Паранойя

***

Я ещё не лёг, а ты проснулась Мы умрем не верю в эту глупость Каждый день встречаем мы рассветы Это доказательство бессмертия

"Рассвет" - Сова

      Опаздывать Джордж не любит. Особенно, когда день особенный. Иным он быть не может: Макс наконец-то согласился выйти куда-то вместе не на пять минут. Такую дату по-хорошему нужно отметить в календаре и потом вспоминать о счастливом времени. Но пока Джордж может только вспоминать о том, в какой момент Макс стал тратить часы на то, чтобы собраться куда-то. Да, с беременностью он стал медлительнее и рассеяннее, но не настолько. Что-то случилось. Нужно разобраться, но Джордж думает дать Максу ещё немного времени. Может быть, ребёнок опять пнул по почке и заставил согнуться пополам. Спрашивать, что случилось, лишний раз Джордж не хочет: слишком высоки риски вывести Макса из душевного равновесия, держащегося на соплях и добром слове, и в итоге остаться дома. Проще ещё немного подождать и понадеяться, что ничего критического не случилось.              Что может случиться с Максом в их же спальне?              Много что.              Джордж уже сто раз успел придумать худшие сценарии, а теперь отчаянно гонит их прочь. Он стал слишком паранойить с момента, как удалось зачать ребёнка. Это нормально. Все альфы так или иначе теряют голову, стараясь добиться максимальной безопасности. В случае с Максом сделать это превращается в задачу со звёздочкой. Во многом, потому что Макс не даёт себя защищать, потому обижается, когда не чувствует, что над ним трясутся достаточно. Гормоны сделали его ещё более противоречивым, нервным и при этом невыносимо прилипчивым. Вроде надоедает вечное стремление сидеть рядом, но и прогнать нельзя: раньше Макс старался держать дистанцию.              А теперь смог чуть придушить комплексы.              Но собраться вовремя он так и не смог.              Из спальни то и дело доносится отборный поток ругательств и старательное пыхтение. Наверное, стоит всё же проверить, но какова вероятность, что на это Макс не обидится? Меньше одного процента. Наверняка воспримет это как то, что его считают беспомощным. На самом деле, частично так оно и есть: неповоротливость, излишнюю чувствительность и появившуюся неловкость никто не отменяет, но при Максе о подобном лучше молчать. Он же уверен, что держит всё под контролем, а говорить обратное и расстраивать Джордж не хочет.              Он нервно косится на часы и решается заглянуть к мужу, просто спросив, как долго ещё он будет возиться. Главное – чтобы он не упал и не не мог встать, тогда точно никуда уйти не получится, он лучше задохнётся, чем признает, что не может подняться из-за живота. А потом, часа через два, смирится и попросит помочь, но ресторан придётся отменить всё равно.              Наверное, Макс не был бы настолько зажатым, если бы рос с другим человеком, не с тем, кто боялся себя же и вымещал все комплексы на малолетнего сына. Но пока приходится иметь дело с тем, что есть – скованным во многих отношениях омегой, для которого многое по-прежнему остаётся под каким-то мысленным запретом из-за подсознательных страхов. Джордж не осуждает. Он и сам далёк от эталона идеального альфы, поэтому гендерные стереотипы не особо его торкают. Пусть Макс просто постепенно привыкает к отсутствию прессинга.              Вот, большой победой можно считать появившиеся едва ли не во всех уголках дома гнёзда. Кривые-косые, но они сделаны Максом, тем омегой, который ещё недавно отрицал, что ему тоже хочется этим маяться. А теперь возится, правда, лишь тогда, когда Джордж не видит его. Стесняется. Но всё равно приятно. Установки Йоса постепенно уходят.              