Эликсир для Королевы / The Queen's Elixir

Глава 2 Блейз Забини читает мелкий шрифт Блейз Забини вышел из камина ровно через час. Это было первое плохое предзнаменование. Люди, которые приходили ровно в назначенное время, по опыту Гермионы, делились на три категории: авроры при обыске, колдомедики с плохими новостями и адвокаты, которые уже знают, что принесённые ими документы испортят всем день. Блейз выглядел именно так. Безупречно. Дорого. С выражением лица человека, который заранее простил себя за всё, что собирался сказать, потому что считал правду не грубостью, а профессиональным инструментом. Зелёное пламя камина погасло за его спиной, оставив в гостиной запах летучего пороха, нагретого камня и дорогого одеколона. Следом, почти не дав огню осесть, вышла Пэнси. Разумеется. Без малейшей копоти на платье. И с корзинкой  круассанов в руках, словно явилась не на разбор чистокровного брачного права, а на поздний завтрак к людям, у которых не было ни родовых проклятий, ни пятнадцатилетнего срока жизни, ни папки с латинской пометкой об эликсире королевы. — Я принесла завтрак, — сказала Пэнси, проходя в квартиру Гермионы так, будто всю жизнь имела ключи от её двери. — Блейз хотел принести только документы, потому что он варвар. — Документы кормят семьи, — сказал Блейз, с ехидной усмешкой. — Твои документы разрушают семьи, дорогой. — Наконец-то ты признаёшь мою квалификацию. Гермиона стояла у кухонной стойки с чашкой остывшего кофе и пыталась не думать о том, что её квартира внезапно стала слишком маленькой для двух Малфоев, двух Забини, одного Живоглота и нескольких веков чистокровного семейного законодательства. Драко, как назло, выглядел так, будто места ему вполне достаточно. Он сидел у стола, чёрная мантия лежала на спинке стула, белая рубашка была застёгнута до предпоследней пуговицы, печатка на руке тяжело поблёскивала, а лицо выражало ровно ту степень спокойствия, которая у Гермионы вызывала желание начать расследование. Она уже знала: если Драко Малфой выглядит слишком спокойным, значит, либо он всё контролирует, либо ситуация настолько плоха, что он решил не тратить усилия на мимику. Оба варианта были отвратительны. Пэнси поставила корзинку на стол, окинула комнату взглядом и задержалась на Гермионе. На её волосах. На губах. На слишком ярко светящейся шпинели. Потом на Драко. На его безупречно застёгнутой рубашке, которая, к сожалению, не могла скрыть того, что её застёгивали недавно и в спешке. На его серых глазах, в которых ещё держалась та тёмная, живая глубина, которую Гермиона предпочла бы не демонстрировать посторонним. Пэнси медленно улыбнулась. — Я знала. Гермиона прищурилась. — Что именно? — Что Блейз войдёт не вовремя. — Я вошёл вовремя, — сказал Блейз, снимая перчатки. — Иначе документы могли бы пострадать сильнее. Драко лениво поднял бровь. — Ты пришёл через камин без нормального предупреждения. — Я получил сообщение через камин с формулировкой “у тебя час”. В чистокровной среде это считается эмоциональной близостью. — В моей квартире это считается поводом пересмотреть доступ к каминной сети, — сказала Гермиона. — Абсолютно справедливо, — кивнул Блейз. — Но прежде чем ты это сделаешь, предлагаю обсудить, почему в библиотеке Малфоев существует секция, о которой твой муж, его отец и, вероятно, половина мужской линии рода не знали ничего, кроме раздражающих слухов. В комнате стало тише. Даже Пэнси перестала улыбаться. Живоглот, который до этого обнюхивал корзинку с круассанами с видом строгого инспектора, сел на подоконник и уставился на Блейза так, будто оценивал, стоит ли этот человек доверия. Гермиона поставила чашку. — Раскладывай. Блейз посмотрел на Драко. — Прежде чем я начну, хочу уточнить: ты уверен, что хочешь, чтобы я говорил всё здесь? — Нет, — сказал Драко. Гермиона повернула голову. — Что значит “нет”? Он посмотрел на неё. Серые глаза были спокойными. Слишком. — Это значит, что я не уверен. Но уверен, что ты всё равно заставишь его говорить. — Умный мужчина. — Иногда. Пэнси сняла пальто и устроилась в кресле у окна, которое раньше принадлежало Гермионе, её книгам и редким попыткам читать нерабочую литературу. Теперь кресло, как почти всё в квартире за последний год, выглядело так, будто было временно реквизировано чистокровной катастрофой. — Для протокола, — сказала Пэнси, доставая круассан, — я здесь как стилист, стратег и человек, который не даст Блейзу формулировать женскую магию словами “имущественная производная