Шут и Корона

Прошлое Валтора пришло к ней не сразу. Не в тот день, и не на следующий. Оно приходило по частям — как приходит всё настоящее, что не хочет быть рассказанным одним куском, потому что один кусок не выдержишь. Нужно время между. Нужно молчание в которое можно положить услышанное и дать ему осесть. Она не торопила. Он не торопился. Но оно приходило. --- Первый раз — во вторник, поздно. Они были в библиотеке — она с бумагами, он с книгой которую не читал. Это стало видно по тому как он держал её — слишком неподвижно, без движения глаз, без той лёгкой рассеянности которая бывает у человека который действительно читает и думает одновременно. — Ты не читаешь, — сказала Блум не поднимая головы от бумаг. — Нет, — согласился он. — Думаешь. — Да. — О чём? Пауза. Долгая — но не та которая означает *не скажу*. Та которая означает *ищу слова*. — О том с чего начать, — сказал он наконец. Она подняла голову. Смотрела на него. — С начала, — сказала она. — Обычно помогает. Он закрыл книгу. Положил на стол. Смотрел на огонь в камине — на то как он двигается, ровно и без спешки. — Я не помню где родился, — сказал он. Она не ответила. Ждала. — Не потому что стёрли. Просто — не помню. Слишком давно. — Пауза. — Первое что помню — это магия. Не своя. Чужая. Очень большая. И то что я был внутри неё — маленький, без имени, без места. Как будто меня вытащили из одного мира и поставили в другой и забыли объяснить правила. — Сколько тебе было? — Не знаю. — Он говорил без интонации, ровно — как говорят про вещи которые давно перестали болеть в остром смысле и теперь просто есть. — Я не умел считать возраст тогда. Умел только — есть, и нет. Опасно, не опасно. Своё, чужое. — Кто тебя нашёл. — Ведьмы, — сказал он. Это слово упало в тишину коротко и весомо. Блум смотрела на него. — Те самые. — Те самые, — подтвердил он. — Только тогда я не знал что они такое. Знал только что они дали мне имя. Дали место. Дали еду и магию и задачи. — Он помолчал. — Дети не задают вопросов когда им дают место. Они просто берут. — Ты рос у них. — Да. — Долго? — Достаточно, — сказал он. — Чтобы стать тем что им было нужно. Достаточно чтобы научиться тому чему они учили. — Пауза. — И достаточно чтобы понять что что-то не так. Блум отложила бумаги. Совсем — убрала их в сторону. Повернулась к нему. — Что не так? Он смотрел в огонь. — Они учили меня использовать боль, — сказал он. — Свою и чужую. Как источник, как топливо, как инструмент. — Пауза. — Ты читала об этом в нижнем крыле. Помнишь? — Да. — Это не теория, — сказал он. — Это то, что они делали со мной. Практика. Молчание. Блум смотрела на него — на профиль, на шрам, на руки которые лежали спокойно на коленях. Спокойно — слишком спокойно для человека который говорит о том о чём говорит. — Тебе было больно, — сказала она тихо. — Да, — сказал он. — Очень. Долго. — Пауза. — Потом перестало. — Потому что привык? — Потому что понял зачем, — сказал он. — Это разные вещи. Привычка — это когда просто перестаёшь чувствовать. Понимание — это когда чувствуешь но знаешь куда положить. — Он наконец посмотрел на неё. — Они думали что учат меня терпеть. На самом деле учили понимать откуда боль. А это — совсем другое оружие. — Которое обернулось против них. — Да. Но не сразу. — Что было сначала? Он помолчал. — Сначала был я который делал что говорят, — сказал он. — Долго. Потому что не знал другого. Потому что место которое дали — даже плохое место — это всё равно место. А без него — ничего. — Пауза. — Ты понимаешь это? — Да, — сказала Блум тихо. Он посмотрел на неё — быстро, коротко. Удивлённо — едва. — Гардения, — сказала она. — Я была приёмной. Не знала об этом — но чувствовала. Что-то всегда было немного не так. Немного не моё. — Она говорила спокойно, без жалости к себе. — Плохое место или хорошее — неважно. Главное что это было единственное что было. — Да, — сказал он. — Именно. Они смотрели друг на друга — секунду, без слов. Что-то в этом обмене было тихим и очень точным. Как два человека которые нашли одно и то же слово для разных вещей. — Когда ты ушёл от них, — спросила Блум. — Не ушёл, — сказал он. — Меня выгнали. — За что? Он смотрел в огонь. — За то что начал понимать слишком много, — сказал он. — За то что задавал вопросы которые им не нравились. За то что однажды отказался сделать то, что просили. — Пауза. — Они не убили. Слишком много вложили. Просто — вышвырнули. С тем что было и ничем больше. — И что было? — Имя, — сказал он. — Магия. И понимание боли которое они сами мне дали. — Уголок рта едва дрогнул — не улыбка, но что-то. — Ирония. Блум смотрела на него. Думала о том каково это — быть выращенным как инструмент. Быть обученным, сформированным, направленным — и потом