«Не» кошка

Изуку всегда знал, что от него пахнет не так, как от отца. Всемогущий, Тошинори Яги, Лев во всех смыслах, источал запах мускуса, грозы и абсолютной, неколебимой власти. Запах короля. Когда он входил в комнату, травоядные инстинктивно прижимали уши, а хищники почтительно склоняли головы. А Изуку пах иначе. Чем-то тёплым, домашним. Сладковатым молоком, нагретой на солнце шерстью и едва уловимым страхом. Кот. Самый обыкновенный полосатый кот, случайно родившийся в семье царя зверей. Общество не могло ему этого простить. — Сын Всемогущего? Да ладно, — фыркнул кто-то из репортёров ещё на вступительной церемонии в Юэй. — Это же девочка. Символ Мира просто взял какую-то бездомную кошку и назвал наследницей. Изуку тогда сжался в комок прямо в кресле. Мама, Инко, мягкая крольчиха с такими же большими зелёными глазами, обняла его за плечи, а отец — огромный, гривастый, величественный — тихо рыкнул. И журналист заткнулся. Но осадочек остался. Пресса быстро присвоила ему прозвище. Принцесса. Не «наследник», не «юный герой». Принцесса — потому что черты лица у него были миловидные, почти девичьи, рост едва дотягивал до ста шестидесяти пяти, а тонкие запястья, казалось, могли переломиться от одного крепкого рукопожатия. Он не огрызался, не рычал, не пытался никому ничего доказать. Только прижимал пушистые уши к голове и отводил взгляд, позволяя незнакомцам в интернете рассуждать, «почему у Символа Мира родилась такая слабая дочка». А ещё он боялся. Это не было трусостью в привычном смысле. Скорее — врождённая, въевшаяся в подкорку пугливость. Слишком громкий звук — и кошачьи зрачки расширяются в ужасе. Слишком резкое движение — и тело само сжимается в комок, а хвост обвивается вокруг бёдер в поисках опоры. Он не мог это контролировать. Так же как не мог контролировать причуду, которая досталась ему вместо львиной мощи. «Кошачий взгляд» — официальное название в регистрационной карточке. На пару секунд Изуку мог улавливать всё в радиусе трёх километров. Дыхание, сердцебиение, мельчайшие движения. Идеально для разведки, поддержки, наблюдения. Бесполезно в прямом бою. «Ну хоть что-то от кошки», — вздыхал отец, но глаза его светились любовью. Тошинори никогда не осуждал сына. Он верил, что однажды его мальчик станет героем. А Инко — робкая, миниатюрная крольчиха, подарившая сыну свою внешность и фамилию Яги, — каждый вечер шептала Изуку на ухо, что он прекрасен именно таким, какой есть. Но родительская любовь не спасала от чужих глаз. И уж точно не спасала от одного конкретного взгляда — алого, горячего, пробирающего до самого позвоночника. Взгляда волка. Кацуки Бакуго возненавидел его с первой встречи. Нет, даже раньше. С того самого момента, как в детском саду мелкий котёнок с дурацкими конопушками на щеках попытался с ним заговорить. Кацуки тогда ещё не понимал природу этой ярости. Почему при виде этого хрупкого, тоненького, дрожащего существа внутри поднимается волна раздражения. Почему хочется толкнуть, укусить, заставить замереть от страха. Позже он осознал: этот запах сводил его с ума. Не просто кот. Не просто сын Всемогущего. А что-то совершенно неправильное, нелогичное. Принцесса, мать её. Бесполезная, пугливая, слабая. Но при этом — с таким странным, прилипчивым ароматом, от которого у волка сводило челюсти и темнело в глазах. И теперь, спустя десять лет, они оба учились в Юэй. На геройском факультете. Изуку снова жался к стенке. Раздевалка после тренировки постепенно пустела. Остались только свои: хмурый Айзава-пантера, дремлющий на лавке в ожидании, пока все разойдутся, да пара припозднившихся учеников. Изуку торопливо натягивал рубашку, путаясь в рукавах. Уши нервно подрагивали, хвост обвился вокруг бедра — верный признак смущения, который он никак не мог контролировать. Рядом переговаривались остальные. — Мидория-кун, отличная работа