но без «возможно».       Ирис замолчала.       Смотрела на него огромными алыми глазами, в которых вдруг стало столько света, что цвет перестал иметь значение.       — Вот, — прошептала она. — Вот так очень класиво.       Маркус не ответил.       Не нужно было.       Ирис улыбнулась ему в последний раз и шагнула обратно в картину.       Иллюзорная фигурка на лунном берегу снова стала маленькой, по колено в серебряной воде. Но теперь она стояла лицом к комнате.       К Маркусу.       К раме.       К двери, которая больше не была закрыта.       Маркус долго смотрел на неё.       Потом поднял руку и очень мягко коснулся рамы.       Не стуком.       Просто прикосновением.       — До завтра, Ирис.       С картины донеслось тихое, почти сонное:       — До завтла, сеньол Малкус.       Он замер.       Потом сел в кресло рядом с полотном.       Лунное море шумело.       В замке, далеко за стенами его покоев, Вольтерра снова собирала вокруг Ирис свои кольца защиты, злости, любви и паранойи.       А Маркус впервые за очень долгое время сидел не рядом с памятником потере.       А рядом с окном, которое отвечало.