Эшфорд

Городок Эшфорд выглядел так, будто его нарисовали для рекламы яблочного сидра или тыквенного пирога. Он расположился в низине, в кольце плотных лесов, которые в октябре окрашивались во все тона золота, багрянца и ржавчины. Мейпл-стрит, главная артерия города, прорезала его словно позвоночник: белая церковь с облупившимся шпилем, круглосуточная закусочная «У Билли» с её сытными бургерами и бесконечным кофе, старый кинотеатр, где неоновая буква «Р» на вывеске вечно подмигивала, и заправка, ставшая местом встреч подростков на пикапах. За чертой города тянулись фермы и кукурузные плантации, а за ними возвышался лес мрачный, непроницаемый и безмолвный. Местные звали его Блэквудом, и без веской причины туда никто не совался. Университет Эшфорда занимал холм в восточном районе. Возведенный в начале столетия, он представлял собой смесь готики и бюджетного функционализма: старинные кирпичные здания с острыми крышами соседствовали с бетонными блоками общежитий семидесятых годов. Кампус был буквально утоплен в клёнах. В середине октября опавшая листва устилала тротуары густым шуршащим ковром, с которым дворники не успевали справляться. Здесь обучалось пять тысяч студентов. Пять тысяч разных лиц, превращающихся в безликую толпу на лекциях, в столовой или на шумных вечеринках. Однако пятеро из них приковывали к себе взгляды. Они не принадлежали к кругу популярных ребят - не были звездами спорта или дочками богачей. Они были…особенными. Каждый обладал своей уникальной притягательностью. Офис находился в подвале корпуса журналистики. Три стола, погребенные под грудами бумаг, старые газетные архивы на стенах, пара запыленных пепельниц и неизменный аромат кофе, табачного дыма и старой пыли. Макс обожал это пространство. Здесь он чувствовал себя полноправным хозяином. Ему исполнилось двадцать один. Резкие черты лица, каштановые, вечно растрепанные волосы и холодные голубые глаза с прищуром человека, привыкшего подмечать скрытые детали. Его гардероб состоял из простых футболок, потертых джинсов и кожаной куртки со школьной распродажи, ставшей его второй кожей. На левом запястье он носил недорогие электронные часы, которые нервно теребил в моменты волнения. В свои двадцать один он уже возглавлял «The Oracle» - не из-за опыта или возраста, а потому что эта ноша была никому не нужна. Издание приносило убытки, тиражи стремительно сокращались, а декан факультета, мистер Грейвз, клеймил парня «проблемным студентом». Макс принимал это определение с гордостью, словно почетный знак. Тем утром он занимался материалом о университетском бюджете - делом нужным, хоть и крайне занудным. Цифры расплывались перед глазами. Он потянулся к кружке, сделал глоток и поморщился от того, что кофе совсем остыл. Раздался стук в дверь. Ферстаппен даже не шелохнулся. — Открыто. Вошёл Леклер. Попытайся подобрать одно определение для Шарля, и Макс выбрал бы слово «безмолвный». Однако это не означало невидимости. Его тишина напоминала гладь озера в предрассветный час - внешнее спокойствие, скрывающее пугающую глубину. Леклер был ровесником парня и изучал психологию, но в стенах редакции бывал постоянно, подрабатывая фотокорреспондентом газеты. Именно его кадры превращали «The Oracle» в нечто большее, чем просто листок бумаги. Он работал на старом плёночном Nikon, унаследованный от отца, и самостоятельно проявлял снимки в тесной университетской лаборатории, пропитанной запахом реактивов и залитой красным светом. Шарль обладал темными волосами, мягким овалом лица и необычными глазами - зелеными, усыпанными коричневыми вкраплениями. Его улыбка случалась нечасто, но была искренней, оставляя при этом едва заметные лучики морщинок в уголках глаз. В одежде он предпочитал непринужденность: объемные