Теневые клинки любви

             Клугге Айземанн думает.              Смотрит, наблюдает, анализирует, прищурив глаза и цепляясь взглядом за золотую макушку в рядах стражей на очередном банкете (знали бы вы, как он от них устал).              Клугге Айземанн тяжело вздыхает, сжимает челюсть, оттаскивает Ингу от очередных подхалимов из выборгского района, поправляет выбившиеся из хвоста пряди и снова думает. Ловит почти сочувствующий взгляд близняшки, снова сжимает челюсть, снова утягивает её в сторону, будто строгий отец (отец бы никогда свою любимую "принцессу" так не тащил бы, но его слишком давно нет рядом, а Клугге слишком задолбался взваливать на себя всю ответственность за их маленькую семью из трех двух человек), — и они оказываются в вечернем саду.                     Клугге шумно выпускает воздух через нос и слегка ухмыляется, мысленно признавая, что он иногда правда похож в этом на большого фырчащего пса (вслух он никогда не согласится), и уже через долю секунды одним тяжёлым взглядом заставляет Ингу притормозить в своих завуалированных шутках. Сестра смотрит до тошноты понимающе и прячет грусть за пушистыми ресницами.              Золотая макушка снова сверкает на горизонте, чужая — и чуждая — улыбка слепит глаза, заставляя колдуна отвернуться и потереть переносицу.              — Клугг! Инга! Вы чего меня бросили!              Золотой шар бесконечной энергии, налетает сбоку, обнимая девушку за плечи и парня за талию (разница в росте никогда не была стражу Василеостровского помехой), и Айземанн чувствует, как под кожей проворачиваются теневые клинки.              Феликс.              Имя перекатывается чёрными кляксами по рёбрам, отдавая внутри почти невыносимой темнотой, несмотря на своё сверкающее и чистое звучание. Клугге незримо морщится, слегка отворачиваясь от щекочущих подбородок вихрастых прядей, пока Инга с притворной обидой и очевидным кокетством жалуется другу на слишком невыносимого брата.              Клугге больше не смотрит, слегка кивает на вопросы, достаёт телефон, бездумно листая списки дел по ближайшим расследованиям, пишет какое-то сообщение в приказном-безразличном тоне Нине, на которое тут же получает короткий ответ, и вздыхает, когда шаловливые длинные пальцы тыкают под рёбра, привлекая внимание.              Феликс смотрит с лёгкой, ничего не значащей улыбкой, но в глубине глаз мягкими волнами плещется волнение и немой вопрос: "Ты в порядке?". Клугге слегка дёргает плечами, будто отряхиваясь (улыбка Рыбкина становится чуть более искренней: наверняка мысленно полюбовно называет Айземанна собакой сутулой), и кивает головой в бок: и да, и нет.              — Всё как всегда. Устал, — коротко поясняет он, когда голубые омуты продолжают топить в себе всё его сопротивление и вытаскивать на поверхность неспокойных вод давно похороненные там корабли с секретами. Клугге даже не врёт.              Всё как всегда: в груди от чужого дружеского взгляда проворачиваются острые шипы теней его собственных чувств.              Он устал. Быть влюблённым который год к ряду.              Феликс бормочет что-то о том, что это "не дело", дёргает Айземанна за кончик хвоста, хватает за ладони обоих близнецов и тянет куда-то к притаившемуся среди зелёных изгородей декоративному пруду, где — конечно же — мгновенно устраивает им маленький пикник на троих: Инга с облегчённым смехом сбрасывает шпильки и напяливает мягкие тапочки, поданные появившимся будто из воздуха Эрантисом; Феликс расслабляет платок на шее и с отвращением выдёргивает из волос декоративную шпильку, украшенную золотой рыбкой. Клугге не делает ничего, сидит на траве ровно, будто всё ещё находится в центре невыносимо шумного банкета, но чувствует, как под бессмысленную болтовню блондина веки тяжелеют, а рычащий теневой пёс под рёбрами успокаивается и сворачивается клубком под касанием чужой прохладной ладони на спине. Клугге слегка расслабляет плечи и позволяет чувствам ненадолго взять верх — пока они податливые и тихие, убаюканные возможностью быть почти наедине и воровать чужое почти нераздельное внимание.              Его внутренний теневой пёс уже несколько лет похож на Хатико, ждущего своего пустоголового хозяина с привычками и сущностью золотой рыбки. Ну, если бы Хатико в ожидании ещё мысленно рычал и направлял всю ревность и одиночество внутрь, выращивая под рёбрами целый сад теневых клинков.              Потому что Клугге прекрасно знает, что ему ничего не светит. Кроме сияющей похлеще солнца полупритворной улыбки, голубых глаз и дурацкой серёжки в ухе.              Клугге держит всё под контролем, не выдаёт себя ни единой эмоцией, хотя постоянно подставляет то плечо, то спину для поддержки и защиты, хотя навещает Феликса всегда с парой пакетов нормальной еды (чёртова рыбка даже не в состоянии хранить в холодильнике хоть что-то, кроме сладостей и останков проклятых) и всегда отвечает на его сообщения даже в три часа ночи (у Айземанна режим сна строже, чем у гвардии королевы). Даже если там очередной дурацкий мем про собак или хвастовство, что в архиве его считают лучшим стражем.              Клугге говорит Инге, которая — конечно — всё чувствует и понимает, что всё в порядке. Говорит, что ему достаточно знать Феликса с обеих сторон: и лучезарным стражем, и поломанным жизнью наёмником. Что он хранит свои чувства с самой Академии и только поэтому злится, когда очередной новичок ведётся на красивую обёртку. Клугге не говорит сестре, как тепло и трепетно под ребрами и слоями поломанных теневых клинков, когда Феликс просто прижимается к его плечу после тяжёлого расследования и засыпает, что-то ворча о "ни слова, волчара".              А потом Феликс исчезает и возвращается новостью от Инги: к ней приходил его новый сосед.              Потом Рыбкин приходит сам, и Клугге сначала даже не понимает, почему теневой пёс внутри воет и скулит брошенным Хатико, почему теневые клинки шипами протыкают сердце и лёгкие, почему бесстрастная маска прилипает к лицу самым крепким из клеев.              Он опускается прямо на пол, сделав всего шаг в свой неприлично дорогой, неприлично пустой дом, и хватается сведёнными судорогой пальцами за чёрный свитер на груди. Ощущение, будто на рёбра присел проклятый и давит-давит-давит, пока...              Феликс выглядел по уши влюблённым и — наконец-то — совершенно счастливым. Будто отколовшийся кусочек встал на место, заставляя драгоценный сапфир в золотой огранке снова сиять.              Клугге проводит ладонью по лицу, размазывая по коже запахи пыли, важного Петербурга и сгоревшего призрака надежды, и горько смеётся.       Пёс. Самый настоящий. Из грустного фильма, где хозяин так и не вернулся, найдя себе компанию получше.