Эликсир для Королевы / The Queen's Elixir

Глава 1 Шпинель болит первой Гермиона проснулась от боли в левой руке передающейся через кольце. Не от будильника. Не от Живоглота, который с возрастом всё больше напоминал уволенного министерского чиновника с личной обидой на всех живых. Не от министерского самолётика, раздражённо стучавшего в окно. И не от Драко. Хотя, по сути говоря именно от Драко. Боль началась под шпинелью — тонкая, холодная, почти хирургическая. Сначала она врезалась в кожу у основания пальца, потом поднялась по запястью, локтю, плечу и ударила под рёбра, туда, где чистокровная брачная магия почему-то любила напоминать о себе особенно неприятно. Гермиона села раньше, чем успела открыть глаза. — Малфой. Голос вышел хриплым. В спальне её квартиры было ещё темно, но не совсем. Лондонское утро уже просачивалось сквозь шторы, оставляя на полу тонкую серую полосу. На стуле возле кровати лежала его рубашка. На спинке — её мантия, смятая так, будто накануне проиграла неравную битву с супружеской жизнью. На комоде, рядом с её духами и заколками, лежал его портсигар. На полке между двумя стопками министерских папок были небрежно брошены его запонки — слишком дорогие, слишком холодные, слишком малфоевские для квартиры, где у окна жил кривоватый горшок с базиликом, а на кухне почти всегда обнаруживалась чашка, которую Гермиона собиралась помыть “через пять минут”. Квартира была её. Её книги. Её беспорядок. Её кружки. Её чернила. Её старые пледы. Её Живоглот, развалившийся возле батареи с видом существа, которое пережило развод хозяйки, войну, переезд, Драко Малфоя в доме и теперь уже ничему не удивлялось. Драко здесь всё ещё выглядел немного чужим. Не неуместным. Именно чужим. Как дорогой чистокровный портрет, который кто-то повесил в маггловской кухне и теперь делает вид, что так и было задумано. Он стоял у окна. В брюках и расстёгнутой белой рубашке, с неприкуренной сигаретой в зубах. Свет падал на его лицо сбоку, вырезая скулы, тень под глазами, тонкую линию рта. Серые глаза в полумраке казались почти бесцветными, но Гермиона знала, что это обман. Вблизи они были глубокими: дым подо льдом, сталь над водой, холодная насмешка поверх чего-то слишком живого. На большом пальце его левой руки покоилось родовое  кольцо - печатка. На месте. Тяжёлое серое кольцо сидело на пальце так естественно, будто не было надето после свадьбы, а выросло вместе с костью. Тёмный металл тускло блеснул, когда Драко повернул голову. Гермиона выдохнула только тогда, когда увидела его. Кольцо. Не его. Хотя кого она обманывала. — Ты снял его? — спросила она. Драко вынул сигарету изо рта. — Доброе утро, Грейнджер. — Не начинай. Ты снял кольцо? Он посмотрел на свою руку. Печатка ответила тусклым серым бликом. — На четыре секунды. Гермиона закрыла глаза. — Малфой. — Я проверял реакцию. — На мне? — На нас. Она схватила подушку и бросила в него. Драко поймал её легко, почти лениво. Это было особенно раздражающе: для мужчины, которого совершенно заслуженно ударили подушкой в шесть утра, Драко Малфой выглядел как наследник древнего рода, которому неправильно подали вино. — Больно? — спросил он. Гермиона уставилась на него. — Нет, Драко. Я просто решила начать день с вопроса о твоём кольце, потому что мне не хватает юридических дебатов до завтрака. Он не улыбнулся. Вот это было плохо. Драко Малфой, который не улыбается после её сарказма, обычно либо уже виноват, либо готовится стать виноватым в ближайшие несколько минут. — Где? — спросил он. Без насмешки. Низко. Почти осторожно. Гермиона почувствовала, как злость на секунду потеряла удобную форму. С ним было проще, когда он язвил. Тогда она могла отвечать, нападать, превращать тревогу в дуэль. Но когда он говорил так — тихо, точно, без защиты, — ей приходилось иметь