вязаные свитеры, джинсы и видавшие виды кеды. А на его плече неизменно покоилась потертая сумка, в которой хранилась камера. В этот момент он замер в проеме редакции, сжимая в руках конверт, наполненный отпечатками. — Я принёс снимки с матча, — сказал он. Голос у него был с лёгким акцентом - он вырос не здесь, переехал в Штаты подростком. Макс наконец оторвался от монитора. — Давай посмотрим. Шарль рассыпал снимки по поверхности стола. Монохромные кадры: футболисты в динамике, фанаты на трибунах, тренер, негодующий на арбитра. Качественные снимки. Леклер обладал даром запечатлеть мгновение - не только само событие, но и живое чувство. Вот спортсмен не попал по мячу, и на лице читается разочарование. А вот пара болельщиков сливается в объятиях после забитого гола. — Отлично, — сказал Ферстаппен, перебирая снимки. — Вот эту на первую полосу. С заголовком «Сезон надежд». Или нет, лучше «Победа любой ценой». Звучит драматичнее. — Звучит как кликбейт, — заметил Шарль. — Кликбейт - это когда заголовок врёт. А у нас всё честно. Парень с зеленными глазами хмыкнул, но спорить не стал. Он подошёл к столу и сел на край стула, наблюдая, как второй юноша сортирует снимки. Между ними повисла та тишина, которая бывает только между людьми, которые давно знают друг друга. Им не нужно было заполнять её словами. — Ты сегодня в закусочную? — спросил Шарль. — Как всегда по пятницам. — Ландо обещал принести новую игру. Какой-то хоррор про зомби. — Отлично. Посмотрим, как Кими будет пугаться. Леклер ответил улыбкой. Ферстаппен уловил этот жест и на мгновение замер, глядя на него. Между ними промелькнуло нечто незримое и смутное, подобно кадру на фотопленке, ожидающей проявления. — Ладно, — сказал Шарль, поднимаясь. — У меня лекция через полчаса. — Увидимся вечером. Юноша кивнул и направился к выходу. Макс проводил его глазами, после чего переключил внимание на разложенные на столе снимки, где внезапно обнаружил деталь, ускользнувшую от него прежде. На одном из кадров, запечатлевшем ликование болельщиков после гола, на заднем плане виднелся парень. Он не проявлял эмоций, не улыбался и не кричал. Он лишь неподвижно стоял, глядя прямо в объектив. Журналист прищурился, подтянув фотографию поближе. Черты лица показались ему смутно знакомыми - вроде бы он видел его на экономе. Однако имя вылетело из головы. Он убрал снимок в сторону и вновь погрузился в работу над статьей. Ландо Норрис делил старый деревянный коттедж на окраине кампуса с Оскаром. Несмотря на вечно заедающую дверь и постоянно скрипящие полы, жилье располагало уютной гостиной и огромным телевизором, который парень перевез из родительского дома. В тот вечер пятницы, следуя привычному распорядку, вся компания пришла именно к нему. Двадцатилетний студент факультета искусств был совершенно не похож на Шарля. Энергичный, шумный и постоянно находящийся в движении, он предпочитал яркие худи, кепки, надетые задом наперед, и потертые джинсы. Его комната походила на хаос из видеоигр: повсюду висели постеры, лежали приставки, диски и журналы. А под кроватью всегда ждал скейтборд, на котором он носился по территории кампуса, пугая белок и случайных прохожих. — Народ! — закричал он, едва Макс и Шарль переступили порог. — Я достал Resident Evil! На GameCube! Вы просто обязаны это увидеть! — Мы видели это сто раз, — отозвался Оскар. Юноша расположился в углу гостиной, скрестив ноги, и увлеченно возился со старым радиоприемником. В свои девятнадцать лет, будучи студентом инженерного факультета, он оставался самым юным в этой компании. Подтянутый парень с невозмутимым выражением лица и ладонями, которые неизменно были покрыты следами машинного масла или канифоли. Речь его была немногословной, однако каждое слово всегда несло конкретный