«Не» кошка

Изуку вышел из раздевалки на ватных ногах. Чужая толстовка висела на нём мешком — рукава пришлось закатать, плечи утопали в ткани, и он чувствовал себя котёнком, который забрался в хозяйскую постель. Запах карамели и грозы окутывал плотным коконом, и от этого было одновременно страшно и... спокойно? Он не мог подобрать слово. Просто внутри что-то странно мурлыкало, хотя разум кричал: «Это же Каччан! Тот самый, который рычит, пугает и смотрит так, будто хочет загрызть!» Но толстовка была тёплой. И пахла она так, словно обещала: пока ты в ней — никто не тронет. Он тряхнул головой, прогоняя глупые мысли, и направился в общий зал, где после тренировок обычно собирались ученики. Нужно было забрать сумку и поскорее уйти, пока никто не заметил его в таком виде. Особенно — Каччан. Но вселенная, кажется, сегодня была настроена против. — О, Мидория-кун! — звонкий голос ударил по ушам, и Изуку инстинктивно прижал уши. К нему уже спешил Каминари, невысокий рысь с торчащими кисточками на ушах и вечной искоркой любопытства в жёлтых глазах. — А я как раз тебя искал! Слушай, как ты сегодня ту ловушку засёк? Это же три километра! Я вообще ничего не чуял, а ты — бах! — и уже кричишь: «Обманка слева!» Изуку залился краской. Кончики ушей мелко задрожали. — Я... я просто... ну, оно само как-то, Каминари-кун... — Да ла-а-адно тебе, — рысь оскалился в добродушной ухмылке и, недолго думая, хлопнул Изуку по плечу. Вернее, попытался. Ладонь скользнула по чужой толстовке, и Каминари замер. Он принюхался. — Погоди-ка... — его пятнистые уши встали торчком. — Это что, Бакуго шмотки? Изуку захотелось провалиться сквозь пол. Прямо здесь. Вместе с толстовкой, сумкой и всеми своими дурацкими кошачьими инстинктами. — Э-это... Каччан просто... — О-о-о, — протянул Каминари, и в его глазах заплясали опасные огоньки. — Так вот почему вы вместе задерживаетесь после тренировок? А я-то думал, он тебя там гоняет... Изуку открыл рот, чтобы опровергнуть, объяснить, сказать хоть что-то, но из горла вырвался только жалкий, сдавленный писк. Уши окончательно прижались к голове, а хвост сам собой обвился вокруг ноги. — Каминари, — раздался спокойный голос за спиной. Рысь обернулся. Шото стоял, прислонившись плечом к стене, и смотрел на них своим обычным бесстрастным взглядом. Белый мех песца мягко поблёскивал в свете ламп. — Если ты продолжишь в том же духе, — произнёс он ровно, — Бакуго услышит тебя за три километра. А у него слух лучше, чем у Мидории. Каминари мгновенно побледнел. Кисточки на ушах нервно дёрнулись. — Я... я ничего не говорил! — выпалил он, отступая. — Мидория, забудь! И ты забудь, Тодороки! Я вообще уже ушёл! Он исчез так быстро, будто за ним гнались все волки Юэй разом. Изуку выдохнул. Медленно, с облегчением, прикрыл глаза. — Спасибо, Тодороки-кун. — Не за что, — бесстрастно ответил песец. Потом добавил, чуть тише: — Тебе идёт. — Ч-что?.. Но Шото уже развернулся и направился прочь, оставляя Изуку в полном недоумении. Он стоял посреди коридора, утопая в огромной волчьей толстовке, красный, как закат, и отчаянно пытался понять, что вообще происходит в этом мире. --- Кацуки видел всё. Он стоял в тени колонны, скрестив руки на груди, и наблюдал. Как этот грёбаный рысь лапает его кота. Как Деку краснеет, жмётся, пищит — для него, для какого-то там Каминари, а не для... Кацуки сжал челюсти так, что зубы скрипнули. Он сам не понимал, почему это бесит его до такой степени. Ну стоит мелкий кот в его толстовке. Ну смотрят на него. Ну трогают. Какое ему, Бакуго, дело? Он просто хотел, чтобы этот бесполезный мешок шерсти не позорил геройский факультет. Чтобы не трясся на людях. Чтобы не... Чтобы не пах так вкусно, когда напуган. Волк глухо рыкнул. Нет. Дело не в толстовке. И не в рыси. Дело в том, что эти идиоты не видят дальше милой мордашки и дрожащих ушей. А он, Кацуки, видит. Он чует то, что спрятано под слоем пугливости и нежности. Что-то острое. Что-то опасное. Что-то, что заставляет его, грёбаного альфу, возвращаться к этому коту снова и снова. И это «что-то» должно принадлежать только ему. Он оттолкнулся от колонны и пошёл следом. --- Изуку почувствовал его за секунду до того, как тяжёлая рука легла на плечо. Запах. Всегда этот запах первым. Карамель. Гроза. — Каччан? — он обернулся, и сердце тут же ухнуло в пятки. Волк стоял слишком близко. Слишком. Его грудная клетка почти касалась лба Изуку, и тот был вынужден задрать голову, чтобы встретиться взглядом с алыми глазами. — Какого чёрта ты трёшься с этим рысьим придурком? Голос низкий, опасный. Не громкий — Кацуки не орал. От этого становилось ещё