дело не с Малфоем. С Драко. Это было значительно опаснее. — Под шпинелью, — сказала она. — Потом в груди. Он тихо выругался. — Сильнее, чем в прошлый раз? Она медленно подняла голову. — Был прошлый раз? Драко отвёл взгляд. — Когда ты сняла своё кольцо в ванной. — Я сняла его на минуту. — На сорок семь секунд. — Ты считал? — Я был занят тем, что пытался не выломать дверь. Гермиона посмотрела на своё кольцо. Шпинель была тёплой. Серый камень, который без Драко рядом становился матовым, почти безжизненным, сейчас светился изнутри — тихо, густо, как дым под стеклом. Обод кольца плотно охватывал палец. Не больно. Не слишком туго. Просто теперь она знала: это не украшение. Это был орган. Дополнительный, брачный, магически неприличный орган, который древнее чистокровное право зачем-то решило расположить у неё на руке. Чары верности. Блейз Забини называл это “архаичным, но эффективным механизмом супружеской идентификации намерений”. Гермиона назвала бы это собственническим проклятием, если бы не одно крайне неудобное обстоятельство: часть её, очень тёмная и очень честная, находила в этой магии не только ужас, но и странное облегчение. Никто чужой не мог прикоснуться к Драко с интимным намерением так, чтобы она не почувствовала. Никто чужой не мог коснуться её так, чтобы не почувствовал он. Если кто-то пытался снять кольцо — связь кричала. Если один из них снимал своё кольцо — второй чувствовал боль. Не символическую. Настоящую. Чистокровные, как выяснилось, даже ревность умели оформить юридически. — Ещё раз снимешь без предупреждения, — сказала Гермиона, — и я наложу на него дополнительные чары. Драко приподнял бровь. — Какие? — Пока выбираю между электрическим разрядом, временным облысением и полным запретом на сигареты. — Жестоко. — Я проявляю сдержанность. — Тебе стоит включить это в предвыборную программу,- Драко поджег тонкую сигарету маггловской железной зажигалкой. Вишневый дым наполнил спальню. — Я включу туда закон о запрете мужьям проводить магические эксперименты на жёнах до завтрака. — Узкая аудитория. — Начну с пилотного проекта. Он почти улыбнулся. Но не до конца. И вот тут Гермиона окончательно проснулась. Дело было не в кольце. Точнее, не только в кольце. Она откинула одеяло, встала и только потом поняла, что на ней его рубашка. Белая, мягкая, пахнущая им: вишнёвым табаком, перуанским бальзамом, ночной кожей, холодным лондонским воздухом у открытого окна и чем-то горьким, что не было парфюмом. Болью. Её пальцы сами сжались на краю рубашки. — Что ты проверял? Драко затушил неприкуренную сигарету в пепельнице. Абсурдный жест. Очень малфоевский: уничтожить то, что даже не успело загореться. — Стабильность связи. — Почему? — Ночью шпинель реагировала на приступ. Гермиона замерла. Шпинель на пальце вспыхнула. Приступ. Слово не было новым. Она знала. Знала про ритуал крови. Про половину жизни, отданную Астории. Про тёмную, отчаянную, отвратительно красивую магию, которой Драко Малфой, как всегда, попытался решить невыносимую проблему так, будто человеческая жизнь — это сложный, но всё-таки поддающийся переписыванию договор. Она знала, что без рубина ему могло остаться несколько лет. Пять. Может быть, меньше. Знала про рубин. Про шпинель. Про то, как камни стали не украшениями, а попыткой обмануть смерть на её же языке. После успеха с рубином они получили не чудо. Они получили отсрочку. Примерно пятнадцать лет. Драко произносил это как результат. Гермиона — как временную ошибку. Ей казалось, они молча договорились: пятнадцать лет — это не финал, а фора, которую они используют, чтобы найти решение. Ей казалось, Драко понимает: если он смог однажды вырвать у смерти несколько лет, то она вырвет у неё всё остальное. Ей казалось, он перестал относиться к собственной гибели как к пункту в