брачного статуса”. Блейз положил на стол кожаную папку. Толстую. Слишком толстую. — Я бы никогда не сказал “производная”. — Ты бы подумал. — Дорогая, если мы начнём карать за мысли, первыми пострадают все присутствующие. Гермиона посмотрела на папку. — Это всё по женской секции? — Нет, — сказал Блейз. — Часть по браку. Часть по ограниченной коэмпции. Часть по доступу к закрытым библиотечным крыльям Мэнора. Часть по магии хозяйки. Часть по тому, почему вы оба должны были прийти ко мне до того, как поженились, а не после того, как уже сделали мою жизнь юридически интереснее. — Мы пришли  к тебе до, — напомнил Драко. — Ты пришел. С лицом человека, который уже всё решил, попросил стать свидетелем регистрации, а дальше только смотреть , как я страдаю. Гермиона села напротив Блейза. Шпинель на её пальце светилась спокойно, но после утреннего эпизода с печаткой и легиллиментического провала в чёрную воду её свет стал плотнее. Не ярче — глубже. Как будто камень теперь не просто откликался на Драко, а прислушивался к нему. И это раздражало. Потому что Гермиона тоже прислушивалась. К его дыханию. К тому, как он чуть иначе положил левую руку на стол, чтобы не выдать боль под рёбрами. К тому, как печатка на его пальце раз в несколько минут тускло вспыхивала, будто внутри металла ворочалась старая, недовольная магия. К тому, как он смотрел на папку Блейза. Не как на надежду. Как на риск, который уже понял, куда ударит. Блейз заметил её взгляд. Конечно. Блейз замечал всё, что могло стоить денег, крови, репутации, брака или судебного иска. — Кольца реагировали утром? — спросил он. — Ты знал, что снятие печатки причиняет боль сильнее, чем описано в договоре? — спросила Гермиона в ответ. Блейз медленно повернул голову к Драко. — Ты снял кольцо? — На четыре секунды. Пэнси закрыла глаза. — Драко. — Я проверял стабильность связи. — На жене, которая уже вписана в нестандартный брачный контур, носит шпинель, связанную с твоей печаткой, и находится рядом с незавершённой алхимической проблемой, касающейся твоей жизни? — уточнил Блейз. Драко помолчал. — Когда ты формулируешь это так, звучит хуже. — Когда я формулирую это так, звучит точнее. — Я почти уверен, что это одно и то же. Пэнси взяла круассан. — На беременной женщине это будет звучать ещё хуже, — сказала она сухо. — Запомни на будущее. Гермиона подавилась кофе, который чуть не вылился у нее через нос. Драко повернулся к Пэнси так резко, что даже Живоглот приоткрыл второй глаз. — Пэнси. — Что? Я говорю на перспективу. В этой комнате все делают вид, что тема наследников не стоит за каждым вторым пунктом старого брачного права, но документы, к сожалению, менее деликатны, чем люди. — У меня уже есть наследник, - отрезал Драко, за что Гермиона мельком окинула его теплым благодарственным взглядом, но все же… Гриффиндорка поставила чашку. Тема детей вошла в комнату без стука. Как всегда. Только раньше она входила в рыжих оттенках: голосом Рона, смехом Джинни, детскими игрушками у Поттеров, вопросами миссис Уизли, мягким давлением семьи, которая не желала ей зла, но почему-то считала её тело частью общего будущего. Теперь тема вошла иначе. Через серую шпинель. Через печатку Драко. Через старый дом. Через невозможный глимс маленькой ладони в чёрной воде. Через детский смех, который не принадлежал ни прошлому, ни настоящему. Гермиона почувствовала, как Драко посмотрел на неё. Не в голову. Слава Мерлину, не в голову. Просто посмотрел. Но она всё равно ощутила взгляд кожей: сдержанный, внимательный, почти болезненный. Его серые глаза не спрашивали. И это было хуже. Если бы спросил — она бы могла разозлиться. Если бы произнёс хоть одно слово — она бы могла закрыться, огрызнуться, уйти в сарказм. Поэтому ей пришлось молчать честно. — Мы не начинаем с детей, — сказала она наконец. Блейз поднял обе руки. — С удовольствием не начинаем с детей. Я вообще считаю, что большинство проблем чистокровного мира началось бы позже, если бы старые семьи хотя бы иногда не начинали с детей. — Редкий случай, когда я согласна с мужем, — сказала Пэнси. — Запишу дату, - ухмыльнулся Блейз. — Запиши лучше, что если в этих документах есть хоть один пункт, где материнство описано как “функция рода”, я сожгу его лично. — Документ или род? — Посмотрим по настроению. Драко тихо хмыкнул. Гермиона почти улыбнулась. Почти. Блейз открыл папку. Документы внутри были разными: свежий министерский пергамент, старые копии с печатями, несколько листов плотной