смысл. Электроника была его главным увлечением: он восстанавливал любые приборы, от обычных тостеров до телевизоров, и способен был сконструировать функционирующий радиопередатчик из случайного хлама, найденного на свалке. — Это новая версия! — возмутился Ландо. — С улучшенной графикой. Зомби там выглядят как настоящие. — Зомби не выглядят как настоящие, потому что их не существует, — заметил Пиастри. — Ты просто зануда. Кими Антонелли расположился на диване, подтянув колени к груди, погружённый в чтение. В руках он держал изящный томик в мягкой обложке - традиционно что-то из произведений Эдгара Аллана По. Юноше тоже исполнилось девятнадцать, и он отличался эксцентричностью. Даже среди их круга, который и без того считался необычным, он казался особенным. Густые темные волосы, черные водолазки и серебряное кольцо на указательном пальце. Он создавал стихи мрачные, пронизанные образами лунного света и смерти, и декламировал их на поэтических встречах в подвальном кафе, ставшем пристанищем для подобных ему меланхоликов. — Оставь его, — сказал Кими, не отрываясь от книги. — Пусть боится зомби. Это лучше, чем бояться реальности. — А что с реальностью не так? — спросил Ферстаппен, вешая куртку на крючок. Антонелли поднял глаза и посмотрел на него долгим взглядом. — Реальность, — сказал он, — гораздо страшнее любых зомби. Потому что в реальности монстры выглядят как люди. В комнате повисла тишина. Ландо нервно хохотнул. — Ты опять со своими мрачными штучками. Давайте лучше играть! — Давай, — согласился Макс, садясь на диван рядом с Шарлем. Вечер протекал по заведенному сценарию. Кудрявый праздновал победу в трех раундах и пребывал в полном восторге. Оскар сумел наладить приемник, настроившись на едва уловимый джазовый сигнал далекой радиостанции. Кими декламировал поэзию - Ландо морщился, в то время как Леклер внимал каждому слову. Макс расположился бок о бок с Шарлем; их плечи периодически сталкивались, и каждое подобное соприкосновение ощущалось как крошечный разряд тока. Ровно в девять привезли пиццу. В десять часов открыли бутылки пива. В одиннадцать Ландо запустил какой-то старый хоррор - вроде «Пятницы, 13-е», и вся компания заняла места перед экраном. — Смотрите, — сказал Норрис, когда на экране маньяк в хоккейной маске занёс топор, — классика. Сейчас будет мясо. — Почему они всегда идут в тёмный подвал? — спросил Пиастри, не отрываясь от пайки. — Это нелогично. — Потому что это страшно, — ответил Кими. — Страх нелогичен. В этом его суть. Ферстаппен не отрывал взгляда от монитора, хотя сознание его блуждало где-то далеко. Вернее, совсем близко - буквально в паре сантиметров, там, где расположился Шарль. Тот внимательно следил за фильмом, опираясь подбородком на ладонь, а отсветы экрана ложились на его черты, придавая им какой-то призрачный, неземной вид. Макс осознал, что юноша обладает особой красотой - не глянцевым совершенством моделей, а эстетикой старинной фотографии: в нем чувствовались глубина, прожитая история и некая тайна. Леклер, будто ощутив на себе чужое внимание, обернулся и замер, встретившись с журналистом взглядом. — Что? — Ничего. Будущий психолог чуть улыбнулся и снова отвернулся к экрану. Но через секунду его рука скользнула вниз и легла на диван, совсем рядом с чужой. Их пальцы соприкоснулись и остались так, не двигаясь. Макс почувствовал, как сердце пропустило удар. На экране маньяк расправился с новой жертвой. Антонелли разразился аплодисментами. Ландо издал громкий крик. Оскар лишь пренебрежительно закатил глаза. А Ферстаппен пребывал в полумраке, ощущая близость Шарля и размышляя о том, что данный вечер из тех, что стремятся сохранить в памяти. Он и не подозревал, что запечатлеет его в сознании по совершенно иной причине.

