«Не» кошка

Медицинское крыло Юэй гудело, как растревоженный улей. Герои сновали туда-сюда, врачи в белых халатах перевязывали раненых, кто-то из младших курсов всё ещё всхлипывал в углу, прижимая к груди разорванную форму. Изуку сидел на кушетке, поджав под себя хвост, и рассеянно смотрел на свои руки. С когтей уже смыли кровь, но он всё ещё чувствовал её — липкую, горячую, чужую. Чувствовал, как подавалась плоть под его пальцами, как лисья морда искажалась от боли. Его мутило. Но в то же время где-то глубоко внутри, под слоями шока и ужаса, пульсировало странное, тёмное удовлетворение. Я защитил его. Я смог. Мой волк жив. — Изуку! Голос отца пророкотал по всему коридору. Тошинори ворвался в палату, едва не снеся дверной косяк — огромный, гривастый, с расширенными от ужаса глазами. За ним семенила Инко, прижимая дрожащие лапки к груди. — Сынок! — лев в два шага пересёк комнату и рухнул на колени перед кушеткой. Его огромные лапы обхватили хрупкие плечи Изуку так осторожно, будто тот был сделан из стекла. — Ты цел? Ты ранен? Что с тобой?! — Папа, я в порядке, — прошептал Изуку, утыкаясь носом в гриву. От отца пахло мускусом, грозой и безопасностью. — Правда. Это не моя кровь. Тошинори отстранился, вглядываясь в лицо сына. — Ты... ты сражался с Шигараки. Мне сказали. Ты разорвал ему лицо. Изуку сжался. — Он хотел убить Каччана. Инко тихо всхлипнула, присаживаясь рядом и гладя сына по голове. Её маленькая кроличья лапка дрожала, но голос был твёрдым. — Ты храбрый, Изуку. Ты очень храбрый. Я всегда знала, что в тебе есть сила. — Я не храбрый, мам, — он покачал головой. — Я просто... я испугался. Очень сильно испугался. За него. Тошинори и Инко переглянулись. Лев медленно кивнул и поднялся. — Тот волчонок, — пророкотал он, и в голосе прорезалась странная смесь уважения и отцовской ревности, — он тебе дорог? Изуку залился краской до кончиков ушей. — Я... мы... это сложно, пап. — Угу, — лев фыркнул. — Что ж. Если он посмеет тебя обидеть, я лично отгрызу ему хвост. — Папа! Но Тошинори уже улыбался — тепло, чуть грустно. Он снова обнял сына. — Ты вырос, котёнок. И у тебя есть когти. Я горжусь тобой. --- Кацуки появился ближе к ночи. Изуку уже перевели в отдельную палату. Родители ушли — Инко нужно было отдохнуть, а Тошинори помогал разбирать завалы. Кот лежал поверх одеяла, свернувшись клубочком, и смотрел в потолок. Спать не получалось — стоило закрыть глаза, как перед внутренним взором вставала картина: Даби заносит когти над Кацуки, и мир рушится. Дверь открылась без стука. Изуку не нужно было активировать причуду, чтобы узнать, кто пришёл. Запах — карамель, гроза, кровь — ударил в нос раньше, чем волк переступил порог. Кацуки выглядел паршиво. Левое плечо перевязано, на скуле — рваная царапина, одежда в лохмотьях. Но глаза горели — алые, яростные, живые. Он молча закрыл дверь. Молча пересёк комнату. Молча навис над кушеткой, глядя на кота сверху вниз. — Ты как? — вопрос прозвучал хрипло, сквозь зубы. — Я в порядке, — прошептал Изуку, приподнимаясь на локтях. — А ты? Твоё плечо... — Заживёт, — отрезал Кацуки. Пауза. — Ты спас мне жизнь, Деку. — Ты бы сделал то же самое. — Я — да. Я — хищник. Я — боевой герой. А ты... — он осёкся, подбирая слова. — Ты, блин, кот. Домашний. Пугливый. Ты должен был бежать, а не бросаться на Шигараки. Изуку опустил глаза. — Я не мог убежать. Не когда тебе угрожали. — Почему? Вопрос ударил, как пощёчина. Изуку замер. Пальцы вцепились в край одеяла. — Потому что... — голос дрогнул, — потому что ты важен для меня, Каччан. Очень важен. Я знаю, что ты меня ненавидишь. Знаю, что я слабый и бесполезный. Но когда я увидел, что тот волк хочет тебя убить, я... я просто... — слова кончились. Вместо них из горла вырвался странный, сдавленный звук — то ли всхлип, то ли мурчание. Кацуки смотрел на него долго. Очень долго. А потом опустился на край