Ирис.Солнце Вольтерры

      После возвращения Ирис её комната перестала быть комнатой.       Она стала охраняемой территорией, святыней, центром нового протокола, причиной трёх ежедневных споров и местом, куда Вольтури входили так, будто порог был не каменным, а политическим.       Феликс называл это «нормальной осторожностью».       Деметрий называл это «минимально допустимой логистикой».       Кайус называл это «недостаточным».       Ирис называла это:       — Вы все совсем уже.       Ей не верили.       Но в этот вечер в комнате было почти спокойно.       Почти – потому что за дверью, разумеется, стояли Феликс и Деметрий. Ещё двое стражей – дальше по коридору. Афтон поставил у соседней арки мягкую пустоту-ловушку, и теперь любой, кто без допуска входил в этот участок коридора, сначала терял ощущение направления, потом достоинство, а потом, вероятно, части тела.       Ирис сказала, что это «чуть-чуть чрезмелно».       Её снова не послушали.       Зато внутри комнаты было тепло.       Не физически – вампирам это не было нужно. Но Ирис умела делать тепло не температурой. Под потолком плавали медузки, сегодня пахнущие апельсиновой кожурой, старой бумагой и чем-то сливочно-карамельным. На стене мягко мерцал маленький золотой ирис. Герцог сидел на подоконнике и следил за происходящим с видом существа, которому наконец вернули его главное развлечение.       Челси сидела на полу.       И это само по себе было событием.       Челси, прекрасная, безупречная, опасная Челси, которая могла одним взглядом заставить платье почувствовать свою вину, сидела на ковре среди подушек, вытянув ноги чуть в сторону, с раскрытой книгой в руках.       Ирис лежала рядом, положив голову ей на колени.       Совершенно счастливая.       Она устроилась так естественно, будто все восемь веков Челси существовала именно для этого: чтобы однажды маленькая рыжая вампирша с алыми, постепенно светлеющими глазами улеглась на её колени, запуталась в пледе и слушала детектив.       — Продолжай, — попросила Ирис почти шёпотом. — Там сейчас будет очень умно, да?       Челси опустила взгляд на неё.       — Там почти всегда очень умно, дорогая. Это же Шерлок Холмс.       — Шеллок, — сонно поправила Ирис.       — Шерлок.       — Шеллок.       — Мы поработаем над этим.       — Нет, — Ирис довольно улыбнулась. — Пусть он будет Шеллок. Он всё лавно не услышит.       Герцог с подоконника басом заметил:       — Великий сыщик наверняка заметил бы преступление против собственного имени.       Ирис приоткрыла один глаз.       — Гелцог, если ты будешь мешать, я сделаю тебе усы как у Пула… Пуло… как у того длугого детектива.       — Пуаро, — сказала Челси.       — Да. Пулало.       — Угрозы усами запрещены, — сказал Герцог.       — Тогда молчи.       — Диктатура.       — Это моя комната.       — Именно это и говорит диктатор.       Челси чуть улыбнулась и вернулась к книге.       Читала она красиво.       Не просто вслух, не просто текст. Челси умела превращать любое слово в ткань: гладкую, тёмную, дорогую, с тонко спрятанным лезвием в шве. Холмс в её голосе становился сухим и изящным, Ватсон – тёплым и удивлённым, подозреваемые – подозрительно вежливыми.       Ирис слушала с обожанием.       Иногда она закрывала глаза.       Иногда приоткрывала, когда чувствовала, что сейчас будет важная деталь.       Иногда возмущённо шептала:       — Он опять заметил грязь на ботинках? Как? Он что, Деметли?       Челси, не прерываясь надолго, отвечала:       — В некотором смысле, да. Только меньше пугает гостей.       — Деметли тоже не всегда пугает.       За дверью послышался сухой голос:       — Я всё слышу.       Ирис просияла.       — Вот видишь? Совсем не пугает. Только подсматливает ушами.       Феликс за дверью фыркнул.       — Это называется охрана.       — Это называется быть любопытными дедушками.       Феликс сказал:       — Пиккола, если ты ещё раз назовёшь нас дедушками, я завтра устрою тренировку.       — Штлафную?       — Семейную.       — Это хуже?       — Намного.       Ирис спрятала улыбку в складку пледа.       Челси сказала, не поднимая глаз от книги:       — Феликс, не угрожай ребёнку тренировкой, пока я читаю ей детектив.       Феликс после паузы ответил:       — Да, Челси.       Ирис тихо захихикала.       — Он тебя боится.       — Разумеется, дорогая.       — Все тебя боятся?       — Умные – да.       — А Кай?       Челси перевернула страницу.       — Кайус никого не боится. Но он делает вид, что не слышит меня, когда я права.       Ирис довольно вздохнула.       — Значит, часто.       — Почти всегда.       За дверью Деметрий очень тихо сказал:       — Это записывать в протокол?       Феликс ответил:       — Только если хочешь умереть красивым.       Ирис снова хихикнула, потом затихла, когда Челси продолжила читать.       Она слушала «Союз рыжих».       Разумеется, именно эта история понравилась ей особенно.       — Подожди, — Ирис вдруг приподняла голову. — То есть они выблали мужчину из-за лыжих волос?       — Рыжих, дорогая.       — Я так и сказала. Из-за лыжих?       — Да.       Ирис медленно повернулась к Герцогу.       — Это подозлительно тематично.       Герцог важно кивнул.       — Очевидно, преступная организация имени тебя.       — Я не настолько плохая.       — Ты подменила себя тремя версиями с золотыми волосами перед правителями Вольтури.       — Это был пелфоманс.       — Преступники тоже часто начинают с искусства.       Челси закрыла книгу на палец, чтобы не потерять страницу, и посмотрела на Герцога.       — Кот, ты мешаешь воспитательному чтению.       — Я участвую в анализе текста.       — Ты участвуешь в раздражении.       — Это моя сильная сторона.       Ирис засмеялась.       Потом снова легла, уложив щёку на колени Челси. Движение было таким доверчивым, что Челси на секунду перестала смотреть на книгу.       Вот это было всё ещё новым.       Не любовь к Ирис – нет, она давно уже перестала притворяться, что это просто привязанность к ценному члену клана.       Новым было то, насколько естественно Ирис возвращалась.       Не осторожно, не сломленно, не как существо, которое теперь боится каждого звука.       Она могла стать серьёзнее на минуту, задуматься, спросить что-то странное, потом снова повернуться к свету так же легко, как цветок. Её не нужно было заново учить быть собой. Она была собой упрямо, почти вызывающе.       И именно это делало Челси одновременно счастливой и яростной.       Потому что мир посмел положить своё грязное каменное молчание на существо, которое через несколько дней после спасения лежит у неё на коленях и спорит с иллюзорным котом о рыжих преступниках.       Челси провела ладонью по её волосам.       Не пальцами – нет, слишком привычное движение, слишком много раз она делала это в последние дни, проверяя, здесь ли Ирис. Просто мягко пригладила прядь.       — Ты слушаешь?       — Угу, — Ирис закрыла глаза. — Просто когда ты читаешь, голос класивый. Можно половину не понимать и всё равно очень здолово.       — Это сомнительный комплимент.       — Очень искленный.       — Ещё хуже.       Ирис улыбнулась.       — Читай.       Челси продолжила.       За дверью Феликс и Деметрий притихли.       Они делали вид, что не слушают, конечно.       Но когда Челси озвучила очередную дедукцию Холмса, Феликс пробормотал:       — Слабовато. Деметрий бы быстрее понял.       — Потому что Холмс человек, — сухо отозвался Деметрий.       — Всё равно.       — Он работает с ограниченными чувствами.       — Значит, его надо пожалеть?       — Нет. Просто не сравнивай его со мной.       Ирис приоткрыла глаз.       — Деметли сейчас похвалил себя?       Челси улыбнулась.       — Кажется, да.       — Запомним.       За дверью послышалось:       — Не надо.       — Поздно, — сказала Ирис.       Когда глава закончилась, Ирис потянулась, как котёнок.       Медленно.       Довольно.       Алые глаза стали уже не такими яркими, в них появлялся тёплый тёмный оттенок, но до привычного золота было далеко. Челси видела это каждый раз и каждый раз ловила в себе желание запереть всех людей мира в отдельную комнату, чтобы никто больше никогда не стал необходимостью для Ирис.       Ирис заметила её взгляд.       Конечно.       Она теперь часто замечала, когда кто-то застревал глазами на алом цвете.       — Они посветлеют, — сказала она мягко.       Челси закрыла книгу.       — Я знаю.       — Ты всё лавно смотлишь так, будто хочешь поссолиться с моими глазами.       — Я хочу поссориться не с глазами.       — С тем мужчиной?       — С его пеплом тоже.       Ирис вздохнула.       — Челси.       — Я не буду просить прощения за это.       — Я и не плошу.       Челси посмотрела на неё.       Ирис лежала спокойно. Не испуганная, не напряжённая. Просто серьёзная, мягкая, чуть упрямая.       — Я знаю, что вы все злитесь, — сказала она. — И это… ну… я понимаю. Но когда вы смотлите на меня так, будто я сейчас исчезну, мне хочется плилипнуть к каждому по очереди и сказать, что я здесл.       Челси провела ладонью по её волосам уже осознанно.       — Поэтому мы и смотрим.       — Почему?       — Чтобы ты прилипала.       Ирис моргнула.       Потом рассмеялась.       — Манипуляция.       — Семейная традиция.       — У Вольтули ужасные семейные тладиции.       — И ты добровольно осталась навсегда.       — Потому что я тоже ужасная.       — Нет, дорогая. Ты наше алиби.       — От чего?       — От окончательного превращения в чудовищ.       Герцог с подоконника сказал:       — Поздно.       Ирис подняла голову.       — Гелцог!       — Я за точность формулировок.       Челси прищурилась:       — Кот, ещё одно слово – и я велю Ирис подарить тебе костюм.       Герцог замолчал.       Ирис восхищённо прошептала:       — Ты победила его модой.       — Мода – страшная сила.       — Хайди была бы голда.       — Гордa.       — Я так и сказала.       Челси отложила книгу и мягко подтянула Ирис выше, чтобы та села перед ней спиной.       — Иди сюда. Волосы пора распутать.       — Они сами виноваты.       — Разумеется. Волосы обычно сами виноваты.       