расписании, который можно красиво вписать между заседанием Визенгамота и ужином. Очевидно, ей казалось слишком многое. — Когда? — спросила она. — Ночью. — Пока я спала? — Именно тогда люди обычно спят. — Драко. Он молчал. Гермиона почувствовала, как злость поднимается снизу — от живота, от бёдер, от самой сердцевины тела, ещё помнящего его руки. Это была не холодная министерская злость, которой она подписывала жалобы, разносила подчинённых и пробивала законопроекты через тупую стену старых мужчин в сливовых мантиях. Нет. Эта была другой. Личной. Горячей. Собственнической. — Ты снова делаешь это, — сказала она. — Что? — Ведёшь себя так, будто пятнадцать лет — это приемлемо. Он посмотрел на неё. — Это лучше, чем пять. — Это хуже, чем жизнь. В спальне стало тихо. Очень тихо. Даже Живоглот открыл один глаз, оценил масштаб человеческой глупости и снова закрыл. Драко провёл большим пальцем по печатке. Не снял. Только коснулся. Гермиона почувствовала лёгкий отклик в шпинели, как если бы их кольца переглянулись без разрешения владельцев. — Жизнь редко предлагает Малфоям полные версии, — сказал он. — Тогда хорошо, что ты женился на Грейнджер. Шпинель вспыхнула ярче. Драко сделал шаг к ней. — На Малфой-Грейнджер. — Не испытывай моё терпение до утренней чашки кофе. — Ты сама настояла на двойной фамилии. — Я настояла на том, чтобы волшебный мир не решил, что я растворилась в твоей. — Напрасно. Мир всё равно решит то, что ему удобно. — Тогда я заставлю его передумать. Драко почти улыбнулся. На этот раз настоящей, тонкой улыбкой, от которой у Гермионы сжалось что-то под рёбрами — ровно там, где минуту назад болело от снятого кольца. — Слизерин до мозга костей. — Ты слишком часто говоришь это. — Ты слишком часто доказываешь. — Не отвлекай меня комплиментами. — Это не отвлечение. Это диагноз. — Прекрасно. Диагноз звучит так: твоя жена не согласна с результатом лечения. — Моя жена не является колдомедиком. — Твоя жена умеет читать лучше всех твоих колдомедиков вместе взятых. — К сожалению, да. Он подошёл ближе. Теперь между ними оставался один шаг. Гермиона чувствовала его как приближение грозы. Запах дыма. Тёплая кожа под тонкой тканью рубашки. Серое кольцо на руке. Слабая тень боли, которую он пытался спрятать от неё, от себя, от квартиры, от утреннего света, от всего мира — так, будто если обращаться с болью достаточно аристократично, она постесняется быть смертельной. Шпинель становилась горячее. — Покажи, — сказала она. — Нет. — Драко. — Я не буду начинать утро с того, что пущу тебя в приступ. — Ты уже начал утро с того, что снял кольцо и проверил боль на мне. — Справедливое замечание. — Значит? Он смотрел на неё с тем выражением, которое она ненавидела почти так же сильно, как любила: раздражение, гордость, желание и страх, спаянные в одну тонкую линию рта. — Значит, ты войдёшь неглубоко. — Посмотрим. — Грейнджер. — Малфой. Он протянул руку. Она положила ладонь поверх его печатки. Шпинель и серое кольцо одновременно нагрелись. Мир сузился до двух точек света. Связь между ними открылась не как дверь. Как рана, которую оба держали открытой добровольно. Сначала Гермиона почувствовала кольцо. Не металл — магию внутри него. Печатка Драко была холоднее её шпинели, плотнее, старше, в ней было что-то от запечатанных писем, крови на пергаменте, серебряного ножа и старой власти, которая никогда не просила разрешения. Шпинель отвечала иначе: серым теплом, живым, нервным, слишком чувствительным. Как она сама. Потом пришёл он. Драко. Не телом — хотя тело стояло рядом, настолько близко, что её босые ступни почти касались его. Сначала он пришёл запахом: вишневый дым, каштан, горький кофе, перуанский бальзам холодная вода. Потом цветом: тёмно-серый, белый, серебряный, чёрная вспышка боли под кожей. Потом звуком: его