Ложь на снегу

Платформа 9¾ кипела жизнью. Нил Джостен стоял у края перрона, сжимая в руке билет, который уже начал проминаться от пота. Алый паровоз «Хогвартс-экспресса» выпускал клубы пара в серое лондонское небо, и запах угля, старого дерева и тысяч чужих тел смешивался в тошнотворный коктейль. Семьи обнимались, первокурсники плакали, совы ухали из клеток — всё это было слишком громко, слишком ярко, слишком по-настоящему. Нил ненавидел настоящие вещи. Настоящие вещи его убивали. Он провёл ладонью по коротко стриженым волосам — того проклятого рыжеватого оттенка, который он не мог вытравить никаким зельем. Контактные линзы превратили его ледяные глаза в карие — тёплые, невыразительные, скучные. Дёшево и практично. Лицо было почти красивым, если не знать, какие шрамы скрывает одежда. Острые скулы, тонкие губы, веснушки, которые он ненавидел за то, что они достались ему от отца. На нём был дешёвый свитер, купленный в магловском секонд-хенде, слишком большой и мешковатый — идеально, чтобы скрыть линии шрамов, пересекающих его рёбра и живот. Джинсы, видавшие лучшие дни. Кроссовки с подтёками краски. Никто не должен его запомнить. Никто не должен к нему прикасаться. Но был ещё кое-кто, кто путешествовал с ним. Карман его куртки шевельнулся. Из ворота высунулась маленькая голова с огромными янтарными глазами — пёстрая, с чешуёй, переливающейся от изумрудного до воронёного. Древесный дракончик. Один из самых редких и нелегальных питомцев, которых можно было провезти в Хогвартс. Нил выкрал его два года назад из передвижного цирка, где бедное создание держали в клетке теснее, чем сову в переноске. Дракончика звали Никс. Он был размером с крысу, умнее большинства третьекурсников и обладал скверным характером. — Спрячься, — прошептал Нил, прижимая пальцы к чешуйчатой голове. — Нас убьют, если заметят. Никс фыркнул струйкой дыма и зарылся обратно в куртку, оставив на воротнике лёгкие угольные разводы. Вагон шестого курса оказался почти пустым. Нил прошёл по коридору, заглядывая в купе. Первое — занято парнем, который спал, раскинувшись на двух сиденьях. Второе — три девочки, бросающие на него быстрые взгляды. Третье — пусто. Он скользнул внутрь, бросил рюкзак на верхнюю полку и сел у окна. Ноги он закинул на сиденье напротив — жест собственнический, почти вызывающий. Он знал, что это провоцирует, но ему было плевать. Если кто-то зайдёт, он уберёт ноги. Если не зайдёт — тем лучше. Поезд дёрнулся, и перрон медленно поплыл назад. Нил смотрел на проплывающие мимо поля и леса и перебирал в голове легенду. «Нил Джостен, полукровка, воспитывался бабушкой в Ирландии после того, как мать погибла от рук тёмных магов. Отец — магл, умер, когда Нилу было семь. Домашнее обучение. Первый год в Хогвартсе.» Всё просто. Всё скучно. Всё — ложь. Никс вылез из ворота, уселся на плечо Нила и уставился в окно своими горящими глазами. Он не издавал ни звука — только мелко вибрировал, что означало удовлетворение. — Ты привлекаешь внимание, — прошептал Нил. Дракончик не обратил на него внимания. Стук колёс убаюкивал. Нил почти закрыл глаза, когда дверь купе с лёгким стуком отъехала в сторону. — Занято? Нил не поднял головы. Он посмотрел из-под ресниц, сохраняя позу расслабленной. Одновременно он пальцем столкнул Никса за воротник — дракончик с недовольным шипением исчез под тканью. На пороге стоял парень. Невысокий — ниже среднего роста, но держался так, будто был выше всех в этом поезде. Блондин с пепельным отливом, волосы падали на лоб неровной чёлкой. Острые скулы, тонкие губы, глаза странного выцветшего орехового оттенка — пустые, как два старых сикля. На нём была форма Хогвартса, но галстук болтался не завязанный, а мантия расстёгнута. В руках — потрёпанная сумка и клетка с маленькой белой совой, которая сидела с царственным видом. Что-то в нём было неправильное. Нил не мог объяснить, что именно. Просто за годы жизни на бегах он научился читать людей как открытые книги — по тому, как они дышат, как стоят, как смотрят. Этот парень стоял слишком неподвижно. Как будто его тело — это оружие в чехле, и он знает точный момент, когда его обнажить. Он не ждал ответа. Вошёл. Нил медленно опустил ноги на пол, освобождая место напротив. Жест не был вежливым — это был расчёт. Сделай вид, что тебе всё равно, и люди расслабятся. — Мест полно, — сказал Нил, кивнув на противоположное сиденье. — Садись. Парень упал на сиденье с грацией, которая была либо абсолютной расслабленностью, либо полным контролем над каждым мускулом. Клетка с совой пристроилась рядом. Сумка полетела на пол. — Эндрю, — сказал парень, не глядя на Нила. — Эндрю Миньяр. Нил кивнул. Акцент у Эндрю был странный — не британский, скорее восточноевропейский, но сглаженный годами жизни где-то ещё. — Нил. Эндрю посмотрел на него. Впервые с момента, как вошёл, — посмотрел в упор. И Нилу стало не по себе. Не потому, что взгляд был злым или угрожающим. А потому, что в нём ничего не было. Как будто человек внутри смотрел на мир через толстое стекло и находил его одинаково неинтересным. — Нил, — повторил Эндрю, пробуя имя на