Ирис послушно села на ковре между её ногами, обняв колени и чуть покачиваясь на месте. Рыжие волосы рассыпались по спине тяжёлой волной, всё ещё местами неровной после всего, что было, но Челси уже почти вернула им ухоженный вид. Почти – потому что Ирис иногда валялась в самых странных позах: на плече Кая, на ковре рядом с Феликсом, у Челси на диване, у картины Маркуса через иллюзию, где, строго говоря, физически не касалась, но всё равно умудрялась выглядеть растрёпанной.       — Голову ниже, — сказала Челси.       Ирис послушно наклонилась.       — Так?       — Да.       — Ты сегодня сделаешь одну косу или две?       — Одну. Толстую. С лентой.       — Той тёплой?       — Той тёплой.       Ирис довольно замерла.       — Она мне нлавится. Я видела её тогда. Челез окошко. Она была очень… домашняя.       Челси на секунду остановилась.       Потом продолжила расчёсывать.       Не спрашивая о клетке.       Не вытаскивая тему.       Ирис просила закрыть её – и Челси уважала это так, как Вольтури умели уважать желания своих: для неё – закрыто, для мира – нет.       — Я выбрала её, потому что ты любишь такие оттенки, — сказала она.       — Люблю.       — Знаю.       — Ты всё знаешь.       — Не всё.       — Но много.       — Достаточно, чтобы твои волосы больше не спорили с лентой.       Ирис тихо фыркнула.       Челси начала плести.       Медленно.       Не потому что не могла быстрее. Вампирские руки справились бы за секунды. Но это был не просто процесс. Это был ритуал, который за последние дни стал для них обеих чем-то большим, чем уход за волосами.       Прядь на прядь.       Тихое скольжение.       Лента между рыжим.       Медузки под потолком плавали ниже, будто тоже наблюдали.       Ирис постепенно расслаблялась.       Сначала плечи.       Потом спина.       Потом голова чуть качнулась назад, ближе к Челси, но та мягко удержала:       — Сиди ровно, моё солнце.       — Угу.       — Не засыпай.       — Я не сплю. Я вампил.       — Ты умеешь изображать сон лучше некоторых людей.       — Это талант.       — Один из многих.       Ирис улыбнулась.       Некоторое время они молчали.       Снаружи Феликс что-то тихо сказал Деметрию. Тот ответил. Шагов не было – оба стояли на месте. В замке где-то далеко прошла смена охраны. В комнате пахло старой бумагой, апельсином, лентой, иллюзорным мармеладом и Ирис – уже не той сухой пустотой голода, а ею самой, постепенно возвращающей свой привычный свет.       Челси вплела ленту в середину косы.       Ирис вдруг издала тихий звук.       Почти неслышный.       Нежный.       Вибрирующий.       Челси замерла.       Ирис сама не заметила.       Она сидела с закрытыми глазами, чуть подалась назад, доверчиво, вся размягчённая удовольствием от расчёсывания, от голоса, от тёплой ленты, от присутствия, от того, что можно просто сидеть на полу и не держаться за мир двумя руками.       Звук повторился.       Мурлыканье.       Не совсем кошачье, конечно. Вампирское горло не работало так, как человеческое или звериное. Но Ирис умудрилась издать именно это: тихое, довольное, почти невольное мурлыканье, которое, кажется, родилось где-то между её привычкой хихикать и желанием быть ближе.       Челси не дышала.       Хотя и так не дышала.       Ирис, не открывая глаз, сонно, совершенно без задней мысли, произнесла:       — Спасибо, мама Челси.       Мир остановился.       За дверью стихли даже Феликс и Деметрий.       Герцог на подоконнике, к счастью для себя, не сказал ничего.       Челси не двигалась.       Лента застыла в её руках.       Ирис через секунду поняла.       Не сразу – сначала она была слишком расслаблена, слишком дома. Потом смысл догнал её. Глаза распахнулись. Плечи чуть напряглись.       — Я… — она резко попыталась повернуться. — Плости, я не…       Челси удержала её за плечи.       Мягко.       Но не позволила вскочить.       — Сиди.       — Челси, я случайно. Я не хотела… то есть хотела, но не плавильно… я не знаю, можно ли… я…       — Ирис.       Голос Челси прозвучал так, что Ирис замолчала мгновенно.       Не от страха.       От того, что в нём было слишком много.       Челси опустила незаконченную косу и обняла её сзади.       Крепко.       Так, что Ирис оказалась прижата спиной к её груди, вся маленькая, рыжая, растерянная, с лентой, наполовину вплетённой в волосы.       — Ещё раз, — сказала Челси.       Ирис моргнула.       — Что?       — Скажи ещё раз.       Голос у Челси был ровный.       Почти.       Ирис очень медленно выдохнула.       — Мама Челси?       Челси закрыла глаза.       На её лице не было человеческих слёз.       Но выражение стало таким, что если бы в комнате был кто-то из людей, он, возможно, сам заплакал бы за неё.       — Да, — сказала она тихо. — Вот так.       Ирис осторожно повернулась в её руках, уже не пытаясь сбежать, и посмотрела снизу вверх.       — Можно?       Челси издала маленький смешок.       Он был почти болезненным.       — Моё невозможное солнце, ты спрашиваешь слишком поздно.       — Плавда?       — Да.       — Ты не… не против?       — Против?       В слове было столько оскорблённого изумления, что Ирис даже чуть улыбнулась.       Челси взяла её лицо в ладони.       — Я почти два года веду себя как твоя мать настолько откровенно, что, думаю, весь замок устал делать вид, будто это не так.       