«щедрое вознаграждение.»

Просыпаться от чужого оргазма — это уже явно новый уровень ЛЮБОГО ада, который мог представить себе Космо, но о существовании которого он не подозревал. Сначала он не понял, что именно его выдернуло из сна. Сновидение было обыкловенным, хотя и добавлял блеск тревожности, он бежал по бесконечному коридору «Гелиоса», двери открывались сами собой, и за каждой стояли Спраут с Астро, но лица у них были как у манекенов. По началу он просто бежал, оглядываясь на эти лица, понимая, что находится в рутине, и вдруг позволяет себе остановиться перед огромным зеркалом, где из мутного отражения проявлялся силуэт, и вот. Теперь он видит потолок общаги, покрытым трещинами. Реальность ворвалась ударом, хоть и не физическим, но жёстко звуковым. Громкий, сдавленный стон через стену который повторялся раз за разом, все громче. И ритмичный, мерзкий скрип кровати. Не его, конечно, а соседской, за тонкой стенкой общежитской комнаты. — О, Господи, — прошептал Космо в темноту, прижимая ладонь ко лбу. — Только не это. Голос Губа всегда ощущался молодым и грубым, но сейчас он был до раздражения срывающимся, почти жалобным. А второй голос, более высокий, с хрипотцой, принадлежал Шримпо. Космо, после осознания, явно не хотел додумывать детали об этом грубом парне-нарциссе, он мог сказать только то, что «Шримпо, который учился на четвёртом курсе, никак не мог закрыть философию и который сегодня сидел с ним в одной аудитории на зачёте». Так ещё единственный с передачей, видимо. Космо хотел бы сказать, что удивился, но он часто замечал и видел, как Шримпо смотрел на Губа в последнее время. Не так, как смотрят на приятеля, а так, как смотрят на того, кого хочешь раздеть глазами. А Губ... Губ был слишком мягким, чтобы отказать, ибо парнем он был глупым и добрым одновременно. Или слишком одиноким. Какая, в сущности, разница. Сейчас главнвя проблема — выспаться в блядских выходной. — Ну бля-я-ять. — выдохнул Космо, садясь на кровати. Звуки за стеной не прекращались. Наоборот, они становились только откровеннее. Теперь Космо слышал не только стоны, но и сбитое дыхание, и шёпот, не разобрать слов, максимум интонации «да», «ещё», «не останавливайся», помимо каких-то проклятий. Прикиньте, как живётся? Ты не то, что не подслушиваешь их, ты просто на кровати через стенку сидишь. Он закрыл лицо руками. Тело, слава богу, уж больно часто отреагировало на чужие звуки так, как не должно было реагировать, жаром где-то внизу живота, стыдливым и неуместым, но он привык и научился подавлять подобные волны. Космо просто был зол. На соседей, которые не могли найти более тихое время для своих упражнений. На себя, который не мог просто заткнуть уши и уснуть. На всё это грёбаное общежитие с его картонными стенами. — Именно в субботу, сука. — вздохнул Космо. — обещаю тебе, Губ, я задушу тебя при первой же возможности. Скрип кровати стал быстрее. Космо схватил подушку и прижал её к ушам, в надежде приглушить этот ор, хоть и это было бесполезно. Звуки проходили сквозь ватин, сквозь простыню, сквозь его попытки притвориться, что он не здесь. Он лёг на спину, уставился в потолок и попытался сосредоточиться на чём-то другом, на завтрашних планах, к примеру. На экзаменах. На том, что Джинджер открывает ресторан. На двух преподавателях. Изначально он ударил себя по голове, что бы не думать о них, потому что так будет становиться хуже, но так отчаялся, что лучше уже сосредоточиться на двух симпатично приятных преподах, чем на этом пиздеце за стеночкой. Кровать за стеной издала финальный, особенно жалобный скрип. Потом тишина, к сожалению, короткая, секунд на десять. — Б-блять.. — донёсся голос Губа. Не громко, скорее удивлённо. — Второй раунд?.. — Заткнись, — ответил Шримпо, и в его голосе слышалась усмешка. Космо не выдержал. Он рывком сел на кровати, сунул ноги в первые попавшиеся тапки и вылетел в коридор. В руке уже был телефон, хоть он и сам не заметил, как схватил его с тумбочки. Коридор