Потерзавшись сомнениями ещё немного, Джордж всё же осмеливается заглянуть в их с Максом спальню, где видит, как последний отчаянно пытается натянуть на себя скинни-джинсы, будучи на седьмом месяце. Выглядит смешно, но Джорджу совершенно не смешно. Он знает – никакие скинни-джинсы на Макса в его-то положении на налезут, но принять это нормально он не сможет. В его глазах он совершенно не изменился. Конечно, дома щеголяет в широких шортах и футболках, гулять толком не выходит и много времени проводит, засыпая в постели. Это нормально. Ненормального масштаба лишь будет реакция Макса, если Джордж попробует ему намекнуть, что придётся обойтись без этих чёртовых джинсов. Слёз точно не будет, будут обиды.              Но Макс начинает говорить:              -Не могу надеть их…              -Может, сели?              Джордж не знает, зачем это сказал. Наверняка подобное покажется Максу насмешкой, он расстроится, начнёт нервничать, вспомнит слова своего «гениального» отца, примется загонять себя в прежние рамки, а в конце концов сорвётся. Сценарий почти привычный, но вызывающий острый укол беспокойства. Джордж готов хоть сто таких истерик выслушать, но не готов к тому, что одна из них может спровоцировать выкидыш и довести Макса до ручки. От потери ребёнка будет тошно, но от того, что может выкинуть психика Макса…              Холодок пробирает Джорджа до костей. Он напряжённо смотрит на Макса, чуть наклонившего голову влево и прищурившегося:              -Думаешь?              -Да.              Огромных усилий стоит сделать голос уверенным. Всё, лишь бы Макс не волновался. Пусть верит в севшие скинни-джинсы. Пусть во что угодно верит, но не доводит себя. Джордж врать не любит, но он готов сделаться главным лгуном мира ради сохранения чужого рассудка (и своего тоже). Он может сорваться с места и прямо сейчас начать расшивать несчастные джинсы, чтобы Макс мог в них лезть и не смел нервничать. Он не умеет нормально переживать. Он говорит, что ему всё равно, а внутренне тонет в этом смердящем болоте, чтобы в итоге сорваться так, что пальцы Джорджа оказываются в миллиметре от того, чтобы не вызвать скорую.              Разобрать мысли по лицу Макса сложно: на нём застыло непонятное выражение, совершенно не помогающее в сложившейся ситуации:              -Я уже пятые джинсы пытаюсь надеть.              -Все сели? Иногда такое бывает при стирке.              -Они стирались в разное время.              -Уверен?              -Я их лично загружал. Они точно стирались в разное время.              «Ради Бога, прекрати думать и надень что угодно, кроме своих чёртовых скинни-джинсов» - думает Джордж, но сам лишь пожимает плечами. Он знает – дома Макс носит только шорты, а на джинсы не смотрит, поэтому и не заметил изменения. О них стоит сказать, хотя бы намекнуть, но последствия снова и снова пугают.              А Макс чуть щурится:              -Мне они малы.              -Ну… может они старые?              -Я их покупал год назад.              -Они могли сесть от времени.              -Или…              Тут у Джорджа внутри всё сворачивается. Он готовится к худшему. С Максом нельзя надеяться ни на какой лучший исход. Всё точно закончится тем, что придётся отменять столик в ресторане. Наверное, уже сейчас стоит отменить всё, наплести Максу чепуху, согласно которой ехать ужинать никуда нельзя и лучше остаться дома как обычно.              Но язык пока намертво прирос к челюсти, резко окостенев и отказавшись двигаться. Джорджу остаётся только наблюдать за тем, как Макс хмурится, держа в руках скинни-джинсы, успевшие знатно помяться от того, как их теребили в руках.              Макс снова начинает говорить:              -Или я просто слишком набрал.              Соглашаться или отрицать Джордж не знает. Макс никогда не был тем, кто сильно пёкся о своей форме или яростно соблюдал диету, но вряд ли он сможет спокойно вынести перемены, на которые повлиять не в состоянии.              И случается то, чего Джордж боялся больше всего – Макс задаёт ему вопрос:              -Как думаешь?              