Ирис смутилась.       — Ну… Феликс пару лаз говолил.       — Феликс слишком много говорит.       За дверью послышалось:       — Неправда.       Деметрий сухо добавил:       — Правда.       Ирис тихо рассмеялась, но глаза у неё всё равно были огромные и мягкие.       — А Афтон?       Челси улыбнулась.       — Афтон будет счастлив.       — Плавда?       — Он уже считает тебя дочкой. Просто ждёт, когда ты сама заметишь.       Ирис закрыла лицо руками.       — Ой.       Челси притянула её ближе и поцеловала в лоб.       — Не прячься.       — Я не пля… почти не прячусь.       — Моя девочка.       Ирис застыла.       От этих слов – не от «солнце», не от «чудо», не от «сокровище». От простого, страшно домашнего: моя девочка.       Потом вся как-то мягко осела обратно к Челси, обнимая её за талию.       — Мама Челси, — повторила она уже тише, пробуя не случайно, а осознанно.       Челси прижала её к себе так, будто собиралась заслонить от всего мира собственными руками.       — Да, Илиска.       У двери Феликс шумно втянул воздух.       — Я сейчас сломаю коридор, — пробормотал он.       — Не сломаешь, — сказал Деметрий.       — Она сказала «мама Челси».       — Я слышал.       — Я не могу это пережить спокойно.       — Тогда переживай молча.       — Не получится.       Ирис, всё ещё уткнувшись в Челси, смущённо позвала:       — Феликс?       — Что, Пиккола?       — Не ломай колидор, пожалуйста.       Пауза.       — Ладно.       Деметрий очень тихо сказал:       — Воспитательная власть признана.       Челси усмехнулась сквозь всё ещё слишком сильные чувства.       — Теперь точно.

***

      Афтон пришёл через несколько минут.       Не потому что подслушивал.       Он, разумеется, подслушивал. Как и весь коридор. Как, вероятно, половина замка, потому что у Вольтури после возвращения Ирис началось странное коллективное заболевание: все «случайно» проходили мимо её комнаты, замедлялись, прислушивались, убеждались, что она смеётся, и только потом шли дальше.       Но Афтон вошёл не сразу.       Дождался, пока Челси доплетёт косу.       Пока Ирис перестанет прятать лицо.       Пока слово «мама» перестанет висеть в воздухе как хрупкое чудо и станет тем, чем должно было быть: частью комнаты.       Он постучал.       Ирис повернулась первая.       — Можно!       Афтон вошёл, посмотрел на Челси, потом на Ирис, сидящую на полу с толстой рыжей косой и тёплой лентой.       — Мне сообщили, что в семье изменился протокол обращений.       Ирис моментально покраснела бы, если бы могла.       — Феликс?       За дверью:       — Я ничего не сообщал!       Деметрий:       — Он сообщил всем выражением лица.       Афтон улыбнулся.       — Не только он.       Челси подняла взгляд на мужа.       В нём было всё.       Афтон понял без слов.       Он подошёл ближе и сел рядом на ковёр.       Не в кресло.       На ковёр.       Ирис смотрела на него чуть растерянно.       — Ты… не против?       Афтон наклонил голову.       — Против того, что ты назвала мою жену тем, кем она давно стала?       Ирис сжала край пледа.       — Да.       — Нет, Идиска.       Она улыбнулась.       — А тебя?       Он не стал помогать ей вопросом.       Ждал.       Ирис поёрзала, потом очень тихо спросила:       — Можно будет… не сейчас, если стланно, но когда-нибудь… папа Афтон?       Челси закрыла глаза.       Афтон стал совершенно неподвижным.       Тихий, мягкий, незаметный Афтон, которого слишком многие недооценивали до последней ошибки, вдруг выглядел так, будто Ирис ударила его не в сердце – у него его не было, – а в самую скрытую, самую бережно закрытую часть вечности.       Потом он улыбнулся.       Не широко.       Но так тепло, что Ирис сразу перестала сжимать плед.       — Можно сейчас.       Она моргнула.       — Плавда?       — Правда.       — Папа Афтон?       Он протянул руку.       Ирис тут же подвинулась, практически переползла из рук Челси в пространство между ними двумя, как очень счастливая, очень липкая, совершенно невозможная Ириска. Челси не отпустила полностью – одна рука осталась на её волосах. Афтон обнял её с другой стороны.       Не так крепко, как Кай.       Не так огромно, как Феликс.       Не так по-стражевому, как Деметрий.       По-своему.       Тихо.       Надёжно.       Как пустота, которая больше не ловушка, а укрытие.       — Вот, — сказала Ирис совсем тихо. — Тепель у меня есть мама Челси и папа Афтон.       Герцог на подоконнике басом произнёс:       — Документально не заверено, но эмоционально очевидно.       Челси даже не посмотрела на него.       — Кот.       — Молчу.       — Разумно.       Ирис захихикала.       Афтон погладил её по спине.       — Значит, теперь у тебя есть ещё два человека, у которых можно просить деньги на видеоигры.       Ирис резко подняла голову.       — Папа Афтон!       Челси рассмеялась первой.       Потом Феликс за дверью.       Даже Деметрий тихо фыркнул.       Афтон смотрел совершенно невинно.       — Я всего лишь применяю новые полномочия.       Ирис уткнулась лицом в его плечо.       — Вы все невозможные.       Челси поцеловала её в макушку.       — Семейное.

