Шут и Корона

Два месяца заигрываний — так это можно было назвать, если называть вещи своими именами. Блум не называла. Она называла это *разговорами в библиотеке* и *случайными встречами в коридорах* и *совпадениями по вечерам на крыше.* Она была очень хороша в том, чтобы находить правильные слова для неправильных вещей — годы практики, ничего личного. Но что-то происходило. Это было фактом, который она не могла переименовать до неузнаваемости. Они не договаривались о встречах. Просто — он оказывался там, где была она. Или она шла туда, где знала, что окажется он. Граница между этими двумя вариантами становилась всё тоньше. --- Первый знак был в начале первого месяца. Блум работала в кабинете — поздно, за полночь, с документами по земельной реформе, которые не сходились в третий раз подряд. Она сидела, смотрела в цифры, и цифры смотрели в неё с равным непониманием. На столе появилась книга. Она не слышала, как он вошёл. Просто подняла голову — и вот она, книга, лежит на углу стола. Тонкая, в тёмном переплёте. — Что это? — спросила она. Валтор стоял у двери — не заходя, придерживая её рукой. — Земельное право Эраклиона, — сказал он. — Глава семь. Там есть прецедент, который вам нужен. Она смотрела на книгу. Потом на него. — Вы читали мои документы. — Вы оставляете их открытыми на столе. — Это не приглашение читать. — Нет, — согласился он. — Но глава семь вам нужна. Он ушёл. Она открыла книгу на седьмой главе. Прецедент был именно тем, что нужно. Она закрыла книгу. Посидела минуту. Потом написала пометку на полях своего документа — и пошла спать на два часа раньше, чем планировала, потому что задача решилась. Утром книга исчезла со стола так же, как появилась. Она не спросила. --- Второй знак — через несколько дней. Она принимала делегацию пикси — шумную, быструю, с претензиями по поводу размера жилых территорий. Пикси говорили все одновременно, перебивали друг друга, летали вокруг стола, и советник рядом с Блум имел вид человека, у которого болит голова. Блум слушала терпеливо. В какой-то момент — краем глаза — она увидела Валтора в дверном проёме. Он не входил. Стоял, смотрел на происходящее. Потом поймал её взгляд. И едва заметно — почти незаметно — сделал одно движение рукой. Небольшое, снизу вверх. Как будто говорил: *выше.* Она не поняла сразу. Потом поняла. Поставила локти на стол, чуть подалась вперёд — изменила позицию с *я слушаю* на *я говорю*. И пикси замолчали — рефлекторно, потому что что-то изменилось в пространстве. — По одному, — сказала она. — Начинает старший. Делегация прошла в два раза быстрее. Когда она вышла после — коридор был пустым. Валтора не было. Но на подоконнике у двери лежала маленькая монета — та самая, которую он подбрасывал в первый вечер на Домэрии. Она взяла её. Положила в карман — рядом с бубенцом. Не сказала ничего. Но на следующий день в библиотеке — когда он сидел с книгой, а она с бумагами — она положила монету на стол между ними. Без слов. Он посмотрел на монету. Потом на неё. И едва заметно улыбнулся. Убрал монету. --- Третий знак был другим — серьёзнее. Блум получила письмо. Анонимное, без подписи, доставленное через третьи руки — советник принёс с извинениями, сказал что нашёл у двери кабинета. Внутри — один лист. Несколько строк. *Те, кто создал пятно на вашей коронации, готовят второй шаг. Он будет не магическим. Будьте осторожны с восточными границами.