кушетки. Тяжело. Устало. — Я не ненавижу тебя, — сказал он тихо. — Никогда не ненавидел. Изуку замер. — Но ты... ты всегда... — Я не ненавидел тебя, — повторил Кацуки, глядя в стену. — Ты бесил меня. Дико. До скрежета зубов. Но не потому, что ты слабый. А потому что... — он замолчал, и Изуку впервые в жизни увидел, как волк подбирает слова. Кацуки Бакуго, который никогда не стеснялся орать и крушить всё вокруг, сейчас говорил так, будто каждое слово давалось с боем. — Ты пахнешь. Пахнешь так, что у меня сносит крышу. Ещё с детства. И когда ты жмёшься по углам, когда дрожишь, когда смотришь на меня своими дурацкими зелёными глазами... я хочу тебя... — он рыкнул. — Неважно. — Хочешь что? — шёпотом спросил Изуку. Кацуки повернул голову. Алые глаза встретились с зелёными. — Схватить, — произнёс он низко, почти рыча. — Унести. Спрятать. Чтобы никто не видел. Чтобы ты смотрел только на меня. Чтобы дрожал только от меня. Чтобы пах только мной. Изуку перестал дышать. — Это... это ненормально, — прошептал он. — Это безумно, Каччан. — Я знаю, — волк оскалился. — Поэтому и бесился. Потому что из-за тебя я становлюсь психом. В палате повисла тишина. Плотная. Густая. Изуку чувствовал, как колотится его сердце — быстро, с перебоями. Чувствовал, как нагревается воздух между ними. — А что, если... — он облизал пересохшие губы, — что, если я хочу того же? Кацуки замер. — Что? — Что, если я хочу, — повторил Изуку, и голос его дрожал, но он не отвёл взгляда, — чтобы ты смотрел только на меня? Чтобы схватил? Чтобы не отпускал? Он сам не верил, что говорит это. Кровь стучала в ушах. Кончики ушей горели. Хвост метался по одеялу. Но слова лились сами. — Я думал об этом, Каччан. С того самого дня, как ты бросил мне ту толстовку. Я спал в ней. Я нюхал её. Я... я представлял, что ты рядом. Что ты держишь меня, как тогда, в раздевалке. Что ты... Договорить он не успел. Кацуки дёрнулся вперёд — и его губы врезались в кошачьи. Грубо, неумело, с голодным рыком. Изуку пискнул, вцепился когтями в волчью одежду, но не оттолкнул. Наоборот — притянул ближе. Поцелуй был диким. Не нежным — кусачим, отчаянным, как будто они всё ещё на поле боя и за дверью — враги. Кацуки рычал прямо в губы, и Изуку глотал этот рык, отвечая своим — высоким, кошачьим, почти мурлыкающим. — Ты мой, — выдохнул волк, отрываясь на секунду. Его глаза горели. — Ты понял? Мой. — Твой, — прошептал Изуку, сам не узнавая свой голос. — Только твой, Каччан. Больше слов не понадобилось. --- То, что случилось дальше, было похоже на грозу — яростную, неизбежную, сметающую всё на своём пути. Кацуки опрокинул Изуку на подушки, накрывая собой. Огромный, горячий, пахнущий кровью и карамелью. Его руки скользнули под край больничной рубашки, и кот выгнулся навстречу, тихо застонав. Чужая ладонь накрыла живот — тёплая, широкая, чуть шершавая от подушечек. Другая легла на затылок, фиксируя голову на месте. — Не дёргайся, — прошептал Кацуки, и в его голосе звучала та самая власть, от которой у Изуку подкашивались лапы. — Я хочу слышать тебя. Хочу, чтобы ты дрожал. Для меня. — Я и так... — всхлипнул Изуку, — я и так дрожу, Каччан. — Мало. Волк наклонился и прикусил кошачье ухо. Изуку вскрикнул — не от боли, от остроты ощущений. По телу пробежала судорога. Хвост забился в захвате одеяла. — Тише, — приказал Кацуки, и кот замер, послушный, как никогда в жизни. — Хороший. Мой хороший кот. Он целовал его — шею, ключицы, плечи, каждую конопушку на щеках. Изуку таял под этими губами, превращался в лужицу тепла и доверия. Страх никуда не ушёл — он был здесь, рядом, но теперь он не душил, а обострял каждое прикосновение, делал его ярче, глубже. Когда одежда полетела на пол, Изуку зажмурился. Он знал, что выглядит не так, как герои с плакатов — худой, угловатый, с мягкими кошачьими формами. Но Кацуки замер над ним, и в его взгляде не было ни капли