***

      Позже, когда Афтон вышел сообщить Феликсу, что коридор всё ещё должен остаться целым, Челси закончила закреплять ленту.       Ирис снова сидела спиной к ней, но теперь уже не напряжённая, а тихо счастливая. Вся комната будто стала мягче. Даже медузки плавали ниже, пахли карамелью и апельсином, а Герцог не произносил едких комментариев, что было почти признанием важности момента.       Челси завязала конец косы.       — Готово.       Ирис осторожно потрогала ленту.       — Класиво?       — Очень.       — Ты всегда делаешь красиво.       — Конечно.       Ирис повернулась, села на пятки и посмотрела на неё снизу вверх.       — Мама Челси?       Челси ещё не привыкла.       И, наверное, не привыкнет быстро.       Каждый раз это слово будет задевать то место, о существовании которого она не думала восемь веков. Она никогда не тосковала по детям, когда стала вампиром. Никогда не смотрела на человеческих матерей с завистью. Никогда не чувствовала пустоты там, где могла бы быть дочь.       А потом в замок пришла Ирис.       И пустота обнаружилась задним числом.       Только теперь она уже не была пустотой.       — Да, моё солнце?       Ирис улыбнулась.       — Дочитаем завтра?       Челси провела рукой по её щеке.       — Завтра. И послезавтра. И когда захочешь.       — Даже если я буду засыпать как вампил, котолый не спит?       — Особенно тогда.       Ирис довольно кивнула.       Потом снова положила голову ей на колени, уже без книги, просто так.       Как право.       Как дом.       Челси опустила руку на её волосы.       Ирис почти сразу снова издала тихое довольное мурлыканье.       За дверью Феликс прошептал:       — Я всё-таки сломаю коридор.       Деметрий ответил:       — Попробуешь – Челси сломает тебя.       — Справедливо.       Ирис тихо хихикнула, не поднимая головы.       — Я всё слышу.       — Мы знаем, Пиккола.       Челси улыбнулась.       Вольтерра снаружи всё ещё строила новые кольца охраны, писала списки пепла, перепроверяла коридоры, закрывала старые ходы, превращала паранойю в архитектуру.       А внутри комнаты маленькое солнце лежало у неё на коленях и впервые бездумно, счастливо, само собой назвало её мамой.       И если мир снова посмеет коснуться этого света, Челси даже не станет ждать приказа.       

***

      Челси дошла до своих покоев очень ровно.       Безупречно.       Так, как ходила всегда: красиво, спокойно, с той хищной мягкостью в движениях, из-за которой многие вампиры понимали слишком поздно, что перед ними не украшение двора, а одно из самых опасных существ Вольтерры.       Феликс и Деметрий остались у двери Ирис.       Афтон шёл рядом с Челси молча.       Не касался.       Не спрашивал.       Просто был рядом – и этим, как всегда, удерживал пространство вокруг неё от распада.       Челси вошла в свои покои, дождалась, пока дверь закроется, и только тогда остановилась.       Комната была тихой.       Не такой, как комната Ирис, где даже тишина пахла мармеладом, мокрой луной и чужим смехом. Здесь всё было взрослым, тёмным, изысканным. Ткани лежали правильно. Книги стояли ровно. На туалетном столике – украшения, гребни, флаконы, безупречно разложенные так, будто хаос не имел права даже подумать о входе.       Челси сделала ещё один шаг.       И вдруг поняла, что у неё почти дрожат руки.       Не по-человечески.       Не слабо.       Вампирское тело не позволяло такой очевидной беспомощности.       Но где-то внутри мраморной неподвижности шла тонкая, страшная вибрация, как трещина под гладкой поверхностью.       Она посмотрела на свои ладони.       Те самые руки, которые ещё несколько минут назад спокойно заплетали Ирис волосы. Вплетали тёплую ленту в рыжую косу. Держали её лицо, когда девочка растерянно спрашивала, можно ли.       Мама Челси.       Слова ударили снова.       Не больно.       Хуже.       Слишком глубоко.       Челси медленно опустилась в кресло.       Не села – словно позволила себе перестать держать осанку на одну-единственную секунду.       И эта секунда оказалась пропастью.       — Челси, — тихо сказал Афтон.       Она подняла руку.       Не сейчас.       Не сразу.       Если он сейчас задаст вопрос, ей придётся ответить. Если ответит – голос может дрогнуть. Если дрогнет – всё, что она удерживала три месяца, наконец получит форму.       Она не была готова.       И одновременно больше не могла быть неготовой.       Афтон не подошёл сразу.       Он знал её слишком хорошо.       Он был её тишиной тогда, когда весь мир становился слишком громким. Не давил, не вытягивал, не требовал назвать боль правильными словами. Просто ждал, пока она сама разрешит ему войти.       Челси провела ладонью по лицу.       — Она назвала меня мамой.       Голос прозвучал ровно.       Почти.       Афтон мягко ответил:       — Да.       — Так легко. Как будто это слово всё это время лежало у неё под языком, а она просто расслабилась и перестала его удерживать.       — Возможно, так и было.       Челси закрыла глаза.       Перед ней сразу возникла Ирис: на ковре, с головой на её коленях, с довольным почти мурлыкающим звуком, с закрытыми алыми глазами, с рыжими волосами, проходящими сквозь руки Челси мягкой огненной рекой.       И потом:       Спасибо, мама Челси.       Без расчёта.       Без торжественности.       Без вопроса.       Не как титул.       Как дом.       Челси сжала ладони.       — Я думала, что никогда не захочу этого.       Афтон медленно подошёл ближе.       — Детей?       — Да. Нет. Не знаю.       Она открыла глаза и посмотрела на свои покои, такие идеальные, такие тихие, такие построенные под вечность, в которой не предполагалось колыбельных, детских комнат, школьных рисунков, маленьких рук, тянущихся за утешением. У вампиров не было такого будущего. Челси давно приняла это. Даже не как потерю – как факт, не имеющий к ней отношения.       — Когда меня обратили, я не тосковала по этому, — сказала она медленно. — Правда не тосковала. Я видела человеческих матерей, видела их слабость, их страх, их глупую готовность умереть за маленькое существо, которое ещё даже не знает, кто они. И думала: как странно. Как неэффективно. Как опасно.       Афтон остановился перед ней.       — А теперь?       Челси тихо рассмеялась.       Сухо.       Почти беззвучно.       — А теперь я понимаю, что это не слабость. Это форма безумия. Очень древняя, очень красивая и совершенно непригодная для контроля.       Афтон опустился перед ней на одно колено.       Теперь прикоснулся.       Сначала осторожно – к её запястью.       Челси не отстранилась.       Тогда он взял её руки в свои.       И именно от этого простого, знакомого жеста по внутренней трещине наконец пошёл разлом.       — Я три месяца не позволяла себе это, — сказала она.       — Знаю.       — Не могла. Если бы позволила, то пошла бы вслед за Феликсом и начала бы ломать всё, что шевелится. Или вслед за Деметрием, пока он не возненавидел бы меня за каждый вопрос. Или к Кайусу – и стала бы говорить ему то, что он и так знал.       — Поэтому ты держала её комнату живой.       Челси закрыла глаза.       — Я меняла ленты.       — Да.       — Поправляла подушки.       — Да.       — Разговаривала с пустой комнатой, как сумасшедшая.       — Нет.       Она открыла глаза.       Афтон смотрел на неё спокойно.       — Не как сумасшедшая. Как мать, которая хочет, чтобы дочь, если она смотрит домой, видела: её ждут.       Челси будто ударили.       Не грубо.       Точно.       Она отвернулась, но Афтон не отпустил её рук.       — Я боялась, что она не смотрит, — прошептала она. — Что всё это просто… комната. Иллюзии. Программы. Медузки, которые поют, потому что она когда-то велела им петь. Кот, который спорит, потому что она вложила в него характер. Картина, которая шумит морем, потому что была создана для Маркуса. Всё живёт без неё. И ни одно не доказывает, что она жива.       Афтон молчал.       — А потом она вернулась и сказала, что видела. Что видела ленту. Что я правильно выбрала.       Голос Челси всё-таки сорвался.       Едва.       Для человека это было бы почти незаметно.       Для Афтона – как крик.       Он поднялся и притянул её к себе.       Челси не сопротивлялась.       Впервые за много дней, за недель, за все эти три месяца, она позволила себе не стоять прямо. Не быть гладкой. Не быть опасной первой, красивой второй, собранной всегда.       Она уткнулась лицом ему в плечо.       И мраморное тело осталось неподвижным, но внутри неё будто наконец рухнуло всё, что держалось на одной фразе:       Если она смотрит, она должна видеть, что её ждут.       — Я до сих пор боюсь, — сказала Челси глухо.       Афтон обнял её крепче.       — Я знаю.       — Она вернулась. Она смеётся. Она называет меня мамой. Она спорит с Герцогом и заботится о мокрой луне, будто три месяца в камне были… были просто ужасной ошибкой маршрута.       — Она Ирис.       — Да. И именно поэтому страшно.       Челси отстранилась чуть-чуть, чтобы посмотреть на мужа.       — Она такая же. Солнечная. Липкая. Милая. Нежная. Она не стала жёстче, не стала осторожнее в том смысле, который всех бы успокоил. Она всё ещё тянется руками к каждому, кого любит. Всё ещё хочет закрывать плохие темы и смотреть детективы. Всё ещё говорит Кайусу, что её выбор не изменился.       — Это и есть она.       — Я знаю.       Челси сжала его плечи.       — Но она стала иногда выпадать.       