общежития в два часа ночи выглядел как сцена из постапокалиптического фильма, хотя и так считать можно было, ибо для большинства тараканы тут считались деликатесом. Тусклый свет, облезлые стены, тишина, нарушаемая только далёким храпом из комнаты этажом выше. Космо прошёл к окну в конце коридора, взглянул на улицу и уставился на телефон. Ему хотелось позвонить тому, кто поймёт и не будет задавать лишних вопросов. Тому, от чьего голоса внутри разливалось то самое тепло, которое он так отчаянно пытался заглушить. Он нашёл контакт. Нажал вызов, не дав себе времени передумать. Прижав экран к уху, он прошел к ближайшей лестнице, ведущая на второй этаж, и сел на одну из ступенек, после чего тревожно стал рассматривать предметы вокруг. Гудки не прекращались, и Космо уже подумал, что никто не ответит, ибо час действительно неподходящий, но на четвёртом гудке трубку сняли. — Космо? — Голос Спраута был сонным, от которого у Космо что-то кольнуло в разуме и груди одновременно. — Что случилось? Который час? — Два ночи, — сказал Космо, стараясь говорить шёпотом, хотя коридор был пуст. — Я не могу уснуть. У соседей... развлечения. Не самые приятные. А стены как бумага с вб. Я не хочу это слушать. Спраут помолчал. На том конце провода послышался шорох — он сел на кровати, или поправил одеяло. — Ты в порядке? — спросил Спраут, и в его голосе исчезла сонная вялость. Появилось что-то другое, похожее на беспокойство. Такое тёплое, что у Космо защипало в глазах. — Не знаю, — честно ответил Космо. — Наверное, нет. Но дело не в соседях, скорее всего, дело во мне. Я не могу... я не могу перестать думать. А когда я слышу, как кто-то другой... ну, ты понял. Это становится невыносимо. Спраут снова помолчал, пытается переварить и осознать что тут, мать твою, происходит. — Ты хочешь, чтобы я приехал? — спросил он тихо. — Нет! — ответил он слишком громко и резко, из-за чего была пауза. — Нет, не надо. Просто… поговори со мной, о чём угодно. Расскажи, как прошёл твой день. Что ты ел на ужин. Какую книгу читаешь. Всё, что в голову придет. — Хорошо, — сказал Спраут, и в его голосе Космо услышал улыбку. — Я читаю «Преступление и наказание». Наверное, в сотый раз. — Достоевский? Серьёзно? — Космо усмехнулся, прижимая телефон плотнее к уху. — Ты такой стереотипный гуманитарий. — А ты думал, я читаю любовные романы? — парировал Спраут. — Хотя, знаешь, я читал один. В школе. Мне не понравилось. Слишком много страданий ради страданий. — Как в «Преступлении и наказании», — заметил Космо. — Там страдания имеют смысл, — возразил Спраут. — У Раскольникова была идея. Пусть ошибочная, пусть чудовищная, но идея. А в любовных романах страдают просто потому, что герои не могут сказать друг другу три простых слова. — Каких? — спросил Космо, чувствуя, как напряжение начинает отпускать. Голос Спраута действовал на него лучше любого успокоительного. — «Я тебя люблю», — сказал Спраут просто. — Или «прости меня», или «мне страшно». В общем, всё то, что люди обычно не говорят, потому что боятся. Космо замолчал. За стеклом было темно, только где-то вдали горел одинокий фонарь. Он смотрел на него и думал о том, что Спраут, кажется, говорит не о книге. — А ты говоришь? — спросил Космо. — Когда боишься? Спраут не ответил сразу. Тишина в трубке была живой, наполненной дыханием, мыслями, чем-то невысказанным. — Редко, — сказал он наконец. — Но стараюсь. Учусь. — У кого? — У тебя, — ответил Спраут, и в его голосе не было шутки. Космо прижал телефон так сильно, что заболело ухо. Внутри всё кипело — страх, надежда, неверие, и ещё что-то горячее, что он не решался назвать. — Я знаю больше, чем ты думаешь, Кос. — ответил Спраут. — Не всё. Но достаточно, чтобы... Он замолчал. Космо ждал, но продолжения не последовало. — Чтобы что? — спросил он. — Чтобы не спать в два ночи, потому что кое-кто меня будит звонком и предъявой, о сексе соседей. — сказал Спраут. И в этом было так много, что Космо стало легче на душе. Они говорили ещё