сегодня! — Каминари, резвый рысь, чьи пушистые уши с кисточками сейчас весело подергивались, легко хлопнул его по плечу. — Твоя причуда такая крутая, ты заметил ту ловушку за три километра! — С-спасибо, Каминари-сан, — пробормотал Изуку, краснея. — Но я всего лишь... просто смотрел. — Не прибедняйся, — бесстрастно бросил Шото, проходя мимо. Белый песец с разноцветными глазами даже не обернулся, но в голосе сквозило что-то похожее на одобрение. — Без тебя мы бы влетели. Изуку хотел ответить, но слова застряли в горле, потому что воздух в раздевалке резко изменился. Он почувствовал это за секунду до того, как услышал. Запах. Карамель. Гроза. Тяжёлые шаги простучали по плитке, и разговоры стихли. Каминари, который всё ещё улыбался Изуку, вдруг осознал, что стоит прямо на пути у надвигающейся бури. Он быстро отдёрнул руку и сделал шаг назад, нервно дёрнув перепонками. — Какого чёрта ты опять жмёшься по углам, а, Деку? Изуку вздрогнул и втянул голову в плечи, становясь ещё меньше. Волк возвышался над ним, заслоняя свет. Кацуки Бакуго — широкоплечий, взъерошенный после душа, с капельками воды, застрявшими в светлой шерсти на предплечьях. Разница в росте и комплекции была почти комичной. Сто шестьдесят пять против ста восьмидесяти трёх. Тонкая кость и мягкие кошачьи уши — против литых мышц и стоячих волчьих. Кацуки мог бы накрыть его целиком, просто расправив руки. Изуку почувствовал, как горят кончики его собственных ушей. — Я... я просто переодеваюсь, Каччан. Голос прозвучал тонко, почти жалобно. Вокруг них образовался вакуум — остальные поспешно ретировались. Никто не хотел стоять между волком и его... добычей? Жертвой? Никто не знал, как это называть. Бакуго рыкнул. Звук прошёл вибрацией сквозь кошачье тело, заставляя хвост распушиться. — Ты позорище, а не будущий герой, — прорычал он, и его алые глаза прошлись по сжавшейся фигуре с каким-то почти болезненным презрением. — Все эти идиоты носятся с тобой, как с фарфоровой куклой. Принцесса, блин. Это слово ударило хлеще пощёчины. Изуку зажмурился, ожидая продолжения. Привычного тычка. Взрыва. Того, что было в их детстве. Но вместо этого горячая, тяжёлая ладонь грубо опустилась ему на макушку. Он замер. Кацуки не гладил. Он именно держал. Пальцы сомкнулись, накрывая пушистые уши и слегка сжимая, фиксируя голову на месте. Без боли, но с непреклонной властью. Как хищник, схвативший добычу за загривок и показывающий: «Не дёргайся. Ты в моих руках». Изуку перестал дышать. Жар чужой ладони прожигал через волосы и шерсть. Запах карамели и грозового неба стал густым, почти удушающим. Волк наклонился ближе — так, что его дыхание пощекотало краешек кошачьего уха. — Если ты такая беспомощная принцесса, — пророкотал он тихо, почти интимно, и от этого низкого грудного звука у Изуку по позвоночнику пробежала дрожь, — то хотя бы не попадайся никому на глаза. Особенно мне. Мир сузился до одной точки. Изуку смог только слабо кивнуть, не в силах выдавить ни звука. Его хвост мелко подрагивал, сердце колотилось где-то в горле, а кончики ушей, всё ещё зажатые под грубой ладонью, горели огнём. Кацуки резко убрал руку. Секунда — и что-то мягкое полетело в Изуку, заставив вздрогнуть. Толстовка. Запасная, волчья, пахнущая нитро-карамелью. — Надень. Замёрзнешь — заболеешь. И так от тебя толку ноль, а если ещё и чихать начнёшь, я тебя сам придушу. Шаги стихли. Изуку остался сидеть, прижимая к груди чужую одежду. Сердце колотилось как бешеное. Глаза щипало. Он не знал, отчего именно — от страха, унижения или от странного, непонятного тепла, которое разлилось внутри от этой грубой, непрошеной заботы. «Особенно мне», — повторил он про себя последние слова Кацуки. А в ушах до сих пор стоял этот низкий, пробирающий до костей голос. И запах. Этот дурацкий запах, от которого хотелось завернуться в толстовку целиком и никогда из неё не вылезать.