насмешки. — Ты красивый, — сказал он хрипло. — Ты, блин, самый красивый кот, которого я видел. И если ты ещё раз посмотришь на себя с сомнением, я... — Что? — прошептал Изуку. — Я заставлю тебя поверить, — рыкнул волк и поцеловал снова. Дальше всё поплыло. Изуку помнил только ощущения: жар, давление, ритм. Кацуки брал его — властно, но не жестоко, постоянно сверяясь с реакцией. Когда коту становилось слишком, волк замедлялся, гладил по голове, шептал что-то успокаивающее. А потом снова ускорялся, вырывая из горла новые стоны. Это не было подчинением в плохом смысле. Это было доверием. Полным. Абсолютным. Изуку отдавал себя в чужие руки и знал — его не разобьют. Его не обидят. Его будут беречь. Потому что он — сокровище. Потому что он — принцесса этого волка. Финальный рык Кацуки совпал с его собственным вскриком. А потом наступила тишина — тёплая, влажная, звенящая. Они лежали на узкой больничной кушетке, переплетённые, как два зверя в логове. Кацуки уткнулся носом в макушку Изуку. Изуку мурлыкал — тихо, сам не замечая этого. Его хвост обвивал волчью ногу. — Ты мой, — повторил Кацуки в который раз. — Твой, — эхом отозвался Изуку. И добавил, чуть слышно: — А ты — мой. Волк усмехнулся — не зло, почти нежно. — Посмотрим, принцесса. Посмотрим. --- Четыре года спустя В доме пахло карамелью. Маленький волчонок носился по гостиной, разбрасывая игрушки и оглашая пространство воинственным рыком. Ему было три года — ровно столько, чтобы научиться рычать, но ещё не научиться контролировать громкость. — Хаяо, тише! — донёсся с кухни голос Изуку. Волчонок не слушал. Он нёсся к лестнице, цокая коготками по паркету, и врезался в отцовские ноги. — Куда прёшь, мелочь? — Кацуки подхватил сына на руки. Маленький волк с зелёными, как у кота, глазами радостно зарычал и попытался укусить папу за ухо. — Я в папу! — заявил он гордо. — Я большой волк! — Ты борзый волк, — поправил Кацуки, усмехаясь. — Но глаза у тебя кошачьи. Как у твоего... Он осёкся, заметив в дверях Изуку. Четыре года почти не изменили его. Всё тот же рост, всё те же мягкие черты, всё те же пушистые уши, которые сейчас были прижаты в притворной строгости. Разве что взгляд стал чуть увереннее. И двигался он плавно, без прежней дёрганой пугливости. — Как у твоего папы-кота, — закончил Кацуки и ухмыльнулся. Изуку закатил глаза, подходя ближе. — Ты его балуешь. — Я воспитываю. — Ты позволяешь ему рычать на почтальона. — Почтальон — заяц. Ему полезно. Изуку вздохнул, но в зелёных глазах плясали смешинки. Он потянулся к сыну, и Хаяо с радостным визгом перекочевал из волчьих рук в кошачьи. Маленький волчонок тут же прижался к папе-коту и довольно засопел, утыкаясь носом в его шею. — Папа вкусно пахнет, — заявил он. — Знаю, — ответил Кацуки, и его алые глаза на секунду встретились с зелёными. — Поэтому я на нём женился. Изуку покраснел до кончиков ушей. — Каччан! — Что? Правда же. Волк шагнул ближе и, не обращая внимания на возмущённое сопение сына, поцеловал кота — нежно, но с всё той же собственнической ноткой. Изуку растаял, как всегда таял от этих прикосновений. — Ты невозможный, — прошептал он в волчьи губы. — А ты — мой, — ответил Кацуки. Хаяо завозился на руках, требуя внимания, и оба родителя рассмеялись. За окном шумел город, где когда-то они сражались с Лигой. Шигараки так и не вернулся — после того случая с расцарапанным лицом он залёг на дно, а затем был пойман. Даби тоже. Лига распалась. Герои победили. Но для Изуку главная победа была не в том. Его победа стояла сейчас рядом — живая, тёплая, ворчащая и невыносимо любящая. И держала на руках их сына — волчонка с кошачьими глазами, лучшее, что они создали вместе. — Семья, — прошептал Изуку, сам не заметив, как произнёс это вслух. — Ага, — отозвался Кацуки. — Гнездо. Наше. И волк прижал своего кота ближе, накрывая собой и от всего мира, и от прошлых страхов. Навсегда.