долго. О Достоевском, об экзаменах, о том, что Спраут ест на завтрак — овсянку, конечно, Глэйз так и знал, о том, почему в «Гелиосе» до сих пор нет нормального кофе. Голос Спраута был ровным, тёплым, и Космо постепенно расслаблялся, прижимаясь плечом к стене и слушая, но по большей части болтовнёй занимался Космо, говоря без пауз, отвлекаясь лишь что-то спросить у Спраута. Он не заметил, как голос на том конце провода стал тише, как дыхание — глубже. Как паузы между фразами удлинились. Он говорил и говорил, перескакивая с темы на тему, не давая себе замолчапть. Он не слышал, как изменилось дыхание Спраута. Не слышал едва уловимых, сдавленных звуков, которые иногда прорывались сквозь тишину. Хотя, под конец он мог иногда что-то расслышать, но удосужился сделать вид, что ничего не слышит. Он просто говорил. А Спраут… Спраут слушал, делая кое-что ещё. *** Спраут точно не ожидал, что посреди ночи ему позвонит его студент, с предъявой "соседи трахаются, газ поболтаем". Но он никогда и ни за что не отказал бы Космо на "просто поговорить по телефону". Спраут лежал на своей кровати в тёмной комнате, прижав телефон к уху, и чувствовал, как мир сужается до одной точки — до голоса Космо. Этот голос звучал в темноте, как самый дорогой наркотик, от которого Спраут знал, что должен отказаться, но не мог. Слишком сладким было это ощущение, когда Космо говорил, и только наедине и вдвоем. — ...и тогда я сказал Ятте, «Ты не можешь носить чёрное с коричневым», а она обиделась, представляешь? Хотя я был прав, чёрное с коричневым — это просто преступление… Космо тараторил, перескакивая с истории на историю, и его голос застревал где-то в груди Спраута, пульсируя где-то там, в такт сердцу. Спраут закрыл глаза, спать не хотелось. Вообще ничего не хотелось, кроме как слушать. Но тело отреагировало на голос Космо так, как реагировало в последнее время слишком часто, странным жаром, напряжением, в два часа ночи возбуждением. В отличии от Космо, препод как-то контролироваться или презирать это не собирался, чувствуя, как волна желания быстро откатилась к месту ниже живота. — ...а Губ, представляешь, даже не знал, что Шримпо к нему подкатывает, хотя это было очевидно за километр, я ещё две недели назад говорил Ятте, что Шримпо смотрит на Губа как идиот, который явно ебанулся в чвоих чувствах, и... Спраут слушал и чувствовал, как его рука сама скользит ниже, к резинке домашних штанов. Он не планировал этого и не хотел. Но голос Космо — этот голос сейчас делал что-то такое, от чего Спраут терял все свое самообладание. Он осторожно, стараясь не шуметь, опустил штаны, и тело отозвалось на прикосновение предвкушающей дрожью. — ...и тогда я подумал, «а что, если Кант был неправ насчёт всеобщего закона?», потому что, ну серьёзно, если бы все жили по принципу «не лги», мир бы рухнул за один день. Иногда ложь — это единственное, что держит нас на плаву, ты не согласен? — Согласен, — выдохнул Спраут, и его голос прозвучал слишком тихо. Но Космо не заметил. Он продолжал говорить, и Спраут закрыл глаза, позволяя себе представить, погрузиться в мысли. Представить, что этот голос исходит не из телефона. Что Космо здесь, рядом, в его постели, и что именно его руки начинают ласкать тело ягодного. На его груди, скользят по животу, опускаются ниже. — ...а ещё Тиша сегодня была в платье, и я подумал, почему она не одевается так каждый день? Нет, я не в смысле, что она мне нравится, она просто красивая, и мне кажется, она это знает, но стесняется, но суть не в этом... Спраут представил, как Космо говорит это, глядя на него в упор. Как его тёмные золотые глаза блестят в свете ночника. Как он улыбается, той самой улыбкой, настоящей, которую Спраут видел всего пару раз, но запомнил навсегда. Его рука двигалась быстрее, и он задержал дахание, чтобы не издать ни звука. Вдохи стали глубже, тяжелее, но он старался дышать ровно в телефон, который лежал рядом на подушке, Космо не должен был ничего слышать. Не должен был знать, что происходит на другом конце провода. — ...