сероватой бумаги, один тёмный свиток с серебряным краем и маленькая узкая карточка, на которой почерком Блейза было написано: “Не подписывать, пока я не скажу. Особенно Гермионе”. Гермиона потянулась именно к ней. Блейз ударил пальцами по карточке. — Нет. — Там моё имя. — Там предупреждение о тебе. — Тем более. — Грейнджер, я не зря написал “особенно Гермионе”. — Ты написал это, потому что хотел, чтобы я прочитала. — Я написал это, потому что знаком с тобой и люблю превентивную оборону. Драко тихо хмыкнул. Гермиона посмотрела на него. — Ты на его стороне? — Я на стороне того, кто в данный момент держит документы, способные разрушить мой дом, твоё терпение и остатки моего спокойствия. — То есть на моей? Блейз поднял палец. — Вот. Вот поэтому чистокровное право не рассчитано на людей с образованием. Пэнси взяла второй круассан. — Чистокровное право вообще не рассчитано на людей. Только на портреты, наследников и мужчин, которые боятся открытых разговоров. — Несправедливо, — сказал Блейз. — Мы ещё боимся налогов. Гермиона открыла первый документ. Слова, как она и ожидала, были отвратительны. “Супружеское присоединение имущества”. “Передача в управление мужа”. “Поглощение личного контура супруги родовым контуром супруга”. “Добровольное признание главенства рода”. Она дочитала до третьей строки и уже хотела достать перо для правок, но Блейз протянул руку и накрыл текст ладонью. — Нет. — Я ещё ничего не сказала. — Ты уже изменилась в лице. У меня многолетний опыт общения с людьми, которые хотят переписать договор до того, как поймут, какой пункт на самом деле опасен. — Здесь все пункты опасны. — Да, но не все одинаково полезны. Драко чуть подался вперёд. — Блейз. — Я объясняю. — Тогда объясняй быстрее. Блейз посмотрел на него. — Это ты должен был объяснить быстрее. Желательно до свадьбы. В комнате стало тише. Слово “свадьба” всё ещё обладало странным эффектом. Гермиона иногда забывала, что это не метафора. Что они действительно женаты. Что где-то в Министерстве есть запись, где её имя стоит рядом с его, и не в графе обвинения, не в графе свидетеля, не в графе служебного взаимодействия, а в брачном реестре. Что печатка на его руке и шпинель на её — не просто магия, не просто символ, а действующий договор, который болит, если один из них пытается выйти из контура. Драко откинулся на спинку стула. — Я объяснил достаточно. — Ты объяснил так, как Малфои веками объясняют женщинам семейное право: красиво, опасно и не всё. Гермиона медленно повернулась к Драко. — Это правда? — Нет. Блейз поднял брови. — Это было слишком быстро. — Я объяснил то, что было необходимо на тот момент. — А это уже звучит честнее, — сказала Пэнси. Гермиона посмотрела на документ. Потом на Драко. — Что ты не объяснил? Он не отвёл взгляд. — Не потому, что хотел скрыть. — Это не ответ. — Потому что если бы я сказал всё сразу, ты бы решила, что я пытаюсь купить тебя родом, деньгами и защитой. — А ты не пытался? — Нет. Пауза. — Я пытался привязать тебя так, чтобы ни один закон, ни один портрет, ни один живой или мёртвый Малфой не смог назвать тебя временной. Гермиона почувствовала, как шпинель нагрелась. В комнате пахло кофе, сливочным маслом от круассанов, холодным воздухом из щели у окна, вишнёвым табаком, который Драко не курил, но всё равно каким-то образом приносил с собой. У неё пересохло во рту. Пэнси осторожно опустила круассан на блюдце. Блейз впервые за утро не пошутил. — Это очень романтично, — сказала Гермиона наконец. Драко прищурился. — Сейчас будет “но”. — Но ты всё ещё решил за меня, сколько правды я должна выдержать. — Нет. — Да. — Грейнджер— — Нет, Малфой. Не спорь. Ты можешь любить меня, защищать меня, хотеть меня, привязывать меня магией настолько древней, что от неё у Блейза появляется счастливый профессиональный блеск в глазах, но ты не можешь дозировать мне правду как лекарство. Блейз тихо сказал: — На всякий случай уточню: профессиональный блеск у меня тревожный. Пэнси кивнула. — Счастливый. Я замужем за тобой, я знаю разницу. Драко смотрел только на Гермиону. И в его взгляде снова было это — злость не на неё, а на то, что она права; желание ответить резко; желание подойти ближе; желание закрыть тему поцелуем, приказом, шуткой, чем угодно, лишь бы не оставаться в этой болезненно честной точке. Шпинель пульсировала. Печатка на его пальце ответила. Через связь пришло не слово — вспышка эмоции. Его страх. Не перед её злостью. Перед тем, что если дать ей всю правду, она