* Без подписи. Почерк — аккуратный, сдержанный. Она сидела с письмом долго. Потом пошла искать Валтора. Нашла в саду — он кормил белого ворона. Это был первый раз, когда она видела птицу после той ночи. Ворон сидел на парапете фонтана, и Валтор стоял рядом, протягивал ему что-то с ладони. Птица брала — осторожно, с достоинством. Блум остановилась в нескольких шагах. Смотрела на ворона. Белый. Тёмные глаза. Именно тот. — Вы его нашли, — сказала она. — Он сам вернулся, — сказал Валтор, не оборачиваясь. — Он всегда возвращается. — Он улетел в ту ночь. — Испугался шума. Блум смотрела на птицу. — Он ваш. — Да. — Тогда почему он был там. — Не вопрос. Валтор обернулся. Посмотрел на неё — ровно, без защиты. — Потому что я был там, — сказал он. — Он следует за мной. Всегда. — Вы были там и хлопали. — Да. — Над мёртвым телом. — Да. — Объясните, — сказала Блум. Он смотрел на неё секунду. Потом кивнул на скамью у фонтана. — Сядьте. Она села. Он остался стоять — повернулся к ней, но не сел. Ворон улетел с парапета, покружил над садом и опустился на ветку дерева поодаль. — В ту ночь, — начал Валтор, — я знал, что произойдёт. Не точно — не знал яда, не знал времени. Знал, что Скай умрёт. Блум молчала. — Я не мог остановить это, — сказал он. — И не потому что не хотел. — Он посмотрел на неё прямо. — Потому что тот, кто это сделал, был сильнее меня в той ситуации. И если бы я попытался — умер бы я. А это не входило в мои планы. — Кто это сделал, — сказала она тихо. — Пока не могу сказать. — Валтор— — Пока, — повторил он. — Не потому что не доверяю. Потому что если я скажу раньше времени — вы сделаете то, что сделает ситуацию хуже. Я знаю вас достаточно, чтобы знать это. Блум смотрела на него. — А хлопки, — сказала она. Что-то в его лице изменилось — совсем немного. — Скай хотел сбежать, — сказал Валтор. — Я знал это. Он говорил мне — не прямо, но я понял. Он хотел отказаться от всего. От трона, от союза, от политики. Хотел просто жить. — И? — И его убили именно за это, — сказал Валтор тихо. — Не за то, что он был кронпринцем. За то, что хотел перестать им быть. — Пауза. — Хлопки — это не торжество. Это — — он помолчал, — прощание. Так хлопают над тем, кто наконец ушёл туда, где ему лучше. Тишина. Такая, в которой слышно ворона на ветке и воду в фонтане и собственный пульс. Блум смотрела на него. — Вы его знали. — Да. — Хорошо знали? — Достаточно, — сказал Валтор. — Чтобы понимать: он был хорошим человеком в неправильном месте. Это случается. Блум опустила взгляд. Думала. Потом достала письмо — протянула ему. Он взял. Прочитал — быстро, как человек, который читает много. Вернул. — Вы писали это, — сказала она. — Да. — Почему анонимно? — Потому что советник, который находит письмо у двери, — это просто письмо. Советник, который видит, как шут передаёт королеве записки, — это разговоры. — Разговоры о чём? — О том, — сказал он, — что шут слишком часто оказывается рядом с королевой. — Он смотрел на неё. — Что люди уже замечают. Блум смотрела на него. — И вас это беспокоит. — Меня беспокоит ваша безопасность, — сказал он ровно. — Только? Пауза. — Нет, — сказал он. Это слово упало в тишину — коротко, без украшений. Просто нет. Просто признание — что-то ещё беспокоит. Она не стала спрашивать что именно. Потому что знала. И он знал, что она знает. Вот так они стояли — она на скамье, он перед ней, белый ворон на ветке, фонтан, звёзды, которые начинали появляться над горизонтом. — Восточные границы, — сказала она наконец. — Что там? — Завтра покажу, — сказал он. — Если вы разрешите. — Разрешаю. Он кивнул. Развернулся, чтобы уйти. — Валтор. Остановился. Не обернулся. — Спасибо, — сказала она. Долгая пауза. — Не благодарите, — сказал он тихо. — Пока. И ушёл в темноту сада. Белый ворон снялся с ветки и полетел следом — бесшумно, белым пятном в синих сумерках. Блум сидела у фонтана. Держала письмо в руках. Думала о том, что он сказал — *нет.* Просто нет. Два месяца взглядов и книг на углу стола и монет на подоконниках, и наконец — одно слово. Просто нет. Не признание. Не объяснение. Просто — честность. Та редкая, неудобная честность, которая не украшает себя ничем лишним. Она убрала письмо в карман. Рядом с бубенцом. Рядом с монетой. Поднялась. Пошла в замок. И думала о том, что завтра они поедут на восточные границы вдвоём. Просто она и он. Впервые. И это было — она позволила себе это признать — именно то, чего она ждала. Не потому что правильно. А потому что хочет.