дыхание, её сердце, треск старой защиты квартиры у окна, где магия реагировала на их открытый контур. И только потом — образом. Чёрная вода. Гермиона стояла в ней босиком. Разумеется. Сознание, как и чистокровное право, имело отвратительное чувство юмора. Перед ней был Драко. В этом пространстве он выглядел почти так же, как в спальне, только рубашка исчезла, а под кожей левой руки, от запястья до плеча и глубже, под рёбра, светились тонкие красно-серые трещины. Не метка. Хуже. Повреждённый жизненный контур. Трещины пульсировали медленно. Не как рана, которая вот-вот убьёт, а как рана, которая научилась жить вместе с человеком и теперь ежедневно напоминала: я здесь, я не ушла, я просто жду. Гермиона сделала шаг. Вода под ногами не издала ни звука. — Это был приступ? — Его след, — сказал Драко. Голос прозвучал рядом и внутри одновременно. — Ты скрывал это. — Я не хотел будить тебя. — Как трогательно. В следующий раз оставь записку: “Дорогая жена, я немного умирал ночью, не волнуйся, завтрак в восемь”. — Ты начинаешь шутить как Забини. — Забери это обратно. — Нет. Она подошла ближе к трещинам. Вблизи они были ещё хуже. В них не было крови. Только свет, слишком тонкий, слишком хрупкий, будто магия Драко удерживала сама себя на упрямстве и оскорблённой гордости. Гермиона протянула руку. Он перехватил её запястье. — Не трогай. — Я могу посмотреть. — Ты попытаешься исправить. — Это обычно называется помощью. — С тобой — не всегда. Она подняла взгляд. В этом пространстве он не мог спрятаться за ухмылкой до конца. Она видела его страх — не явный, не дрожащий, не человечески мягкий. Малфоевский страх выглядел иначе: как дверь, запертая на семь замков, за которой всё равно горит свет. — Ты боишься, что я найду способ, — сказала Гермиона. Драко усмехнулся. — Очень самоуверенно даже для тебя. — Нет. Ты боишься не этого. Она сделала шаг ближе. Чёрная вода под ногами осталась раздалась чуть заметными волнами, а трещины под его кожей вспыхнули чуть ярче — красно-серые, тонкие, почти красивые, если забыть, что красота иногда была просто аккуратно оформленной катастрофой. — Ты боишься, что я не найду, — сказала она. Улыбка исчезла. Попала. Гермиона почувствовала это не глазами, а кольцом. Печатка под её ладонью в реальности, должно быть, потемнела, потому что здесь, в легиллиментическом пространстве, вода вокруг их ног пошла медленными кругами. — Я реалист, — сказал Драко. — Нет. Реалист учитывает все данные. А у нас их ещё нет. — Грейнджер. — Мы не видели женскую секцию. Мы не нашли записи Пернеллы Фламель. Мы даже не знаем, что именно хранилось в Мэноре и почему твой род решил спрятать это достаточно глубоко, чтобы Блейз говорил об этом с лицом человека, который одновременно хочет вскрыть сейф и написать завещание. — Пернелла Фламель могла не оставить ничего применимого. — Могла. — Её записи могли быть уничтожены. — Могли. — Они могут оказаться легендой. — Могут. — Или оказаться бесполезными без философского камня, которого больше нет. — Могут, — сказала Гермиона. — А ещё они могут содержать принцип, который никто из твоих колдомедиков не понял, потому что они смотрели на это как на проклятие, а не как на незаконченную формулу. Драко смотрел на неё. В этом пространстве ему было сложнее прятаться. Серые глаза были глубже, темнее, без привычной гладкой полировки. Она видела в них усталость. Видела боль. Видела то, что он никогда не сказал бы вслух: не только страх смерти, но и привычку договариваться с ней заранее, чтобы не выглядеть застигнутым врасплох. Гермиона ненавидела эту привычку. Ненавидела почти физически. — Ты уже оставил себе пятнадцать лет как приемлемую строку в отчёте, — сказала она. — Это больше, чем у меня было. — Это не аргумент. Это плохая бухгалтерия. Он почти улыбнулся. Почти. — Ты