не отступит, а пойдёт туда, куда даже он не хотел её вести. Не в Мэнор. Она уже была в Мэноре. Хуже. В магию Мэнора. В то, что начиналось не у ворот, не в библиотеке, не в большом зале, где камень помнил её кровь, а глубже: в скрытой женской секции, куда чистокровные жёны входили не ногами, а статусом, браком, имуществом и магическим правом. Гермиона ответила в связь первой. Не прячь от меня двери только потому, что за ними темно. Драко замер. Глаза стали темнее. Ты не всегда должна входить в каждую дверь, Грейнджер. Я должна, если за ней твоя жизнь. Пэнси негромко кашлянула. — Я не слышу, что вы друг другу говорите, но по лицу Блейза вижу, что это опять неприлично. — Я вижу не неприличие, — сказал Блейз. — Я вижу дополнительные юридические расходы. Гермиона первой отвела взгляд. Не потому, что сдалась. Потому что у неё были документы. — Продолжай, Забини. Блейз придвинул к ней первый лист. — Суть ограниченной коэмпции такая. Всё твоё имущество формально входит в контур рода Малфой. Квартира, счета, доходы, будущие доходы, библиотека, авторские права, министерские пенсионные накопления, если бюрократы не сгорят от этой формулировки, личные артефакты. — Мои книги? — спросила Гермиона. — Формально — да. — Нет. — Я ещё не закончил. — Мои книги не будут “формально” принадлежать Малфою. Драко поднял бровь. — Меня больше задел тон, чем суть,- чуть скривился, доставая подкручивая сигарету ловко вынутую из портсигара. — Тебе стоит радоваться, что я не начала с Живоглота. Живоглот на подоконнике издал звук, означающий, что он лично не признаёт ни один родовой контур, кроме собственного. Блейз указал пером на следующий пункт. — Вот здесь начинается интересное. Если супругу признают хозяйкой рода, имущество не просто поглощается. Оно становится частью общего управляющего контура. То есть формально ты отдаёшь своё Драко, но магически получаешь право доступа к тому, чем управляет род. Гермиона медленно перечитала пункт. Один раз. Второй. Третий. На четвёртом она подняла глаза. — То есть это не потеря. Блейз улыбнулся. — Я ждал. — Это обмен ключами. — Это крайне опасная формулировка, и я счастлив, что ты её произнесла. Драко смотрел на неё уже открыто. С тем самым выражением. Гермиона почувствовала, как внутри поднимается не страх и не возмущение, а холодный, почти восторженный интерес. Вот оно. Механизм. Уродливый, архаичный, построенный мужчинами, которые считали жену приложением к фамилии, но всё равно вынужденный оставить лазейку для женщины, если родовая магия признает в ней хозяйку. Система думала, что поглощает её. На самом деле она могла открыть рот слишком широко. Гермиона улыбнулась. Медленно. Блейз откинулся на спинку стула. — О нет. Пэнси выпрямилась. — Что? — Она поняла. — Что именно? — Что патриархат можно ограбить через парадную дверь. Пэнси посмотрела на Гермиону с новым, почти тёплым интересом. — Наконец-то мы начинаем говорить на одном языке. Драко тихо сказал: — Я предупреждал. Гермиона провела пальцем по строке. — Если Мэнор признает меня хозяйкой, я получу доступ к женской секции? — Не сразу, — сказал Блейз. — Почему? — Потому что чистокровные дома любят делать вид, что они разумнее людей. Обычно это неправда. Иногда — к сожалению, почти правда. — Ближе к делу. Блейз развернул второй свиток. Тот самый, тёмный, с серебряным краем. Гермиона мгновенно поняла, что он старый. Не просто старый как “сохранился в семейном архиве”, а старый как “возможно, лучше не разворачивать его рядом с открытым огнём и людьми с нестабильной моралью”. — Закрытая женская секция библиотеки Малфоев, — сказал Блейз. — Формально не часть общей библиотеки. Не часть мужского каталога. Не часть родовой описи, которой пользовались Люциус, Абраксас и, судя по всему, ещё несколько поколений самоуверенных блондинов. Пэнси поставила чашку. — Женская секция. — Да. Драко смотрел на стол. Гермиона посмотрела на него. — Ты не имеешь к ней доступа? — Нет. Ответ был коротким. Но в нём было что-то такое, что заставило Гермиону забыть на секунду даже про Мэнор. — Почему? Блейз позволил себе небольшую, почти благоговейную улыбку. — Потому что, как выяснилось, мужчины рода Малфой веками были достаточно высокомерны, чтобы думать, что управляют всем, и достаточно глупы, чтобы не заметить, что самые опасные инструкции их жёны спрятали в отдельной комнате. Пэнси закрыла глаза. — Какая красота. Драко тихо сказал: — Моя мать знала. Все посмотрели на него. Он не сразу продолжил. Гермиона