Афтон не стал отрицать.       Он тоже видел.       Все видели.       Не так, как испугался бы человек, придумывая слова о сломанности и травме. Нет. Ирис не ломалась. Она возвращалась к себе быстро, мягко, иногда даже с улыбкой, будто просто отвлеклась на красивую птицу за окном.       Но бывали моменты.       Короткие.       Очень тихие.       Она сидит на ковре, слушает Феликса – и вдруг взгляд становится дальним, не стеклянным уже, но будто повернутым в другую комнату.       Идёт по коридору с Деметрием – и на секунду останавливается, потому что где-то в старом окне медузка задела луну.       Разговаривает с Каем – и вдруг моргает, словно возвращается с расстояния, которого не должно быть между двумя существами в одной комнате.       Смеётся – и на миг смотрит не на собеседника, а через одну из своих иллюзий, проверяя: всё ли на месте, все ли дома.       Не страх.       Не паника.       Привычка, выработанная в клетке: жить там, где светло, пока тело лежит в камне.       — Сегодня, когда я читала, она дважды ушла взглядом к медузкам, — сказала Челси. — Не просто посмотрела. Именно ушла. На секунду. Потом вернулась, попросила продолжать, засмеялась над Холмсом… но я видела.       — Я тоже.       — И что, если однажды она не вернётся сразу?       Афтон медленно провёл ладонью по её спине.       — Вернётся.       — Ты не можешь знать.       — Нет. Но я знаю Ирис.       Челси закрыла глаза.       — Она слишком легко уходит в свои окна.       — Потому что там она выживала.       — Я ненавижу, что ей пришлось.       — Я тоже.       — Я хочу закрыть все окна.       Афтон не удивился.       — Нет, не хочешь.       Челси резко подняла взгляд.       — Хочу.       — Нет. Ты хочешь закрыть все двери, через которые её можно забрать. Это другое.       Она молчала.       Афтон продолжил мягко:       — Её окна – это не враг. Они были тем, через что она держалась за дом. Если отобрать их из страха, мы сделаем ровно то, чего она не заслужила: сузим её мир.       Челси почти зарычала.       — Я не хочу быть разумной.       — Знаю.       — Я хочу посадить её в комнату, где есть я, ты, Кайус, Феликс, Деметрий, три кольца охраны, ни одного окна, ни одного коридора и, желательно, весь внешний мир снаружи в огне.       — Кайус уже предложил похожее.       Она невольно фыркнула.       — Конечно.       — Феликс улучшил план стенами.       — Разумеется.       — Деметрий добавил маршруты.       — Ненавижу, что это успокаивает.       Афтон улыбнулся.       — Меня тоже.       Челси снова опустила голову ему на плечо.       — Она назвала меня мамой, Афтон.       — Да.       — И я поняла, что если её снова заберут, я не просто буду искать. Я не просто буду выполнять приказы Аро. Я не просто буду помогать Кайусу удерживать себя от уничтожения мира.       — Нет?       — Нет.       Голос Челси стал тихим, почти нежным.       От этого страшным.       — Я сама пройду по каждой связи. По каждой привязанности. По каждой любви. Я буду развязывать их так, чтобы они оставались одни в мире, полном врагов. Я заставлю их собственные кланы отречься, пары отвернуться, детей забыть имена, союзников стать свидетелями. Я не оставлю им даже ненависти, к которой можно прижаться. А потом отдам Феликсу.       Афтон молчал.       Потом поцеловал её в висок.       — Хороший план.       Челси почти засмеялась.       — Ты ужасный отец.       — Новый статус требует адаптации.       — Ты слишком быстро привык.       — Нет, — сказал он. — Я просто ждал, когда она спросит.       Челси отстранилась, глядя на него.       — Правда?       Афтон улыбнулся.       — Она давно была нашей. Ты знала это раньше меня, но я тоже не слепой.       — Я думала, ты будешь осторожничать.       — Я и осторожничал. Поэтому не сказал первым.       — А если бы она не сказала?       — Продолжил бы ждать. У нас вечность.       Челси посмотрела на него очень долго.       Потом тихо сказала:       — Я не хочу ждать вечность, чтобы убедиться, что она всегда возвращается.       — Не придётся.       — А если эти выпадения…       — Челси.       Он взял её лицо в ладони – редкий жест между ними, почти слишком прямой.       — Она вернулась сегодня к тебе на колени. Не к окнам. Не к медузкам. Не к картине. К тебе. Она расслабилась настолько, что сказала то, что чувствовала. Это не уход. Это возвращение.       Челси закрыла глаза.       Слова легли не как утешение.       Как опора.       — Она мурлыкала, — прошептала она.       Афтон улыбнулся.       — Я слышал.       — Все слышали.       — Да.       — Прекрасно. Теперь половина замка знает, что мою дочь можно заставить мурлыкать расчёской.       — Думаю, половина замка уже составляла график расчёсываний.       