собираешься спорить с арифметикой? — Если арифметика написана человеком, который ещё не видел все источники, — да. Она подошла ближе к трещинам, но не коснулась их. На этот раз Драко не остановил её. Только следил за её рукой так, будто она держала скальпель у его сердца. — Мы начнём с того, что есть, — сказала Гермиона. — Шпинель. Рубин. Твой жизненный контур. Ритуал крови. Записи колдомедиков. Архивы Мэнора. Женская секция, если Блейз прав. И труды Пернеллы Фламель, если они действительно там. — Ты говоришь так, будто это исследовательский проект. — Это и есть исследовательский проект. — Я умираю, Грейнджер. — Нет, — сказала она резко. — Ты живёшь с неправильно сформулированной проблемой. Вода под ногами дрогнула. Драко замер. Гермиона сама услышала, что сказала, и поняла: вот оно. Вот так она и будет держаться. Не “он умирает”. Не “ему осталось пятнадцать лет”. Не “чудо уже случилось, и надо быть благодарной”. Нет. Проблема сформулирована неправильно. А значит, её можно переписать. — Ты невозможна, — тихо сказал Драко. — Я образована. — Это не всегда разные вещи. — Привыкай. Он смотрел на неё так, будто хотел одновременно поцеловать, встряхнуть и запереть в библиотеке с запретом на героизм. К сожалению для него, последнее было почти подарком. — И ещё, — сказала Гермиона. — Конечно, ещё. — Если в этих архивах окажется что-то опасное, мы не будем заранее решать, что это цена. Мы сначала поймём, что именно перед нами. Формула. Алхимический принцип. Ошибка перевода. Предупреждение. Незавершённая теория. Что угодно. Но не будем подставлять туда слово “жертва” только потому, что чистокровная магия обожает драматизм. Драко долго молчал. Потом сказал: — Ты правда думаешь, что можно найти способ без цены? Гермиона посмотрела на красно-серые трещины под его кожей. Потом на его лицо. — Я думаю, что слово “цена” слишком часто используют люди, которые не хотят искать механизм. Вода у их ног вдруг дрогнула. Не от него. И не от неё. Гермиона почувствовала это сразу, потому что в легиллименции любое чужое движение имело вкус. Мысль Драко была холоднее. Её собственная — горячее, резче. А это было иным. Тонким. Серебряным. Как свет, прошедший через стекло. На поверхности чёрной воды на секунду появилось отражение, которого там быть не могло: маленькая ладонь, тянущаяся к звезде, светлые волосы с упрямым завитком у виска, тёмные глаза, в которых серый и шоколадный смешались так странно, что Гермиона не успела решить, кому они принадлежат. Детский смех прозвучал совсем близко. И тут же исчез. Гермиона отступила так резко, что вода всплеснула вокруг щиколоток. — Что это было? Драко не ответил сразу. Это было хуже всего. Потому что она почувствовала: он тоже видел. Не так ясно, как она. Может быть, только свет. Только движение. Только невозможное ощущение маленькой руки, появившейся между их магиями. Но видел. — Побочный резонанс, — сказал он. — Не лги мне внутри моей головы. Его серые глаза стали темнее. — Я не знаю. И это было ещё хуже. Гермиона смотрела на место, где только что дрогнула вода. Там больше ничего не было. Только чёрная гладь, их отражения и красно-серые трещины под кожей Драко. Но тело уже помнило невозможное. Маленькую ладонь. Светлые волосы. Смех, который не принадлежал ни прошлому, ни настоящему. И страх пришёл не как паника. Как научная невозможность. То, что нельзя было вписать в таблицу. То, что не должно было появиться в исследовании, где исходными данными были Драко, ритуал крови, рубин, шпинель, Мэнор и труды Пернеллы Фламель. — Мы выходим, — сказала она. Драко кивнул сразу. Без спора. — Да. Он коснулся её лица. И пространство исчезло. Они снова стояли в спальне её квартиры. Реальность вернулась сразу всеми ощущениями: холодный пол под ногами, серое утро за шторами, далёкий шум