почувствовала через шпинель, как что-то в нём сжалось. Не боль. Не приступ. Память. Запах холодных коридоров, дорогого парфюма Нарциссы, шелеста мантии, прикосновения тонких пальцев к его волосам, когда он был ребёнком. Мэнор с её стороны. Не дом Люциуса. Не дом Беллатриссы. Не дом войны. Дом Нарциссы, которая умела выживать внутри стен, не называя это покорностью. — Она знала, что есть секция, — сказал Драко. — Но не могла открыть. — Почему? — спросила Гермиона. Блейз ответил вместо него: — Потому что после войны Мэнор перестал признавать Нарциссу действующей хозяйкой в полном смысле. Формально она могла вести дом, принимать гостей, удерживать социальную структуру. Магически — нет. Драко стал главой рода. А хозяйка при главе рода должна быть либо супругой, либо женщиной, отдельно вписанной в контур управления. Нарцисса держала многое на привычке дома и собственной воле. Но не этот уровень. — Она не говорила мне, — сказал Драко. — Возможно, потому что знала, что ты попытаешься открыть силой, — сказала Пэнси. — Я бы не…. Пэнси посмотрела на него. Драко замолчал. — Именно, — сказала она. Гермиона медленно провела пальцем по краю свитка. — Там могут быть труды Пернеллы Фламель? — По прямому каталогу — неизвестно, — сказал Блейз. — Но по косвенным следам — да. Женские алхимические записи, частные переводы, комментарии к философскому камню, заметки по эликсирам продления жизни, брачным алхимическим контурам, взаимодействию камня и крови. Всё, что мужчины могли счесть “домашним”, “непроверенным” или “непригодным для официальной школы”. — То есть всё важное, — сказала Гермиона. — С высокой вероятностью — да. Пэнси улыбнулась. — Мужчины веками прятали от себя собственные ответы. Почти трогательно. — Это не смешно, — сказал Драко. — Нет, — согласилась она. — Но если я не буду смеяться, мне придётся начать убивать, а у Гермионы и так маленькая кухня. Гермиона смотрела на тёмный свиток. И вот тогда Мэнор вошёл в комнату окончательно. Не физически. Не запахом. Не воспоминанием пола. Правом. Она уже была там. В библиотеке. На мероприятиях. В коридорах, где старый дом умеет делать вид, что ничего не помнит. Аппарировала с Драко к границе контура, проходила под взглядами портретов, стояла среди книг, которые пахли воском, пылью и многовековым высокомерием. Но всё это было поверхностным. Дом впускал её тело. Теперь речь шла о том, чтобы впустить её магию. И потребовать взамен её имущество, её имя, её брачный контур, её согласие быть не гостем, а функцией внутри древней системы. Шпинель потускнела на долю секунды. Драко не шевельнулся, но печатка на его пальце ответила тусклой болью. Он почувствовал. Конечно. Она ненавидела, что он чувствует. И была благодарна. Это тоже ненавидела. — Я уже была в Мэноре, — сказала она. Блейз кивнул. — Знаю. — В библиотеке. На мероприятиях. В коридорах. С Драко. Драко закрыл глаза на секунду. — Грейнджер. — Я не обвиняю. Сейчас. Я уточняю. Быть в доме — не то же самое, что дать дому течь через тебя. Блейз впервые за утро выглядел почти довольным. — Именно. — Тогда проблема не в том, что я не могу туда войти. — Нет, — сказал Блейз. — Проблема в том, что ты до сих пор входила как гость, союзница, любовница, жена в юридическом смысле, политическая катастрофа на ногах — выбирай формулировку. Но не как магическая хозяйка. Пэнси тихо добавила: — И не как женщина, от которой дом будет зависеть. Гермиона посмотрела на неё. — Зависеть? — Конечно, — сказала Пэнси. — Все делают вид, что хозяйка зависит от дома. Это ложь. Дом зависит от хозяйки гораздо сильнее. Просто мужчинам удобнее было рассказывать обратное. Блейз вздохнул. — Я ненавижу, когда ты выдаёшь лучшие юридические формулировки без счёта. — Я выставлю тебе лично. Гермиона снова посмотрела на документ. — Что нужно для доступа к женской секции? Драко ответил сам: — Не просто коэмпция. Его голос был слишком ровным. Она повернулась к нему. — А что? — Признание магии хозяйки. Блейз кивнул. — В старых текстах это называется по-разному: принятие дома, ночное согласование контура, подтверждение хозяйки, иногда — брачная активация дома. Отвратительный термин, но технически точный. — В Мэноре. — Да. — Не первая моя ночь в этом доме, — сказала она ровно. В комнате стало тихо. Очень тихо. — Но первая, когда дом получит право коснуться моей магии. Драко смотрел на неё так, будто каждое слово ложилось ему под кожу. — Да. — Без палочки? Блейз ответил осторожно: — В классическом варианте — да. Но