Не его история

      Этой ночью Нармо так и не смогла нормально уснуть. Мысли метались между реакцией Малфоя и словами Тома, которые теперь уже не казались такими однозначными.       Если так подумать, доказательств в пользу "теории Крови" — так она про себя назвала предположение, что наследие Салазара представляет собой проявление древней магии, — у нее было не так уж и много.       Гарри — змееуст? Само по себе это ничего не доказывало. Да, такой дар встречался редко и был известен среди потомков Слизерина. Но редкость еще не означала, что он не мог проявиться у кого-то еще. В голове возник образ черепашек-ниндзя — героев мультсериала, который иногда смотрел Дадли. Если природу живого существа можно изменить настолько, что обычная черепаха начинает разговаривать и драться лучше человека, то почему способность понимать змей обязательно должна передаваться только по наследству? Пусть это и был всего лишь магловский вымысел, но еще совсем недавно и драконов считали сказкой. Волшебный мир слишком часто доказывал, что невозможное существует. Значит, нельзя было исключать и того, что змееустом можно стать, а не только родиться.       Ее собственные провалы в памяти? И это тоже ничего не доказывало. То, что рядом она никого не видела, вовсе не означало, что причиной была какая-то древняя магия, скрытая в ней самой. Не менее вероятным выглядело воздействие через какой-нибудь предмет. А слова Тома о том, что дневник был создан для того, чтобы однажды попасть в руки «нужному человеку», лишь подливали масла в огонь этой версии.       Том...       Насколько Нармо могла догадываться, он не врал. По крайней мере, она ни разу не смогла поймать его на откровенной лжи. Когда она заподозрила его самого, Реддл вполне мог воспользоваться этим, чтобы выставить ее догадки смешными. Или, наоборот, без колебаний поддержать "теорию Крови". Но он не сделал ни того, ни другого. Вместо этого Том просто уводил разговор в сторону, выгодную ему.       Слова — это сила в руках человека, который умеет ими пользоваться. Том определенно владел этим искусством. И мысль о том, что все это время она могла быть лишь инструментом в его руках, становилась все навязчивее.       А еще страх Малфоя. Он определенно видел этот дневник раньше. Если задуматься, какова вероятность, что такую вещь просто оставили бы лежать на полке книжного магазина? Напрашивалось всего два объяснения. И оба сводились к одному — от дневника хотели избавиться. Либо потому, что он был опасен сам по себе, либо потому, что его следовало передать кому-то конкретному.       В итоге тетрадь оказалась у Джинни. Случайно ли? Был ли смысл отдавать опасный артефакт самой младшей из Уизли? Девочке, которая едва поступила в школу. Девочке, чей отец работает в Министерстве магии... Определенно да. Это было выгодно любому, кто хотел ударить по Артуру Уизли за его взгляды на маглов.       Нармо нахмурилась. Перед глазами неожиданно всплыло лицо Люциуса Малфоя в книжной лавке. Он тогда почти случайно оказался рядом с Джинни. Почти случайно поднял ее учебник. Почти случайно задержал его в руках чуть дольше, чем следовало. Слишком много "почти случайностей".       Если дневник действительно попал к Джинни именно тогда, это объясняло многое. Драко ведь рассказывал о рейдах, которые Министерство проводило еще летом, разыскивая у Малфоев предметы, связанные с темной магией. И реакцию самого Драко на дневник — тоже.       Конечно, это была всего лишь догадка, но внутри как-то неприятно похолодело. Словно сама возможность того, что это правда, лишила мир красок. Дневник нужно уничтожить.