Челси прищурилась.       — Пусть попробуют.       — Я предупрежу их, что очередь начинается после тебя.       — Очереди не будет.       — После Кайуса?       — Он тоже не получит расчёску.       Афтон мягко рассмеялся.       — Собственница.       — Да.       Она сказала это без стыда.       Без попытки сделать чувство красивее.       Ирис была их. Светом, вокруг которого хищники сомкнулись, потому что иначе мир снова протянет руки.       Челси вдруг вспомнила, как Ирис спросила:       Можно?       Можно ли называть её мамой.       После всего.       После Вольтерры, после Кая, после собственного выбора остаться навсегда, после трёх месяцев в камне – всё равно спросила. Не потому что была зажатой, не потому что боялась. Потому что для неё любовь была не захватом, а подарком, который она хотела вручить правильно.       Челси почти болезненно улыбнулась.       — Она ещё спросила, можно ли.       — Это очень Ирис.       — Это невыносимо Ирис.       Афтон кивнул.       — Наша Ирис.       Слово «наша» больше не требовало уточнений.       Челси снова посмотрела на свои руки.       Теперь они уже не дрожали.       Но память о дрожи осталась, и она не стала её прятать от себя.       — Завтра я снова буду читать ей.       — Шерлока?       — Да. Потом, возможно, что-нибудь полегче. Хотя она считает преступления с рыжими волосами личной темой.       Афтон улыбнулся.       — А послезавтра?       — Буду заплетать ей волосы.       — А после?       Челси подняла взгляд.       В нём снова было то самое опасное сияние, которое когда-то заставляло кланы склоняться, ещё не понимая, что их уже связали.       — После я научу её просить.       — Деньги на видеоигры?       — Всё. Деньги. Платья. Внимание. Объятия. Защиту. Глупости. Подарки. Время. Я хочу, чтобы она привыкла: если ей хочется – она говорит. И получает.       — Кайус будет в восторге.       — Кайус захочет превратить это в закон.       — Аро – в традицию.       — Феликс – в список покупок.       — Деметрий – в логистический маршрут.       — Маркус?       Челси подумала.       — Маркус просто постучит по раме и спросит, что ей нужно.       Афтон тихо сказал:       — И она ответит.       Челси закрыла глаза.       Да.       Теперь она ответит.       Не всегда сразу, возможно. Иногда Ирис ещё будет уходить взглядом в свои окна, проверять свет, слушать дом изнутри, замирать на мгновение между «там» и «здесь». Но она будет возвращаться.       К ним.       К Каю.       К квартету.       К маме Челси.       К папе Афтону.       Челси поднялась.       Афтон тоже.       — Куда ты? — спросил он.       — К ней.       Он не удивился.       — Она только что устроилась с Кайусом.       — Значит, я не войду. Просто проверю коридор.       Афтон посмотрел на неё.       Она выдержала взгляд ровно секунду.       — Хорошо. Постою у двери.       — Челси.       — Что?       Он улыбнулся.       — Я пойду с тобой.       Она протянула ему руку.       — Разумеется.       Они вышли из покоев вместе.       В коридорах Вольтерры было тихо, но теперь эта тишина не была пустой. Она была настороженной, многослойной, полной стражей, ловушек, новых протоколов и древней ярости, превратившейся в архитектуру.       У двери Ирис уже стояли Феликс и Деметрий.       Феликс посмотрел на Челси.       — Всё в порядке?       Она подняла бровь.       — Разумеется.       Деметрий сухо сказал:       — Руки.       Челси медленно посмотрела на него.       — Что?       — Ты сжимала их слишком сильно, когда вышла.       Феликс кивнул.       — Мы заметили.       Челси несколько секунд смотрела на них обоих.       Потом тихо сказала:       — Я в порядке.       Феликс не стал спорить.       Просто отодвинулся чуть-чуть, освобождая ей место ближе к двери.       Челси встала рядом.       За дверью было слышно совсем немного.       Голос Ирис – тихий, расслабленный, довольный:       — Кай, а мама Челси завтра дочитает, да?       И низкий голос Кайуса:       — Если я позволю ей забрать тебя у меня.       — Кай.       — Позволю на час.       — На два.       — На один.       — На полтола.       — Ирис.       — Я же почти согласилась.       Феликс закрыл глаза.       Деметрий отвернулся.       Челси приложила ладонь к двери.       Афтон встал за её плечом.       Ирис засмеялась за дверью – мягко, живо, так по-домашнему, что вся Вольтерра вокруг будто на секунду стала менее каменной.       Челси тихо выдохнула.       — Она вернулась.       Афтон положил руку ей на плечо.       — Да.       Феликс, не открывая глаз, буркнул:       — И уже торгуется.       Деметрий добавил:       — Хороший знак.       Челси улыбнулась.       Впервые за вечер спокойно.       — Отличный.