мы можем изменить условия. — Насколько? — До предела, пока Мэнор не сочтёт ритуал недействительным. — То есть он может отказаться. — Может. Гермиона медленно провела пальцем по шпинели. — Хорошо. Драко напрягся. — Что “хорошо”? — Если дом может отказаться, значит, он не всесилен. Пэнси улыбнулась. — Вот теперь мне действительно нравится эта беседа. Блейз развернул ещё один лист. — Тогда у нас есть промежуточный путь. Ограниченная коэмпция с защитными оговорками. Она не откроет женскую секцию полностью, но может дать отклик. Иногда старые дома реагируют на предварительное вписывание супруги в контур. Не признанием, нет. Скорее… вниманием. — Вниманием, — повторила Гермиона. — Плохое слово, согласен. — Нет, хорошее. Если Мэнор может обратить внимание, значит, он может ошибиться. Драко смотрел на неё. Слишком внимательно. Через связь она почувствовала, как его страх снова изменился. Не исчез. Нет. Но рядом с ним появилась гордость — тёмная, тяжёлая, почти неприличная. Он любил в ней это. Не доброту, не правильность, не героизм, которым так восхищались Поттеры и Уизли. Драко любил момент, когда она смотрела на враждебную систему и видела не стену, а механизм взлома. Это было очень плохим качеством в мужчине. И очень привлекательным. Пэнси, разумеется, заметила. — О, великолепно, — сказала она. — Они опять возбуждаются от юридической стратегии. — Я не возбуждаюсь, — сказала Гермиона. Шпинель вспыхнула. Пэнси посмотрела на кольцо. Потом на Гермиону. — Дорогая. — Оно предвзято. Драко впервые за долгое время улыбнулся. Медленно. Тонко. Гермиона не посмотрела на него, потому что если бы посмотрела, то улыбнулся бы он уже не один. Блейз, с видом человека, выбирающего между профессиональной этикой и желанием закончить до обеда, положил перед ней новый лист. — Подписываем ограниченную коэмпцию. Сразу уточню: “ограниченная” здесь означает “не настолько чудовищная, как полная”, а не “безопасная”. — Прекрасно. — Нет, не прекрасно. Гермиона, ты должна понимать, что даже ограниченная коэмпция усилит связь колец. Снятие будет больнее. Чужое прикосновение — заметнее. Если кто-то попытается коснуться тебя с намерением, которое магия сочтёт интимным, Драко почувствует. Если кто-то коснётся его — почувствуешь ты. — Насколько сильно? Блейз посмотрел на Пэнси. — Дорогая, ты помнишь случай с моей кузиной и тем пианистом? Пэнси поморщилась. — К сожалению. — Вот примерно. Гермиона перевела взгляд с одного на другого. — Что за случай? — Моя кузина поцеловала пианиста, будучи в браке с очень старым договором верности, — сказал Блейз. — Муж потерял сознание в Министерстве магической торговли. Пианист потерял три зуба. Кузина потеряла интерес к музыке. — Это варварство. — Да, — сказал Драко. Гермиона посмотрела на него. — Ты слишком быстро согласился. — Потому что это варварство. — Но ты всё равно носишь печатку. — Да. — И надел на меня шпинель. — Да. — Почему? Он смотрел на неё без улыбки. — Потому что я хочу знать. Просто. Ужасно просто. Гермиона почувствовала, как внутри что-то ответило. Не разум. Не феминистская, юридически подкованная, политически амбициозная часть её, которая уже составляла список поправок к чистокровному семейному праву. Нет. Другая. Та, что ночью открывала ему сознание и не закрывала дверь. Та, что увидела трещины в его жизненном контуре и подумала “моё” так естественно, будто это слово всегда ждало своего часа. — Что именно? — спросила она. — Если кто-то захочет коснуться тебя так, как имею право только я. Воздух изменился. Пэнси посмотрела в окно. Блейз внезапно очень заинтересовался пером. Гермиона почувствовала, как тепло поднимается по шее, и возненавидела себя за это. Нельзя было краснеть от чистокровного собственничества. Нельзя было находить в этой фразе что-то, кроме ужасающей архаики. Нельзя было хотеть ответить: “и я хочу знать то же самое”. Нельзя. Разумеется, она хотела. Шпинель выдала её вспышкой. Драко увидел. Его взгляд потемнел. — Слизерин, — сказал он тихо. — Молчи. — С удовольствием посмотрел бы, как ты внесёшь это в брачный договор. — Забини, — сказала Гермиона, не отрывая взгляда от Драко, — можно добавить пункт о запрете мужу самодовольно комментировать реакции магически зачарованного кольца? — Можно, — сказал Блейз. — Но оно всё равно будет комментировать ярче. Пэнси хмыкнула. Гермиона взяла перо. — Где подписывать? Блейз сразу стал серьёзным. Он развернул перед ней документ. — Здесь. Здесь. И здесь. Третья подпись запускает