***

Понедельник стартовал в своем привычном стиле - то есть просто отвратительно. Макс очнулся в семь утра от дребезжания будильника, вызывавшего у него искреннюю ненависть. Старый электронный прибор на прикроватной тумбе надрывался так, словно объявляли начало ядерного удара. Резким движением он нажал на кнопку, завалился на спину и замер, глядя в потолок. Его комната в общежитии отличалась теснотой и спартанской простотой. Кровать, рабочий стол, стул, шкаф и стеллаж, заваленный учебной литературой, детективами и выпусками «The Oracle». На стене висела карта города, испещренная пометками маркера. На столе стояла пепельница, доверху набитая окурками (он осознавал запрет на курение, но проверки коменданта случались редко), и снимок Шарля. Фотографию парень поставил совсем недавно, всё еще не определившись с собственными чувствами. Юноша на снимке смеялся искренним, живым смехом, который журналисту повезло запечатлеть однажды в парке. Цветной кадр резко контрастировал с привычной черно-белой эстетикой Леклера. Временами Ферстаппен ловил себя на том, что смотрит на него с невольной улыбкой. Он заставил тело подняться, освежился ледяной водой (горячую снова отключили), оделся и покинул комнату. В общежитии царил хаос. Грохотали двери, из душевой доносились крики, в воздухе витал запах горелых тостов и резкого дезодоранта. Спустившись на первый этаж, Макс коротко кивнул вахтеру и выбрался на улицу. Октябрьское утро обдало его прохладным ветром и ароматом сырой листвы. Ночной дождь оказался первым по-настоящему осенним ливнем, сопровождавшимся порывами ветра и летящими ветками. Тропинки кампуса были покрыты ковром из листьев, а в лужах местами дрожало отражение свинцового неба. Подняв воротник куртки, Макс зашагал к корпусу журналистики. На пути он столкнулся с Кими. Тот замер у древнего дуба на центральной аллее, глядя на ветви, с которых ветер срывал остатки листвы. В его взгляде читалась полная отрешенность. — Привет, — сказал парень. Антонелли медленно повернул голову, будто возвращаясь откуда-то издалека. — Ты слышал? — спросил он. — Что слышал? — Ночью. Ветер. Он выл, как живое существо. — Это просто ветер, Кими. — Всё «просто что-то». Просто ветер, просто дождь, просто тени. А потом оказывается, что ничего не «просто». Макс вздохнул. Разговаривать с «философом» до первой чашки кофе было испытанием. — Ты идёшь на пары? — Через час. У меня литература. Будем разбирать «Ворона». — Весело. — Безусловно. — Кими наконец опустил глаза и посмотрел на юношу. — Знаешь, что сказал По? «Самые страшные чудовища - те, что живут в наших душах». — Я запомню. — Да, запомни. Пригодится. Литературовед развернулся и пошёл прочь, оставляя за собой шлейф из загадочности и лёгкого запаха ладана (он жёг ароматические палочки в своей комнате, нарушая все правила пожарной безопасности). Макс покачал головой и направился дальше. Первое занятие, посвященное «Основам журналистского расследования», выдалось монотонным. Профессор Харрис, пожилой человек в твидовом пиджаке, монотонно вещал о необходимости верификации источников, а Макс, обладавший гораздо большим опытом, увлеченно чертил в блокноте. Девушка, сидевшая рядом, настойчиво пыталась переписать его записи. Он не стал ей препятствовать. Завершив лекцию, он направился в редакцию. Будущий психолог уже был там - он разбирал свежие фотографии, аккуратно распределяя их по столу. Заметив журналиста, он поднял взгляд и улыбнулся. В этом жесте не было формальности или вежливости, лишь искреннее тепло и личная привязанность. В груди что-то дрогнуло. — Доброе утро. — Доброе, — сказал Макс, вешая куртку. — Как выходные? — Проявил плёнки. Гулял по кладбищу. — По кладбищу? — Там красиво. Особенно осенью. И тихо. — Шарль помолчал. — Слушай, я хотел спросить. В пятницу, когда мы смотрели фильм… Он замолчал. Ферстаппен напрягся. — Что? — Ничего. Забудь. — Леклер отвёл взгляд и снова занялся фотографиями. Макс хотел надавить, однако в ту же секунду дверь распахнулась, и в помещение редакции ворвался Ландо. Он буквально влетел внутрь, катясь на скейтборде, который резко затормозил, ударившись о край рабочего стола. — Вы не поверите! — Норрис, сколько раз повторять - не катайся в помещении, — сказал Макс. — Ты мне стул сломал в прошлый раз. — Да плевать на стул! Вы слышали про Эмили Харт? Парни переглянулись. — Кто такая Эмили Харт? — спросил Шарль. — Студентка с биофака. Она пропала. Журналист