страшнее. — Я... я не... он сам... — Заткнись. Изуку осёкся. Кацуки медленно, почти лениво поднял руку и коснулся ворота толстовки — своей толстовки, которая сейчас была на Изуку. Пальцы скользнули по ткани, задевая ключицы. — Ты в моей одежде, — произнёс он тихо, и в голосе прорезалось что-то новое. Не просто ярость. Что-то глубже. Собственническое. — В моей толстовке. Пахнешь мной. И позволяешь какому-то рысю лапать тебя за плечо? Изуку забыл, как дышать. — К-каминари-кун просто... — Мне плевать, кто он такой, — перебил Кацуки. Его ладонь скользнула выше, к шее. Не сжала, нет. Просто легла — горячая, широкая, перекрывая доступ к воздуху одним своим присутствием. — Если я ещё раз увижу, что кто-то к тебе прикасается... — он замолчал, подбирая слова. — Ты пожалеешь. В горле у Изуку что-то пискнуло. Он должен был испугаться. И он испугался — тело дрожало, уши прижимались, хвост трясся мелкой дрожью. Но где-то глубоко внутри, под слоями страха и смущения, разгоралось совершенно иное чувство. Тёплое. Тёмное. Запретное. Он ревнует. Каччан ревнует. Эта мысль была настолько невероятной, настолько невозможной, что Изуку просто завис, глядя в алые глаза и не в силах вымолвить ни слова. Кацуки смотрел на него пару секунд. Потом резко отдёрнул руку, будто обжёгся. — И убери это выражение с морды, — бросил он, отворачиваясь. — Бесит. — К-какое выражение? — выдохнул Изуку. — Такое, будто тебе нравится, когда тебя пугают, — рявкнул волк и, больше не оборачиваясь, зашагал прочь. Изуку остался стоять посреди пустого коридора. Толстовка пахла грозой. Сердце колотилось. А в голове билась одна-единственная, предательская мысль. «А что, если... нравится?» --- На следующее утро Юэй гудел. Не просто гудел — стоял на ушах. Кто-то из младших курсов наступил на хвост старшекурснику, и теперь два гепарда выясняли отношения прямо на входе. Кто-то забыл форму и бегал в одних шортах, сверкая полосатой шкурой. Где-то вдалеке Иида-борзая уже читал нотации нарушителям порядка, размахивая передними лапами. Изуку пробирался сквозь эту суету, стараясь занимать как можно меньше места. Получалось плохо — его то и дело задевали локтями, и каждый раз он вздрагивал, прижимал уши и бормотал извинения, даже если виноват был не он. В кабинете для теоретических занятий он занял своё привычное место у окна. С краю. Чтобы никому не мешать. — Мидория-кун! — к нему подсел Каминари и тут же пригнулся, понижая голос. — Слушай, я хотел извиниться за вчерашнее. Я не должен был... — Всё в порядке, — поспешно перебил Изуку, краснея. — Правда. Ты ничего такого не сделал. — Ну, — рысь покосился на дверь, — Бакуго ещё не заходил? — Пока нет. — Слава богу, — выдохнул Каминари и плюхнулся на стул рядом. — Я всю ночь не спал, думал, он меня загрызёт. Изуку хотел сказать что-то утешительное, но не успел. Потому что в следующую секунду в кабинет вошёл Он. Волк. Тишина накрыла помещение, как лавина. Все разговоры смолкли. Даже гепарды в коридоре, кажется, перестали шипеть. Кацуки Бакуго прошёл к своему месту — последняя парта, центр, чтобы все видели. По пути его взгляд на секунду задержался на Каминари, который почти сполз под стол, а потом — на Изуку. Алые глаза сузились. Изуку почувствовал, как хвост сам собой обвивается вокруг ножки стула. Кацуки сел, откинувшись на спинку, и демонстративно уставился в окно. Но атмосфера в кабинете так и не разрядилась. Никто не решался заговорить. Занятие началось в звенящей тишине. Изуку пытался сосредоточиться на лекции. Честно пытался. Но каждые тридцать секунд его «Кошачий взгляд» сам собой активировался, улавливая чужое дыхание. И каждый раз он находил одно и то же: Кацуки дышал тяжело и часто, будто сдерживал рык. А ещё... Его сердцебиение было быстрее обычного. Он тоже нервничает, — вдруг понял Изуку. Каччан нервничает. Из-за меня? Эта мысль была настолько ошеломляющей, что он чуть не свалился со стула. После урока Каминари вылетел из кабинета первым, бормоча что-то про «срочные дела». Шото, проходя мимо, бросил на Изуку короткий взгляд — не то предостерегающий, не то одобрительный, — и тоже исчез. Изуку задержался, собирая вещи. Медленно. Слишком медленно. Потому что знал: волк ждёт. — Деку. Да. Ждёт. Он обернулся. Кацуки стоял в дверях, заслоняя проход. — После занятий. Тренировочный полигон Б. Без опозданий. — Н-но у меня нет сегодня дополнительных... — Теперь есть, — отрезал волк. — И без этой дурацкой толстовки. Я тебе не благотворительный фонд. Он ушёл. Изуку остался стоять с горящими щеками и странным, предательским чувством, которое он боялся назвать даже себе. Жди меня, Каччан. Он обязательно придёт.