Шут и Корона

Память возвращалась по ночам. Не вся сразу — кусками, фрагментами, как возвращается всё что долго лежало закрытым. Иногда — образ. Иногда — звук. Иногда просто ощущение, без картинки, без слов — что-то тёплое и знакомое которое она просыпалась с уверенностью что знает, и которое исчезало прежде чем успевала назвать. Она записывала. Тетрадь на столе — простая, без украшений. Она записывала всё что приходило, сразу, не давая уйти. Иногда это было одно слово. Иногда — несколько строк. Иногда просто — рисунок. Она не умела рисовать хорошо, но рука сама выводила то что голова не успевала перевести в слова. Однажды утром она нашла на странице коридор. Длинный, без конца. Нарисованный в темноте — она не помнила что рисовала ночью, просто проснулась и увидел. Карандаш лежал рядом, в руке. Она смотрела на рисунок долго. Потом написала под ним: он видит этот коридор во снах. Десять лет. --- Второй фрагмент пришёл в среду. Она стояла у окна с кофе — рано, до совета, пока замок ещё не проснулся — и вдруг увидела. Не перед собой — внутри, как бывает с памятью которая приходит не картинкой а ощущением. Запах старой бумаги и чего-то горьковатого — те книги, нижнее крыло. Но не август который она помнила. Раньше. До августа. Стол другой — не тот что она помнила, другой угол, другой свет. И голос — его голос — говорящий что-то что она не могла разобрать. Слова были как сквозь воду. Но интонация. Интонацию она слышала отчётливо. Терпеливую. Объясняющую. Не снисходительно — как объясняют равному которому просто нужно время. Именно так он говорил с ней сейчас — и она вдруг поняла что это не новое. Что он всегда говорил с ней так. Что это было его способом с самого начала. Она поставила кофе. Достала тетрадь. Написала: он учил меня. Не просто разговаривал. Учил. --- Третий фрагмент был хуже. Пришёл ночью — не мягко как остальные. Резко, как бывает когда что-то прорывается сквозь то что долго держали закрытым. Она увидела. Себя — моложе, с другим выражением лица. Ещё ту Блум, без короны, без этих месяцев правления. Увидела как стоит в незнакомом месте — не Алфея, что-то другое, тёмное, с высокими потолками. И рядом — он. Не шут. Просто он, в тёмном, без роли. Он что-то говорил — быстро, тихо. Она не слышала слов. Видела только его лицо — напряжённое, без той ровности которая была его обычным состоянием. Что-то случилось. Что-то шло не так. И потом — вспышка. Огонь — её огонь, красный с золотым. Не направленный, не контролируемый. Просто — вырвался. И его лицо после. Шрам — свежий, красный. И он — не злой. Просто смотрит на неё. С тем выражением которое она не умела тогда читать и которое сейчас, три года спустя, узнала бы из тысячи. Я понимаю. Всё в порядке. Я здесь. Она проснулась в темноте. Сидела в кровати неподвижно. Сердце билось слишком быстро. Она взяла тетрадь. Записала. Долго смотрела на написанное. Потом написала ещё одну строчку — отдельно, под всем остальным: Что мы делали в том месте. И почему всё пошло не так. --- Утром она нашла его в библиотеке. Раньше обычного — он ещё не ждал её, сидел один, и она увидела его таким как редко видела. Просто сидящим. Без книги, без роли, без той внимательной собранности которая была его обычным состоянием. Просто — человек у окна, смотрящий на утренний сад. Усталый. Она увидела это и подумала — первый раз подумала отчётливо — что он тоже не спит. Что у него тоже что-то происходит по ночам. Коридор без конца который снится десять лет. Он услышал её шаги. Обернулся. — Рано, — сказал он. — Не спалось, — сказала она. Она села напротив. Положила тетрадь на стол — открытую, на той странице с коридором. Подвинула к нему. Он посмотрел. Долго — на рисунок, на строчки под ним. — Ты помнишь сны, — сказал он. — Это не сны, — сказала Блум. — Это то что было. Я начинаю видеть. — Она смотрела на него. — Объясни мне то место. Высокие потолки, тёмное, не Алфея. Мы были там вместе. Что-то пошло не так и я — — она остановилась. — И ты ударила меня, — сказал он тихо. — Да. — Это был архив, — сказал он. — Не официальный. Частный — того кто собирал материалы по обеим магиям. Нам нужны были определённые записи. Мы пришли за ними. — И? — И нас ждали, — сказал Валтор. — Кто-то знал. — Пауза. — Началась магическая схватка. Не с нами — с охраной места. Ты среагировала раньше чем успела сориентироваться. Огонь вышел — — он чуть повёл плечом, — в неправильную сторону. — В тебя. — Да. — Ты не уклонился. — Не успел. — Или не захотел, — сказала она тихо. Он посмотрел на неё. — Или не захотел, — согласился он после паузы. Блум смотрела на него. — Почему? — Потому что, — сказал он, — если бы уклонился — попало бы в стену за мной. А за стеной был проход. А