нахмурился. — В смысле пропала? — В прямом! Не пришла на пары в понедельник. Её соседка говорит, она ушла в пятницу вечером в библиотеку и не вернулась. Никто не знает, где она. — Может, загуляла? — предположил Леклер. — Уехала домой? — Без вещей? Телефон оставила в комнате. Кошелёк тоже. — Кудрявый слез со скейта и плюхнулся на стул. — Я слышал, как её соседка разговаривала с куратором. Она в истерике. Ферстаппен потёр подбородок. Что-то в этом было неправильно. Студенты, конечно, иногда пропадали: уезжали домой, срывались в спонтанные поездки, напивались и засыпали у друзей. Но оставить телефон? В 2004 году, когда мобильник был главным средством связи? Странно. — Библиотека, — проговорил он. — Ты сказал, она пошла в библиотеку? — Ага. В центральную. Говорят, она готовилась к экзамену по анатомии. Её видели там около восьми вечера. — А после восьми? — Никто не знает. Макс встал. — Надо узнать подробнее. — Ты же не собираешься… — начал фотограф. — Просто узнать. Журналистский интерес. — Макс накинул куртку. — Ландо, узнай, кто её друзья. Шарль, ты работаешь в библиотеке - может, ты что-то видел в пятницу? Леклер задумался. — Я не работал в пятницу вечером. Но могу спросить у коллег. — Отлично. Встретимся в закусочной в пять. Оставшаяся часть дня пронеслась в суматохе и тревожном темпе. Ферстаппен провел серию звонков знакомым, расспросил группу студентов и даже предпринял попытку диалога с куратором, однако тот предпочел промолчать. К пяти часам вечера объем его знаний лишь незначительно увеличился по сравнению с утренним состоянием. Эмили Харт, девятнадцатилетняя студентка с блестящей успеваемостью, не имела ни задолженностей, ни проблем в личной жизни. В пятницу она действительно отправилась в библиотеку и так и не покинула её здание. Мобильный аппарат девушки так и остался лежать в комнате. Последним свидетелем её присутствия стала однокурсница, заметившая Эмили за столом в отделе медицинской литературы около 21:30. После этого времени наступило полное безмолвие. В пять часов вся компания встретилась в закусочной «У Билли». Это была их привычная локация: угловой столик у окна, красные виниловые диванчики и старые меню в прозрачных папках. Билли, грузный и приветливый мужчина с сединой в усах, узнавал каждого из них и неизменно угощал лишней порцией картофеля. — Итак, — сказал Макс, когда все расселись, — что у нас есть? Ландо выложил на стол мятый листок: — Я поговорил с её друзьями. Они в шоке. Говорят, она была тихой, серьёзной. Никаких врагов, никаких долгов. Шарль покачал головой: — В библиотеке тоже ничего необычного. Камер нет. Библиотекарша говорит, вечером в пятницу было мало народу - человек пятнадцать. Кто-то уходил, кто-то приходил. Эмили никто не запомнил. — Типично, — сказал Оскар, помешивая кофе. — Тысячи студентов. Кто будет запоминать одну? — Но телефон, — сказал журналист. — Почему она оставила телефон? — Может, он разрядился? — предположил Норрис. — Тогда зарядка была бы в комнате. А зарядка там. Кими, который до этого молчал, вдруг заговорил: — Знаете, что странно? В пятницу была гроза. — Гроза была в субботу ночью, — поправил изобретатель. — Нет. Я точно помню. Я не спал, писал. Гроза началась около полуночи. Гром был такой, что дрожали стёкла. Если она пропала в пятницу, то…как раз во время грозы. — Это ничего не значит, — сказал кудрявый. — Гроза скрывает звуки, — тихо сказал Леклер. Все посмотрели на него. — Я просто говорю. Если кто-то хотел, чтобы его не услышали…гроза - идеальное прикрытие. За столом повисла тишина. Билли принёс бургеры, но аппетит у всех пропал. — Мы нагнетаем, — сказал наконец Макс. — Нет никаких доказательств, что с ней что-то случилось. Может, она просто сорвалась и уехала. Такое бывает. — Без телефона? — спросил Пиастри. — Без телефона. — Макс, — сказал Оскар, — ты сам в это не веришь. Юноша промолчал. Его взгляд был устремлен в окно, где постепенно сгущались вечерние тени. Городские фонари лишь только пробуждались к жизни. По дорогам прогуливались студенты, наполняя пространство смехом и суетой. Типичный закат в Эшфорде. Однако атмосфера преобразилась. В пространстве возникло тонкое и неуловимое, словно шлейф гари от далекого костра. Предчувствие. — Завтра я пойду к шерифу, — сказал Ферстаппен. — Шерифу Хорнеру? — Ландо скривился. — Этот старый хрыч нас пошлёт. — Ну и пусть. Я хотя бы попробую. Они ели молча. Вкус у еды был как у картона.