контур. После неё первые двадцать четыре часа связь будет нестабильной. Рекомендую не ссориться, не проверять кольца, не проводить легиллиментические эксперименты и не заниматься ничем, что может усилить брачный резонанс. Пауза. Пэнси медленно повернулась к нему. — Ты понимаешь, кому говоришь? Блейз вздохнул. — Я обязан был произнести это как адвокат. — А как человек? — Как человек я советую соседям уехать. Гермиона подписала первую строку. Чернила легли тёмно-синим росчерком, её подпись — резкая, уверенная, слишком красивая для документа, который хотелось сжечь после прочтения. На секунду буквы стали серыми, потом снова потемнели. Она подписала вторую. Шпинель нагрелась. Драко не двигался. Только смотрел на её руку. Третья строка была внизу страницы. “Согласие супруги на ограниченное присоединение личного контура к родовой магии супруга с сохранением автономии воли, магии, имени и права отказа от полного признания дома”. Гермиона подняла глаза на Блейза. — Это ты добавил? — Последнюю часть — да. — “Имени”? — Пэнси. Пэнси пожала плечом. — Мне показалось, тебе понравится. Гермиона посмотрела на неё. Впервые не как на бывшую школьную язву, не как на жену Блейза, не как на светскую хищницу из слизеринского мира, а как на женщину, которая очень хорошо понимала, где именно старые договоры пытаются стереть другую женщину. — Спасибо, — сказала Гермиона. Пэнси отвела взгляд первой. — Не делай из этого дружбу. Мне просто не нравится плохая редактура. Гермиона почти улыбнулась. Потом подписала третью строку. Магия ударила сразу. Не взрывом. Вдохом. Как будто квартира Гермионы, маленькая, заваленная книгами, чашками, кошачьей шерстью, министерскими бумагами и чужими фамильными артефактами, вдруг сделала вдох вместе с ней. Шпинель вспыхнула ярко, почти бело-серым светом. Печатка Драко ответила тем же. Гермиона почувствовала его так отчётливо, что на секунду потеряла собственное дыхание. Его рука на краю стола. Тёплая кожа под манжетой. Скрытая боль под рёбрами. Желание, которое он пытался сдержать, потому что в комнате были Блейз, Пэнси и юридические документы. Раздражающе благородно с его стороны. Она почувствовала ещё что-то. Далеко. Очень далеко. Не в квартире. Не в Лондоне. Не даже в том Мэноре, где она уже бывала: в библиотеке, в коридорах, на благотворительном вечере, под чужой защитой и чужой фамильной крышей. Глубже. Как будто старый дом не открыл дверь. А повернул голову. Мэнор. Он заметил не её присутствие. Он заметил её право. Гермиона резко вдохнула. Драко уже был рядом. Она не видела, как он встал, но его рука оказалась на спинке её стула, не касаясь её плеча. — Грейнджер. — Он услышал. Блейз замер. — Мэнор? Она кивнула. Шпинель стала холодной по краям, горячей в центре. — Не открылся, — сказала Гермиона. — Не позвал. Не впустил. Просто… понял, что я больше не гость. Пэнси тихо произнесла: — Какая гадость. — Согласен, — сказал Блейз. — Но юридически впечатляющая. Драко наклонился ближе. — Что ты почувствовала? Гермиона закрыла глаза на секунду. Камень. Пыль. Не та, старая, из воспоминания. Другая. Ожидание. Очень старое. Очень недовольное. И ещё — почти незаметное. Бумага. Сухая, тонкая, закрытая в темноте. Книги, которые не читали мужские руки. Чернила, которые ждали не наследника. Хозяйку. Гермиона открыла глаза. — Дом, который привык, что женщины входят туда по чужому решению. Она посмотрела на свою подпись. — Ему не понравится мой способ. Драко улыбнулся. Медленно. Опасно. — Тем лучше. Но в следующую секунду шпинель вспыхнула снова. Не ярко. Иначе. Тонкой серебряной нитью. Гермиона замерла. На столе, рядом с тёмным свитком, проступили буквы. Не чернилами. Светом. Сначала одна линия. Потом вторая. Потом слово. Regina non intrat. Regina recipit. Блейз резко наклонился. Пэнси выпрямилась. Драко перестал дышать. Гермиона прочитала вслух: — “Королева не входит. Королева принимает”. Буквы дрогнули. И исчезли. Несколько секунд никто не говорил. Потом Блейз очень аккуратно закрыл тёмный свиток. — Вот теперь, — сказал он, — у нас проблема. Гермиона посмотрела на Драко. Его серые глаза были глубокими, тёмными, напряжёнными. В них была вина, страх, злость, желание подойти и забрать её из-за стола, увезти через камин, аппарировать с ней куда угодно, где нет Мэнора, старых секций, Пернеллы Фламель и домов, которые пишут на её кухонном столе. Но он не сделал этого. Потому что знал. Она бы не позволила. Гермиона медленно положила ладонь поверх своей