в проходе стояла ты. Тишина. Простая математика. Простое решение — подставиться чтобы заслонить. Без пафоса, без объяснений тогда. Просто — сделал. — Ты не сказал мне об этом тогда, — сказала она. — Нет. — Почему? — Потому что ты корила себя, — сказал он. — Очень. Ты тогда очень плохо относилась к ситуациям когда теряла контроль. — Пауза. — Сказать что я не уклонился намеренно значило сказать что я выбрал получить удар. Ты бы не приняла это. — Я бы разозлилась. — Ты бы разозлилась и чувствовала себя виноватой вдвойне, — поправил он. — Это хуже. Блум молчала. Думала о том что он описывал. Том что решение — не уклоняться — было принято за секунду, без слов, без обсуждения. Просто — тело сделало то что сделало. — Значит шрам, — сказала она медленно, — это не то что ты решил сохранить как напоминание о плохом решении. — Нет. — Это — — она остановилась. — Это след выбора, — сказал он. — Правильного. — Пауза. — Одного из немногих которые я не сомневаюсь. Что-то внутри у неё сдвинулось. Тихо. Необратимо. Как сдвигается что-то, что долго стояло на одном месте и вдруг находит другое — и понимает, что это другое место и было правильным всё время. Она смотрела на него. На шрам. На серые глаза. На человека которого Ведьмы вырастили как инструмент и который из этого вышел — сам, один, с именем и магией и пониманием боли которое они дали и которое он обернул иначе чем планировали. — Подозрение, — сказала она. Он чуть нахмурился. — Что? — Я подозревала тебя, — сказала Блум ровно. — В смерти Ская. С самого начала. Белый ворон, аплодисменты. — Пауза. — Часть меня всё ещё держит это. Он не отвёл взгляд. — Знаю, — сказал он. — Ты чувствовал. — Да. — И не сказал ничего. — Ты не спросила напрямую, — сказал он. — А я не говорю то, о чём не спрашивают. — Пауза. — Это мой недостаток. Один из. — Много их у тебя? — Достаточно, — сказал он. Без самоуничижения, просто — факт. Блум смотрела на него. — Кто убил Ская, — сказала она. — Блум— — Я готова, — сказала она. — Ты говорил — рано, нет доказательств. Теперь ты собирал их несколько месяцев. Я готова услышать имя. Долгое молчание. Он смотрел на неё — проверял. Она видела это — он проверял не готовность. Проверял что-то другое. То, как она будет держать это. Не сломается ли от имени — не физически, в другом смысле. Видимо нашёл ответ. — Эрендор, — сказал он. Одно слово. Блум сидела неподвижно. Смотрела на него. Эрендор. Эрендор... Отец Ская. Тот кто плакал на похоронах. Тот кто сказал мой сын любил вас с такой болью что она не усомнилась ни на секунду. Тот кто уехал с видом человека у которого нет ответов — потому что знал все ответы, потому что сам их написал. — Почему, — сказала она. Голос был ровным. Слишком ровным — она слышала это сама. — Скай хотел отказаться от трона, — сказал Валтор. — Ты знаешь это. — Знаю. — Эрендор не мог позволить, — сказал он. — Не потому что Скай был нужен как сын. Потому что Скай был нужен как ход. Союз с Домино, политический вес Домэрии, влияние в Магическом Измерении — всё это строилось на этом браке. — Пауза. — Скай который уходит — это всё разрушает. — Он убил сына ради политики. — Да. Блум молчала. Смотрела на стол перед собой. На тетрадь с коридором. На чашку кофе который давно остыл. — Ты говорил что у тебя есть доказательства. — Часть, — сказал Валтор. — Нужно ещё. — Сколько. — Немного. — Он смотрел на неё. — Блум. — Что. — Ты в порядке? Она подняла голову. Посмотрела на него. — Нет, — сказала она честно. — Но это не меняет ничего. — Пауза. — Продолжай собирать. Я хочу знать когда будет достаточно. — Скажу. — И Валтор. — Да. — Больше никаких пока не время, — сказала она. — Со мной — всё и сразу. Договорились? Он смотрел на неё секунду. — Договорились, — сказал он. Она встала. Взяла тетрадь. Взяла остывший кофе. — Вечером в библиотеке, — сказала она. — Да. Она пошла к двери. — Блум. Она остановилась. — Злишься? — спросил он тихо. Она думала секунду. — На Эрендора — да, — сказала она. — На тебя — — пауза, — нет. Пока нет. Спроси меня завтра. — Спрошу. Она вышла. Коридор был пустым — длинным, светлым, с высокими окнами через которые утро лилось на камень пола. Она шла по нему и думала об Эрендоре. О Скае. О том что один человек убил другого за право на власть которую не хотел отдавать. И о том что Валтор знал это — и молчал, собирал, ждал. Не потому что боялся. Потому что знал — раньше времени это сломает больше чем исправит. Она злилась. На Эрендора — остро, горячо, по-настоящему. На Валтора — что-то было, да. Что-то тихое и неудобное — что он знал и молчал, что выбирал за неё когда говорить. Это было там, это никуда не делось. Но под этим — что-то другое. Что-то что она пока не называла. Но что росло.