***

      Подумать оказалось куда проще, чем сделать.       Первым делом Нармо решила сжечь дневник. Бумага и огонь казались самым очевидным сочетанием. Сначала она попыталась вырвать несколько страниц, чтобы по одной бросить их в камин. Но бумага не поддавалась. Она тянула за уголки, пыталась надорвать лист посередине, провести ногтем по сгибу — безрезультатно.       Тогда Нармо отправила в огонь его целиком. Пламя послушно сомкнулось вокруг обложки... словно наткнулось на невидимую преграду. Несколько минут она наблюдала, надеясь, что это всего лишь иллюзия. Затем осторожно подцепила дневник кочергой и вытащила наружу. Обложка оказалась совершенно холодной.       Следующие несколько недель Нармо безуспешно пыталась уничтожить дневник. Она перепробовала, казалось, все, что только приходило ей в голову. Ни нож, ни игла не оставляли на нем ни малейшего следа. В воде он намокал, но это никак не влияло на его прочность.       А вот магия вела себя интереснее.       Дневник словно вовсе не замечал заклинаний. Он не сопротивлялся им, не отражал их — просто... поглощал. «Эванеско», известные ей атакующие чары, даже обычная левитация исчезали, едва коснувшись обложки. Будто сама магия растворялась внутри, не оставляя после себя ничего.       Так незаметно закончились рождественские каникулы. Как оказалось, Гермиона попала в больничное крыло из-за неудачи с оборотным зельем. Об этой истории ей поведал Гарри. Оказалось, они сварили оборотное зелье и, превратившись в Крэбба и Гойла, проникли в гостиную Слизерина, чтобы расспросить Малфоя о Наследнике.       План почти удался. Почти — потому что Гермиона по ошибке использовала в зелье кошачий волос и вместо человека превратилась в нечто среднее между девочкой и кошкой.       Рассказ Гарри, пусть и запоздалый, заставил Нармо задуматься, не стоит ли поделиться с ним и собственными подозрениями. Но, учитывая почти сверхъестественную способность брата влипать в неприятности, она быстро отказалась от этой идеи. Впрочем, увидеть Гермиону с кошачьей мордой все же было любопытно. Гарри, однако, отговорил Нармо навещать её. По его словам, Гермиона ужасно стеснялась своего нынешнего вида. Нармо не стала настаивать. Куда сильнее ее сейчас занимал дневник, от которого она так и не смогла избавиться.       Начавшиеся занятия только осложнили поиски способа уничтожить дневник. В конце концов Нармо решила просто выбросить его в заброшенном туалете на втором этаже.       Перед кабинкой она на секунду остановилась, держа дневник в руках.       — Ну что ж... наверное, на этом всё, Том. Забавно. Ты ведь был моим первым другом, в каком-то смысле этого слова, — она невесело усмехнулась. — Но теперь ты бесполезен. Надеюсь, ты так и не встретишь своего «нужного человека» и исчезнешь в недрах этого унитаза. Удачи.       И бросив тетрадь в воду, она нажала на кнопку смыва. Вода шумно закружилась вокруг темной обложки. Взглянув в последний раз на дневник, она покинула туалетную комнату.

***

      Целый месяц Нармо пыталась убедить себя, что поступила правильно. Она с головой ушла в учебу, стараясь заполнить каждую свободную минуту домашними заданиями, дополнительным чтением и тренировками заклинаний. Это не помогало.       Первую неделю казалось, что ее заживо залили серым бетоном. Дышать приходилось через силу, будто скука обрела физическое тело и медленно сжимала ей грудную клетку. Постоянная сухость во рту не проходила даже после нескольких стаканов воды. Еда потеряла вкус. Иногда подступала тошнота без всякой причины.       Если раньше мысли можно было вытряхнуть из головы разговором с Томом, теперь им стало некуда деваться. Они крутились по кругу, сталкивались друг с другом, цеплялись одна за другую. Создавалось ощущение, что мозг начинал пожирать сам себя, почти как желудок, который сводит от голода.       Еще неделю спустя, когда она писала эссе по трансфигурации, буквы неожиданно поплыли. Нармо остановилась. Почерк стал каким-то дерганным. Только тогда она заметила, что у нее дрожат руки.       А еще навязчивое желание вернуться за дневником... оно стало почти потребностью. Головой Нармо понимала, что избавилась от него именно для того, чтобы держаться подальше. Но тело явно было иного мнения — его словно ломало изнутри, как если бы каждая его часть пыталась во-своему собрать себя обратно. Только вместо этого они лишь мешали друг другу, разрушая тело еще сильнее.       А затем пришла настоящая ярость. На себя — за то, что выбросила дневник. На Тома. На весь мир, который каким-то образом оказался виноват в ее страданиях. Ее раздражало буквально все. Скрип перьев. Чавканье за завтраком. Смех близнецов Уизли. Даже собственное отражение.       В начале февраля появилось стойкое ощущение, что вместе с дневником она ампутировала часть собственного тела. Пустота, которой она не могла даже дать имени. Иногда ей казалось, что стоит лишь снова взять дневник в руки — и все сразу встанет на свои места. Он был нужен ей почти так же отчаянно, как воздух.       Хотя Нармо редко доставала его за пределами спальни, теперь она всё равно невольно искала его повсюду. На кровати. В сумке. В карманах мантии. Несколько раз даже ловила себя на том, что проверяет стол в библиотеке, где всегда читала. В конце концов она не выдержала и вернулась заброшенный туалет Плаксы Миртл.       Дневник исчез.