А думает Джордж, что готов выпрыгнуть в окно и утопиться в бассейне, но не отвечать. Нельзя же просто согласиться. Это уничтожит Макса, вернёт его мысленно в детства, напомнит об отце, заставит слишком волноваться, а там… Сценарий легко пишется в голове, пробуждая инстинкты альфы, которые вопят, что всё будет ужасно и виноват в этом исключительно Джордж, который не продумал ничего заранее. Да, он обклеил все углы в доме и сто раз собрал сумку в роддом, но этого недостаточно. Нужно было продумать детали, а не надеяться непонятно на что.              Но сказать что-то нужно:              -Если только чуть-чуть.              -Да не чуть-чуть. Я конкретно так набрал. Так ведь?              -Ну… мне тяжело сказать, я с тобой столько времени провожу и не замечаю, как ты меняешься. Ты преувеличиваешь.              -Нет же. Я не влезаю в свои же джинсы.              -Всякое бывает?              -И бывает такое, что я просто разжирел. Конкретно так.              Внутри что-то обрывается. Джордж уже мысленно набирает врачей и пишет речь, при помощи которой будет объяснять журналистам, что произошло, почему у него и Макса снова не получилось. Прошлая попытка стать родителями обернулась замершей беременностью и такой нервотрёпкой, что Макс отказывался нормально говорить, а потом сутками ходил за Джорджем хвостиком, но по-прежнему молчал, чтобы однажды сорваться и прорыдать до отключения в сон в плечо час с лишним. Событие тяжёлое, ударило по всем. Но Джордж больше переживал не из-за неродившегося ребёнка, а из-за своего мужа, которого штормило из крайности в крайность. Тогда было всё равно на потерю. Джордж боялся, что уйдёт и Макс, для которого та беременность стала победой наравне с титулом «Формулы-один». Поражения Макс всегда тяжело переживал, а Джордж тяжело переживал, когда в его семье что-то шло не так. Ему повезло с умением общаться с прессой, он сумел правильно подать произошедшее, минимизировать количество хейта в сторону своего омеги и направить всё преимущественно на себя. Конечно, его не могли не ненавидеть. Вину за выкидыши, замершие беременности и прочее списывали на альф, которые «не смогли быть достаточно хорошими, чтобы уберечь». Джордж и без того мало подходил под образ идеального альфы, поэтому людям было приятнее и проще ненавидеть его, чем Макса – омегу, изуродованного идеями и воспитанием своего отца. Репродуктивное здоровье Макса оставляло желать лучшего даже спустя годы терапии и перенесённые операции. В их случае трудности во время беременности были вполне естественным явлением. Но Джордж не любил поднимать эту тему, прекрасно зная, как она неприятно колет его мужа. Было проще направить негатив на себя.              А сейчас он не знает, что делать, пока Макс продолжает:              -Я же… я на каком месяце? Это же нормально?              -Ты на седьмом месяце. Ты забыл?              -Ну… да?              Макс немного смотрит на скинни-джинсы, а после поворачивается в сторону часов, чуть вздрагивает, небрежно кидает вещь в шкаф, хватает какие-то широкие брюки, наспех их натягивая и попутно матерясь. Джордж пока стоит в оцепенении, ожидая криков и остального. Но в итоге Макс хлопает его по плечу и говорит, что им стоит поторопиться. В глазах ни тени беспокойства или нервозности. Максу будто всё равно. Он словно вспомнил мелочь, нашёл объяснения и отпустил ситуацию, зато Джордж до конца переварить её не может:              -Ты в порядке?              -Ага, да, я голоден, поехали.              -Точно?              -Рассел, я сейчас сожру тебя, если не поем в ближайшие полчаса.              -Хорошо-хорошо, ты иди, я тебя догоню.              -Вечно мы из-за тебя задерживаемся. Давай заканчивай прихорашиваться и выходи, за рулём ты, а то меня опять мутит.              И Макс просто уходит, чтобы Джордж зашёл вглубь комнаты, осел на кровать, закрыв лицо руками, и нервно засмеялся.              Наверное, он слишком сильно себя накручивает.

***