выброшенным когда стал неудобным. Без имени до них. Без места после. — Ты был один, — сказала она. — Очень, — сказал он. Просто. Без жалобы, без театра. — Долго? — Долго, — сказал он. — Сначала это было — страшно. Потом привычно. Потом просто — факт. — Он помолчал. — Одиночество перестаёт быть страшным когда понимаешь что оно твоё. Что ты сам его выбрал — пусть не в начале. Но в какой-то момент перестаёшь от него бежать и начинаешь в нём жить. — И жил. — Да. Долго. — Пока. Он посмотрел на неё. — Пока, — согласился он тихо. Камин потрескивал. За окном Домэрия жила своим ночным — тихим, молодым, без тревог которые были здесь в этой библиотеке. — Скай, — сказала Блум. Она чувствовала как что-то в нём изменилось — не видела, чувствовала. Небольшое напряжение. Как будто разговор дошёл до места которое он ждал и одновременно не ждал. — Как ты оказался рядом с ним. — Он нашёл меня, — сказал Валтор. — Не специально. Просто — пересеклись. В одном из нейтральных мест, где собираются те кто не принадлежит ни одной стороне. — И он нанял тебя шутом. — Нет, — сказал Валтор. — Сначала просто говорил. Скай умел говорить с людьми — по-настоящему, не как принц с подданным. Как человек с человеком. — Пауза. — Я не привык к этому. — И? — И я ответил. — Он чуть помолчал. — Потом ещё раз. Потом он сказал что ему нужен кто-то рядом кому можно доверять. Не рыцарь, не советник. Просто — кто-то. — Пауза. — Предложил место шута. Я согласился. — Потому что нужно было место. — Потому что Скай был честным, — сказал Валтор. — Это редко. — Пауза. — И потому что место — да. Тоже. Блум смотрела на него. — Ты его любил, — сказала она. — Не как влюблённый. Как — близкого. Долгое молчание. — Да, — сказал он наконец. — Наверное — да. Я не умею хорошо называть такие вещи. Но — да. — И он тебе доверял. — Да. — И попросил защищать меня. — Да. — Потому что знал что умрёт. Пауза. — Потому что знал что опасность есть, — сказал Валтор. — Не знал что именно. Но чувствовал. Скай умел чувствовать такие вещи — он просто не умел с ними ничего делать. — Голос стал тише. — Это его и погубило. Блум сидела неподвижно. Перебирала внутри то что услышала. Всё это — Ведьмы, одиночество, Скай, место шута, просьба защищать — складывалось в картину. Не простую. Не ту в которую легко поверить с первого раза. Но — настоящую. — Валтор, — сказала она. — Да. — То что ты рассказал. Ведьмы. Детство. — Она смотрела на него. — Ты кому-нибудь это рассказывал? Долгое молчание. — Нет, — сказал он. — Никому. — Никому. — Почему мне? Он смотрел на камин. Потом — медленно — на неё. — Потому что, — сказал он, — ты спросила. По-настоящему спросила. — Пауза. — Люди редко спрашивают по-настоящему. Обычно спрашивают чтобы получить ответ который ждут. Ты спрашиваешь чтобы услышать то что есть. Блум молчала. — Это редкость, — добавил он тихо. — Ты — редкость. Я говорил тебе это три года назад. В библиотеке. — Я не помню. — Я помню, — сказал он. — За нас обоих. Что-то внутри неё сжалось — тепло и остро одновременно. Она смотрела на него — на человека который три года помнил её пока она не помнила его. Который нёс это в себе как нёс шрам — не потому что должен был. Просто потому что это было его и он не умел иначе. Она встала. Подошла к нему — не торопясь, без слов. Встала рядом с его креслом. Он поднял голову — смотрел на неё снизу вверх, серые глаза в свете камина. Она взяла его руку. Не за запястье — просто руку в руку. Тихо. Как берут что-то что наконец нашли после долгого поиска. Он не отстранился. Смотрел на их руки. — Валтор, — сказала она. — Да. — Мне жаль. То что с тобой сделали. То что с нами сделали. — Она говорила тихо, ровно. — Мне жаль что ты нёс это один. Он молчал. — И злюсь, — добавила она. — Что у меня украли это. То что было между нами. Я злюсь на это. — Знаю, — сказал он. — Но не на тебя. — Знаю. — Хорошо что знаешь. Она не убирала руку. Камин горел. За окном Домэрия дышала тихо — молодая земля, молодое небо, молодые деревья в саду которые она сама выбирала по каталогу в первую неделю правления. — Нам нужно вспомнить, — сказала она. — То что Ведьмы убрали. Нам нужно это вернуть. — Да, — сказал он. — Есть способ? — Есть, — сказал он. — Не быстрый. — Ничего настоящего не бывает быстрым. Он посмотрел на неё. И снова — та редкая улыбка, не ухмылка, настоящая. Маленькая, почти незаметная. — Ты говорила это три года назад, — сказал он. — Значит, — сказала Блум, — некоторые вещи не меняются. Она убрала руку. Вернулась к своему месту. Взяла бумаги. — Рассказывай дальше, — сказала она. — У нас ещё много ночей. Он смотрел на неё. — Да, — сказал он. — Много. И в этом слове было что-то — обещание, не произнесённое вслух. Что-то что они оба слышали и оба не назвали. Пока.