***

      Самым раздражающим днем для Нармо стало воскресенье четырнадцатого февраля. Уже несколько дней подряд вместо привычных серых туч светило ненавистное солнце. Нападения прекратились, мандрагоры наконец вступили в переходный возраст, а значит, зелье для оцепеневших учеников можно было приготовить уже совсем скоро. Весь замок оживился, что уже само по себе казалось почти издевательством. Но последней каплей стал "сюрприз" от Локонса.       Спустившись к завтраку Нармо обнаружила, что стены Большого зала были сплошь увиты пышными, ядовито-розовыми цветами, с бледно-голубого потолка сыпались конфетти в форме сердечек.       За преподавательским столом восседал Златопуст Локонс, в омерзительной розовой мантии, подобранной в тон цветам. Преподаватели по обе стороны от него сидели с каменными лицами. Даже со своего места Нармо увидела, как дёргается щека у профессора МакГонагалл. Снейп выглядел так, словно в розовую мантию вырядили именно его. Златопуст поднял руки, требуя тишины.       — С Днём святого Валентина! — возгласил он. — Для начала позвольте поблагодарить всех — а их сорок шесть человек, — кто прислал мне к этому дню поздравительные открытки! Я взял на себя смелость устроить для вас этот маленький сюрприз. Но это ещё не всё!       Локонс хлопнул в ладони, и в зал вошла процессия мрачного вида гномов. Правда, это были не обычные гномы: у каждого в руке была арфа, а за спиной — золотые крылышки.       — Представляю вам моих любезных купидончиков, валентинских письмоносцев! — лучезарно улыбался Локонс. — Сегодня они будут ходить по школе и разносить валентинки. Веселье только начинается! Я уверен, и мои коллеги захотят внести лепту в наш праздник! Давайте попросим профессора Снейпа, пусть он покажет нам, как сварить Любовный напиток! А профессор Флитвик в этот праздник пламенеющих сердец мог бы рассказать кое-что о Приворотных средствах. Он знает о них, старый проказник, больше любого чародея!       Профессор Флитвик спрятал лицо в ладонях. Взгляд Снейпа говорил, что он силой вольёт стакан яда в глотку первого, кто обратится к нему за Любовным напитком.       Все утро эти нелепые создания носились по всему замку, разыскивая своих жертв, оказавшихся втянутыми в этот праздник чувств. Нармо попыталась спрятаться в библиотеке, чтобы написать эссе по Истории магии. К сожалению, даже несмотря на строгость мадам Пинс, суматоха добралась и в эту обитель покоя. Не выдержав, Нармо поспешила вернуться в гостиную Слизерина, но неожидано стала свидетелем очень странной сцены.       В коридоре у дверей библиотеки один из "купидончиков" — пожалуй, самый уродливый из всей этой шайки — поймал Гарри.       — Эй, ты, Гайи Поттей! — проскрипел он.       Гарри попытался улизнуть — не тут-то было. Гном метнулся ему наперерез, настиг и крепко ухватился за сумку.       — Тебе музыкальное послание, Гайи Поттей, самолично, — объявил гном, неумолимо забренчав арфой.       — Только не здесь! — жалобно выдавил Гарри.       — Стой смийно! — хрюкнул гном, дёрнув его к себе.       — Отпусти меня! — разозлился Гарри, рванул сумку, раздался хлопок, похожий на выстрел. Сумка лопнула. Из неё посыпались книги, волшебная палочка, перо и пергамент, последним упал пузырёк с чернилами и, конечно, разбился.       Брат бросился подбирать рассыпанные вещи. На шум тут же начали стекаться ученики из библиотеки и просто прохожие. В их числе был и Драко.       — Что здесь происходит? — насмешливо проговорил Малфой.       Гарри стал лихорадочно заталкивать вещи в разодранную сумку.       — Из-за чего шум? — раздался ещё один знакомый голос — это подоспел Перси Уизли.       Похоже, Гарри решил бросить вещи и сбежать, но гном обхватил руками его колени и повалил на пол.       — Ну вот, — сказал он, усевшись ему на лодыжки. — Теперь слушай:       Его глаза хоть видят слабо,       Но зеленей, чем чаодея жаба,       А волосы его чейней тоски,       Чейнее классной гьифельной доски.       О, Божество, хочу, чтоб сейдце мне отдал,       Геой, что с Тёмным Лойдом совладал!       У Гарри покраснели даже уши. Таким смущённым она его еще не видела. Натянув на лицо жалкое подобие улыбки, он поднялся на ноги. Некоторые первокурсники рыдали от смеха, а Перси пытался навести порядок.       — Расходитесь, расходитесь, здесь не на что смотреть, — говорил он, пытаясь утихомирить самых юных учеников. — К тебе это тоже относится, Малфой!       И тут Нармо увидела предмет, к которому уже наклонился Малфой. Его лицо изменилось всего на долю секунды. Мелькнувшее замешательство почти сразу сменилось привычной ухмылкой. Это был дневник Тома Реддла.       — Отдай, — тихо сказал Гарри.       — Интересно, что Поттер пишет в этом дневнике? — издевался Малфой.       Нармо невольно задержала дыхание. Дневник был так близко. Стоило лишь протянуть руку — и он снова оказался бы у неё.       — Отдай, Малфой, — строго приказал Перси.       — Сначала перелистаем… — ядовито пропел Малфой, помахав дневником перед носом у Гарри.       Перси завёл своё: «Как староста факультета…» — но Гарри прервал его. Держа в руках волшебную палочку брат произнёс:       — Экспеллиармус! — и чёрный дневник пулей вылетел из рук Малфоя. Рон, весело ухмыльнувшись, ловко поймал его.       — Гарри! — громогласно возмутился Перси. — Ты же знаешь, никакой магии в коридорах! Мне придётся об этом доложить!       Только тогда Драко взглянул на Нармо. В его глазах читалось какое-то странное злорадное удовольствие. Нармо не могла понять, что он сейчас думает. Может он решил, что она специально отдала дневник брату?       Но увидев Джинни, торопящуюся покинуть коридор, он злорадно крикнул ей вслед:       — Не думаю, что Поттеру понравилось твоё послание!       Джинни, заплакав, бросилась прочь по коридору. Разъярённый Рон схватился за волшебную палочку, но Гарри удержал его.       — Пошли, — тихо сказал Гарри, положив руку ему на плечо. — Сейчас важнее Джинни.       Рон еще секунду смотрел на слизеринца, затем резко развернулся, и они вместе побежали вслед за сестрой.       Перси облегченно выдохнул.       — Всё, представление окончено! Расходитесь! — громко объявил он, разгоняя любопытных учеников.       Лишившись главных действующих лиц, толпа быстро начала расходиться. Драко молча смотрел туда, где скрылись Гарри и Рон.       — Крэбб. Гойл. Идите без меня.       Те переглядываются.       — Но...       — Я сказал — идите.       Когда они неохотно удалились, Нармо подошла ближе.       — Поговорим? — тихо спросила она.       Малфой лишь коротко кивнул. Не говоря ни слова, Нармо первой направилась к ближайшему пустому кабинету. Драко последовал за ней.       — Не ожидал, что ты всё-таки последуешь моему совету, — произнёс Малфой, едва дверь за ними закрылась. — Хотя способ выбрала... своеобразный. Ты вообще не любишь своего брата?       — А при чем здесь любовь? — недоумённо спросила Нармо, усаживаясь на край преподавательского стола.       — Обычно, люди стараются оберегать семью, а не создавать для неё опасности.       — Ну во-первых, я не отдавала дневник Гарри. Понятие не имею, каким образом тот оказался у него.       Она на мгновение задумалась.       — А во-вторых... что ты подразумеваешь под любовью?       Малфой моргнул.       — Что?       — Все вокруг постоянно говорят о любви. О любви к семье. К друзьям. Но... я не уверена, что понимаю, что именно они имеют в виду.       Нармо нахмурилась, будто пытаясь разобраться в собственных мыслях.       — Честно говоря, я много об этом думала. Не могу сказать, что люблю родителей. Я их не знала. Для меня они просто чужие люди. Я не знаю родительской любви. А Гарри... я знаю, что он глуп и импульсивен. Я не хотела бы его смерти — значит, должна защищать. Это скорее чувство долга. Но любовь... — она покачала головой. — Я в этом не уверена.       Малфой некоторое время молча смотрел на неё.       — Что с тобой не так?       Нармо вопросительно наклонила голову.       — Нет, серьёзно. Кто вообще так рассуждает?       Он раздражённо отвернулся.       — Если с моими родителями что-нибудь случится, я не стану сидеть и думать, любовь это или чувство долга.       — Но...       — Никаких "но". Ты либо любишь человека, либо нет.       — Я просто пытаюсь понять, действительно ли она есть, или все просто прикрываются этим словом для собственной выгоды.       — Для собственной выгоды? — Малфой усмехнулся, но в усмешке уже не было ничего весёлого. — Да ты совсем...       Он покачал головой.       — Знаешь что? Забудь.       Уже выходя, он бросил через плечо:       — С тобой просто невозможно разговаривать.       Дверь с грохотом захлопнулась. Нармо ещё несколько секунд смотрела на неё.       Уже второй раз она собиралась рассказать Драко о своих провалах в памяти, но разговор снова ушёл совсем в другую сторону.       А ведь она просто отвечала честно. Не пыталась казаться лучше или подбирать "правильные" слова. И всё закончилось тем, что он разозлился. Как, впрочем, и всегда, когда она не пытается вести себя так, как от нее ожидали.       Нармо не любила лгать, но похоже, честность вообще плохо сочетается с людьми.