подписи. Шпинель горела. — Нет, Забини, — сказала она. — Вот теперь у нас появилась первая строка инструкции. Блейз закрыл глаза. Пэнси рассмеялась тихо, почти восхищённо. Драко смотрел только на Гермиону. И через кольцо она почувствовала его мысль — не слово, не фразу, а чистую, тёмную эмоцию. Моя невозможная ведьма. Гермиона не посмотрела на него. Иначе улыбнулась бы. — Переводим всё, — сказала она. — С самого начала. Каждую формулировку. Каждую оговорку. Каждый след женской секции. И, Забини… — Да? — Если ты ещё раз скажешь мне “не подписывать, пока я не скажу”, я подпишу из принципа. Блейз открыл глаза. — Я почему-то именно этого и боялся. Пэнси взяла круассан. — А я начинаю получать удовольствие. Драко наконец коснулся Гермионы. Всего лишь пальцами — легко, почти незаметно, у основания шеи, там, где волосы выбились из небрежного узла. Но прикосновение прошло через неё горячей волной. Шпинель ответила сразу, слишком ярко, слишком откровенно. Пэнси посмотрела на кольцо. — После двадцати четырёх часов нестабильности вы двое либо откроете библиотеку, либо разрушите квартиру. — Оптимистично, — сказал Блейз. — Я ставлю на оба варианта. Гермиона почувствовала, как губы Драко почти касаются её волос, когда он наклонился ближе. — Блейз сказал избегать перегрузок, — прошептал он. Его голос был низким. Серым. Слишком близким к коже. Гермиона не повернула головы. — Блейз много говорит, когда нервничает. — Адвокатская болезнь. — Не смертельная, к сожалению. Драко тихо усмехнулся. Его пальцы на её шее сжались на долю секунды. Не достаточно, чтобы другие заметили. Достаточно, чтобы она почувствовала. Чтобы вспомнила утро. Книжный шкаф. Его дыхание. То, как через связь он видел её — не мягкой, не правильной, а опасной. Шпинель вспыхнула снова. Блейз устало сказал: — Я всё ещё в комнате. — Мы заметили, — ответил Драко. — Сомневаюсь. Гермиона поднялась. Её колени не дрожали. Почти. — Хорошо. План. Первое: перевод всех документов. Второе: выяснить, что означает “королева принимает”. Третье: понять, как открыть женскую секцию без полной активации Мэнора через меня. — Четвёртое, — сказала Пэнси. Гермиона посмотрела на неё. — Что? — Гардероб. — Нет. — Да. — Пэнси. — Если старый дом решил называть тебя королевой, ты не пойдёшь к нему в рабочей мантии, которую носишь на заседания Визенгамота. — Я не собираюсь устраивать показ мод для библиотеки. — Конечно нет. Ты собираешься устроить политическое вторжение в закрытую женскую секцию одного из старейших домов Британии. Это требует правильной ткани. Блейз кивнул. — К сожалению, она права. — Ты просто боишься спорить с женой, — сказала Гермиона. — Именно поэтому я дожил до сегодняшнего дня. Драко посмотрел на Пэнси. — Без сливового. — Разумеется, без сливового. Сливовый — для Министерства. Мэнор требует другого. — Что именно? — спросила Гермиона, уже жалея. Пэнси улыбнулась. — Что-то, в чём дом поймёт: ты пришла не просить доступ. Ты пришла принять то, что ему давно следовало отдать. Гермиона медленно выдохнула. Фраза легла в неё неожиданно правильно. Не просить. Принять. Regina recipit. Королева принимает. Шпинель на её пальце засветилась мягче. Не болью. Не страхом. Решением. — Хорошо, — сказала она. — Но если ты принесёшь корсет, я тебя прокляну. — Дорогая, — сказала Пэнси, — если я принесу корсет, ты сама попросишь второй. Драко закашлялся. Блейз закрыл лицо рукой. Гермиона почувствовала, как тепло снова поднимается к щекам. — Продолжаем работать, — сказала она слишком резко. — Да, — согласился Блейз. — Пока квартира окончательно не стала непригодной для юридических консультаций. Он начал раскладывать документы. Пэнси открыла блокнот. Драко остался рядом с Гермионой — не впереди, не между ней и столом, не как щит, которым он слишком часто хотел стать. За плечом. Тёплый. Живой. Слишком близкий. И это меняло геометрию комнаты. На кухонном столе лежали пергаменты, пахнущие пылью, воском и старой властью. В камине догорали зелёные искры. За окном Лондон серел под дождём. Живоглот воровал крошку круассана с таким видом, будто участвовал в судьбоносном семейном совете. Гермиона взяла перо. Перед ней была не разгадка. Еще нет. Только первая строка. Королева не входит. Королева принимает. И где-то далеко, в Мэноре, за полками, которых не было ни в одном мужском каталоге, старая женская секция библиотеки, возможно, впервые за много лет поняла: её нашли не те, кто имел право искать. А та, кто не собиралась спрашивать разрешения.