вкус. — Просто Нил? — Просто Нил. — Хорошо. Просто Эндрю. Они замолчали. За окном проплывали зелёные холмы. Где-то в соседнем купе смеялись дети. Сова Эндрю успокоилась и закрыла глаза. Нил украдкой наблюдал за своим новым соседом. Тот сидел, откинув голову на спинку сиденья, с видом человека, который не планирует ни говорить, ни двигаться, ни вообще как-либо взаимодействовать с реальностью. Но Нил заметил: глаза Эндрю не закрыты. Он смотрит — сквозь полуопущенные ресницы, в окно, на отражение Нила в стекле. Наблюдает. Как и Нил. — Ты здесь раньше не учился, — сказал Эндрю. Это был не вопрос. Нил напрягся. Он не показывал этого — плечи остались расслаблены, лицо — безразлично. Но внутри всё сжалось. — Почему ты так решил? — Потому что ты смотрел на карту, когда шёл по перрону, как будто видел её впервые. Потому что у тебя нет значка факультета. Потому что ты сел в купе шестого курса, хотя большинство шестикурсников уже заняли свои места. И потому что ты слишком хорошо притворяешься, что тебе всё равно. Пауза. Нил улыбнулся. Улыбка вышла кривой и дерзкой — той самой, которая помогла ему выжить в сотне опасных разговоров. — Может, я просто нелюдимый тип, который не хочет ни с кем разговаривать. — Тогда ты бы сел в другое купе, где никого нет. Ты сел сюда, потому что думал, что останешься один. Но ты просчитался. Я здесь. Нил посмотрел на него внимательнее. Эндрю говорил ровно, без эмоций, но каждое слово попадало в цель с пугающей точностью. Он был апатичным на вид, но его ум работал как швейцарские часы. — Ты всегда так делаешь? — спросил Нил. — Разбираешь незнакомцев по косточкам? — Только тех, кто врёт. Внутри у Нила похолодело. Он не дрогнул. Он даже не моргнул. — С чего ты взял, что я вру? Эндрю наклонил голову. Медленно. Как змея, которая ещё не решила, стоит ли кусать. — У тебя глаза не соответствуют цвету волос. Слишком тёплые для такого холодного оттенка рыжины. Это зелье или линзы. Ты носишь старую одежду, но обувь у тебя дорогая — просто поношенная. Ты сидишь так, чтобы видеть дверь, и ты проверил замок на купе, когда вошёл, хотя никто в здравом уме не запирается в поезде. Ты говоришь с акцентом, который меняется каждые два слова — то ирландским, то почти американским. Он сделал паузу. — Ты либо бежишь от кого-то, либо бежишь к чему-то. И то и другое — проблемы. Нил смотрел на него в полной тишине. Кровь стучала в висках. В первый раз за долгое время кто-то увидел его так быстро. Обычно ему требовались недели, чтобы люди начинали задавать вопросы. Иногда — месяцы. А этот… этот просто вошёл в купе и за пять минут перевернул его легенду наизнанку. Нужно было уходить. Нужно было подняться, взять рюкзак и пересесть в другой вагон. Найти другое купе. Другую жизнь. Вместо этого Нил усмехнулся. — А ты параноик, — сказал он. — Или просто скучаешь. Эндрю никак не отреагировал. — И то и другое, — ответил он. — Так ты скажешь правду или продолжишь тратить мой воздух? Нил посмотрел ему в глаза. В эти странные, пустые, выцветшие глаза, в которых не было ни капли любопытства, только холодная констатация фактов. — Я просто хочу доучиться этот год, — сказал Нил. И это была правда. Впервые за этот разговор — чистая, незамутнённая правда. — И чтобы меня никто не трогал. — Тогда убери дракончика, — сказал Эндрю, даже не повернув головы. — Он дымит у тебя за шиворотом. Нил замер. Он думал, что Никс спрятался. Думал, что дракончик не издал ни звука. Но Эндрю заметил. Конечно, заметил. — Это незаконно, — добавил Эндрю безразлично. — Но мне плевать. Нил медленно выдохнул. Потом расстегнул куртку, и Никс вылетел наружу — чешуйчатый, сверкающий, с раздражённым фырканьем. Дракончик уселся на спинку сиденья, уставился на Эндрю своими янтарными глазами и выпустил тонкую струйку дыма прямо ему в лицо. Эндрю не моргнул. — Он меня не впечатлил. Никс обиженно зашипел. Нил усмехнулся — коротко, почти против воли. — Он тебя тоже. Эндрю молчал несколько секунд. Потом отвернулся к окну. — Тогда не ври мне, — сказал он спокойно. — Я ненавижу ложь. — А прикосновения? — спросил Нил, сам не зная зачем. Просто проверка. Просто желание укусить в ответ. Эндрю не обернулся. — Тоже ненавижу, — сказал он. — Не проверяй. Поезд въехал в тоннель, и на несколько секунд купе погрузилось в темноту. Никс взлетел и устроился на плече у Нила, светясь в темноте слабым изумрудным свечением — встроенная чешуя-фонарик, за которую дракончиков особенно ценили контрабандисты. Когда свет вернулся, Эндрю смотрел на дракончика. — Он био-люминесцентный, — сказал Нил. — Я вижу. — Он не продаётся. — Я не предлагал. Они замолчали. Снова. Никс свернулся клубком на шее у Нила, как живой шарф, и закрыл глаза. Сова Эндрю — белая, пушистая, с умными жёлтыми глазами — смотрела на дракончика с выражением глубокого презрения. Это было странное перемирие — между беглецом, который никогда не оставался, и параноиком, который никого не подпускал. Кто-то в соседнем купе заиграл на магловской гитаре. Никс чихнул искрой. Нил подумал: этот год будет долгим. И впервые за долгое время он не был уверен, что это плохо.