Лондона, недовольное фырканье Живоглота, запах вишневого дыма,  рубашка на голой коже, пальцы Драко вокруг её запястья. Гермиона сделала вдох. Слишком резкий. Драко шагнул ближе. — Всё хорошо? — Нет. — Честно. — Всё не хорошо, но я не падаю в обморок, если ты об этом. — С тобой никогда нельзя быть уверенным. Ты можешь упасть в обморок из принципа, чтобы доказать, что у пола плохая организация пространства. — Я ненавижу тебя. — Утешаюсь тем, что очень громко. Он наклонился. Не поцеловал. Остановился в нескольких сантиметрах, и это было хуже. Воздух между ними стал густым и наэлектризованным. Шпинель горела. Печатка отвечала. Кольца как будто замыкали их в одну систему, где каждое желание становилось общим током, каждый страх — общим шумом, каждая мысль — дверью, которую можно открыть или не открыть. Драко ждал. Опять. Спрашивал без слов. Гермиона ненавидела, насколько сильно это все на неё действовало. Она сама потянулась первой. Поцелуй не был нежным. Нежность сейчас была бы ложью или, что ещё хуже, утешением. Это был поцелуй злости, страха, живого тела, которое отказывалось признавать срок, и магии, которая вместо того, чтобы закрыться после приступа, распахнулась шире. Его ладонь легла ей на затылок, пальцы запутались в волосах. Она вцепилась в его рубашку, чувствуя под тканью тепло, мышцы, дыхание, жизнь. Жизнь. Пятнадцать лет. Нет. Её мысль ударила по связи так резко, что Драко отстранился на мгновение. — Грейнджер. — Не смей слышать это как панику. — Я слышу это как угрозу. — Хорошо. Он выдохнул почти смехом. — Волшебный мир не готов. — Волшебный мир редко бывает готов к полезным вещам. Она вошла в его сознание первой. Не глубоко, как в приступ. Не туда, где трещины. Туда, где желание. Где контроль был тоньше, где Драко не закрывался не потому, что не мог, а потому что не хотел. И через это желание она увидела себя. В его рубашке. Злую. Босую. С горящей шпинелью. С растрёпанными волосами. С шоколадными глазами, которые в его восприятии казались почти чёрными — глубокими, тёплыми, опасными. Женщину, которая только что решила отвоевать у смерти мужа и не испытывала по этому поводу ни капли смирения. В его голове она была прекрасной. Не мягкой. Не правильной. Не безопасной. Опасной. Гермиона отстранилась ровно настолько, чтобы посмотреть ему в глаза. — Ты никогда так не говоришь. — Я не склонен помогать твоему самомнению. — Трус. — Безусловно. На этот раз он поцеловал её сам. Глубоко, страстно, впиваясь в ее губы своими как в последний раз. Слабовато томный стон сорвался с губ Гермионы прямо в его рот. И как они могли допустить мысль о том, что искры между ними когда-нибудь начнут угасать? Прошел год, а ощущения и глубина связи становились все ярче, сильнее, все более поглощали их обоих… Утро перестало быть началом дня. Оно стало продолжением ночи, продолжением договора, продолжением войны, которую они только что объявили не вслух. Кровать была слишком близко, но они не дошли до неё сразу. Гермиона упёрлась спиной в книжный шкаф, и несколько томов возмущённо зашептали. Драко засмеялся ей в губы, низко, почти беззвучно, а она подумала, что когда-нибудь обязательно составит список всех предметов в её квартире, которые стали свидетелями недопустимого использования супружеской легиллименции. Список будет длинным. Научно полезным. И, вероятно, засекреченным. Его рука скользнула под край полу-расстегнутой рубашки — медленно, почти издевательски, будто он давал ей время остановить его и точно знал, что она не остановит. Едва касаясь, прошлась по талии вверх к обнаженной груди, большой палец коснулся соска, который был уже на столько твердым, что мог бы спокойно разрезать нежно прилегающую ткань его рубашки. Гермиона почувствовала, как связь между кольцами вспыхнула раньше, чем она успела вдохнуть. — Ты