и потом я вспомнил, что забыл конспект по культурологии, и мне пришлось ночью переписывать, представляешь? Я, который не то, что не переписывает, я тот, кто вообще их не пишет! И вдруг сел и переписал, потому что мне было стыдно перед тобой, Спраут. Ты понимаешь, как это странно? Мне никогда не бывает стыдно перед преподавателями. А перед тобой — да. Сердце Спраута пропустило удар. Голос глэйза действовал невыносимо приятно. Он замер на секунду, а после не смог сдержать тихий, почти беззвучный выдох, похожий на стон. Но Космо, кажется, не услышал, или услышал что-то другое. — Ты слушаешь? — спросил Космо встревоженно. — Да, — ответил Спраут, и его голос прозвучал так, будто он пробежал марафон. — Я слушаю. Продолжай. Космо продолжил болтать, о чём-то бытовом, о пустяках, о том, о другом, не имеющего никакого смысла. А Спраут закрыл глаза и позволил себе представить, что это Космо сейчас делает с ним то, что он делает сам с собой. Что это его пальцы скользят по его коже, что его голос идёт не через трубку телефона, а настоящий и живой, шепчет ему на ухо приторные обещания и комплименты. — ...Я не знаю, что на меня нашло в последнее время. Но вы мне нравитесь и.. И наконец, в один момент, Спраут не выдержал. Оргазм накрыл его внезапно как волна, как удар, как то самое чувство, когда падаешь с высоты и не знаешь, разобьёшься Тело выгнулось, расслабилось, и он лежал в темноте, тяжело дыша, чувствуя, как пульсирует в пальцах жизнь. — ...Я имею ввиду, вы хорошие преподователи и друзья! А так... Спраут? — донёсся голос Космо. — Ты здесь? — Здесь, — выдохнул Спраут, открывая глаза. Его голос был слегка сорванным, и он надеялся, что Космо спишет это на усталость. — Просто… устал. День был длинный. — О, чёрт, извини, — Космо заговорил быстрее, виновато. — Я тебя заговорил, а тебе завтра на пары. Ложись спать. Я уже, наверное, могу вернуться, там всё стихло. — Давно стихло, — сказал Спраут, и это была правда. Минут десять назад за стеной перестали слышаться звуки. — А я и не заметил, — признался Космо. — С тобой легко говорить. Слишком легко. Спраут закрыл глаза. Внутри всё ещё горело, но теперь к этому примешивался стыд — острый, неприятный. Он только что кончил, слушая голос своего студента. Студента, который доверился ему и позвонил в два часа ночи, потому что ему было плохо. — Спраут? — Да, — он сглотнул. — Космо, слушай… если тебе когда-нибудь снова станет плохо — звони в любое время.. я буду рад. Понял? — Понял, — голос Космо был мягким, почти нежным. — Спасибо. Спокойной ночи, Сидли. — Не называй меня по фамилии, пожалуйста. Меня это слегка раздражает. — Почему это? Обычная фамилия, тебе к имени очень даже подходит, и... — Космо. Спать. — Точно! Спокойной ночи, Спраут. — тихо рассмеялся Космо. — Сладких снов. — невольно пожелал препод. Спраут сбросил вызов и уронил телефон на кровать. Несколько секунд он лежал неподвижно, глядя в потолок, а потом накрыл лицо ладонью и выдохнул. — Что ты делаешь, — сказал он сам себе. — Что ты, блять, творишь. Ответа не было. Только тяжелое дыхание, только пульс в висках, только вкус стыда на губах, но где-то глубоко внутри ощущается сладкое, запретное чувство счастья. Он встал, на ватных ногах дошёл до ванной, вымыл руки. Посмотрел на себя в зеркало — растрёпанные зелёные волосы, раскрасневшееся лицо, расширенные зрачки. Похож на подростка, который впервые узнал, что такое желание. — Какой ужас. — сказал он своему отражению. Вернувшись в кровать, он увидел, что телефон мигает — новое сообщение, от Космо. — «У меня было ощущение, что ты дрочишь пока я говорю btw, хаха. Извини, спи.» — наверняка в шутку написал Глэйз. Если бы ты только знал.. Спраут положил телефон на тумбочку, выключил свет и уставился в потолок. Тело было лёгким, удовлетворённым, будто ждало это предвкушение вечность. И было приятно ощущать это, представляя именно лицо шатена, перед тем, как погрузиться в сон.