злишься, — сказал Драко у её губ. — Я в бешенстве. — Нет, Грейнджер. Бешенство у тебя выше. В горле. В глазах. Его серые глаза опустились ниже, туда, где ткань его рубашки сбилась на её бёдрах. — А вот это уже не бешенство. — Заткнись, Малфой. Он усмехнулся — хрипло, почти сорванно. — С удовольствием. Но ты первая открыла дверь. Он вошёл — резко и глубоко, не только ее тело, но и  в сознание: тёмной, горячей волной, через её злость, через желание, через шпинель, которая обожгла палец так резко, что Гермиона вцепилась в его плечи. Она увидела себя его глазами: растрёпанную, злую, с распахнутыми губами и шоколадными глазами, в которых было слишком много вызова для женщины, которая только что дрогнула от одного его прикосновения. — Чёрт, Грейнджер  — выдохнул он. — Ты невозможна. — А ты всё ещё слишком одет,- прошипела она, прикрывая глаза. На этот раз контроль сорвался у него первым. Не грубо. Хуже. Точно. Его руки знали, где у неё заканчивается спор и начинается согласие. Его рот двигался по её шее так, будто читал не кожу, а пометки на полях её сопротивления. Каждое прикосновение отзывалось дважды: сначала в теле, потом через связь — его удовольствием от её реакции, её удовольствием от того, что он больше не прячет желание за насмешкой. Шпинель горела. Печатка отвечала. В какой-то момент Гермиона уже не могла отделить его дыхание от своего, его дрожь от своей, его серые глаза от темноты за собственными веками. И где-то под всем этим — пятнадцать лет, как мерзкая строка в отчёте, которую она уже мысленно перечеркнула красными чернилами. Когда позже они всё-таки добрались до кухни, кофе был уже холодным, Живоглот сидел на столе с выражением абсолютного морального превосходства, а папка Блейза лежала раскрытой у края стола. Гермиона остановилась в дверях. Драко, уже полностью одетый, с идеально застёгнутой рубашкой, печаткой на руке и лицом человека, который не собирался признавать недавнее использование книжного шкафа как части брачного ритуала, тоже посмотрел на папку. Тонкий лист внутри был всё ещё там. De vita coniugata. De lapide. De elixire reginae. О супружеской жизни. О камне. Об эликсире королевы. Гермиона медленно подошла к столу и провела пальцем рядом со строкой, не касаясь старого пергамента. — Нам нужен Блейз, — сказала она. — Блейз был здесь вчера. — Нам нужен Блейз с документами. — Это худшая разновидность Блейза. — И Пэнси. Драко поднял бровь. — Пэнси? — Если речь о женской секции библиотеки, брачном контуре, статусе хозяйки и старом чистокровном спектакле, мне понадобится кто-то, кто умеет читать комнату, пока мужчины читают договор. — Я должен оскорбиться? — Нет. Ты должен быть полезным. — Как именно? Гермиона подняла на него глаза полные уверенного блеска. — Свяжись с Блейзом через камин. Скажи, что у него есть час. — До чего? Она посмотрела на папку. Потом на своё кольцо. Потом на него. — До того, как я начну читать чистокровное семейное право без адвоката. Драко замер. Потом тихо сказал: — Это угроза. — Нет, — ответила Гермиона. — Это мотивация. Он смотрел на неё несколько секунд. Серые глаза были тревожными. Глубокими. Живыми. И в этом живом взгляде снова было всё, за что она собиралась бороться : его страх, его злость, его восхищение, его желание закрыть перед ней дверь и одновременно гордость от того, что он уже знает — она всё равно откроет её сама. Драко подошёл к камину. — Забини, — произнёс он, бросая щепоть летучего пороха в пламя. — У тебя час. И возьми жену. Зелёное пламя взметнулось. Где-то далеко, в чужом доме, Блейз Забини наверняка уже жалел, что когда-либо научился читать мелкий шрифт. Гермиона взяла холодную чашку кофе и сделала глоток. Отвратительно. Зато бодрило. — Прекрасно, — сказала она. — Значит, у Мэнора есть час, чтобы начать волноваться.