Эшфорд

Прошла целая неделя. Эмили Харт так и не обнаружили. Полицейские допросили студентов, обыскали библиотеку и даже прочесали лесную опушку - безрезультатно. Шериф Хорнер, массивный человек с багровым лицом и вечно недовольным видом, отрезал на пресс-конференции: «Девушка достигла совершеннолетия и вольна перемещаться куда пожелает. Улик преступления не обнаружено». Расследование фактически заглохло. В университетских коридорах шептались о разном. Кто-то верил, что она сбежала с любовником. Кто-то подозревал нервный срыв. Третьи полагали, что она просто выгорела и вернулась к родителям. Макс выслушивал все эти домыслы, но ни один из них не казался ему правдоподобным. Однако со временем тревога начала угасать. Это естественный процесс: ужас со временем притупляется и превращается в привычный фон. Студенты вернулись к привычному ритму: лекции, посиделки с пивом, новые романы и конфликты. Жизнь Эшфорда вновь вошла в привычную колею. И лишь в офисе газеты «The Oracle» окна светились до глубокой ночи. В пятницу вечером, спустя семь дней после исчезновения Эмили, журналист и фотограф работали в редакции. За окном монотонно стучал осенний ливень - на этот раз без грозовых разрядов, лишь затяжной шум дождя по стеклу. Макс вновь взялся за статью о бюджете, а Шарль занимался разбором снимков. Они трудились в тишине, но это было то особенное, спокойное молчание, которое свойственно лишь по-настоящему близким людям. — Можно вопрос? — вдруг сказал Леклер. — Валяй. — Почему ты так зациклился на этой Эмили? Ты её даже не знал. Юноша оторвался от монитора и задумался. — Не знаю. Просто…что-то не сходится. Девушка не могла просто исчезнуть. Должны быть следы. — Полиция считает иначе. — Полиция считает, что мы кучка студентов, которые смотрят слишком много ужастиков. — Макс помолчал. — Может, они правы. Но я не могу перестать об этом думать. Зеленоглазый отложил фотографии и подошёл к столу. Он встал рядом, опираясь на край столешницы, и посмотрел на Макса сверху вниз. — Знаешь, что я думаю? — сказал он. — Что? — Я думаю, ты просто не можешь пройти мимо несправедливости. Это твой дар и проклятие. — Звучит как диагноз. — Я же психолог. — Леклер улыбнулся. — Почти. Они замолчали. Ливень за окном стал еще мощнее. В помещении редакции царило тепло, а настольная лампа отбрасывала на листы бумаги мягкий желтоватый свет. Ферстаппен поднял голову, встретившись глазами с чужими. В подобные минуты любые речи теряют смысл. Оба это отчетливо понимали. — Шарль, — сказал Макс тихо. — Да? — Я… Слова оборвались на полуслове. Будущий психолог подался вперед, и их губы соприкоснулись. Этот поцелуй казался нежным, едва уловимым. В нем не было пафоса или киношного драматизма, лишь мерный стук дождя да тусклое сияние лампы. Губы Шарля ощущались теплыми и слегка шероховатыми. От него веяло запахом проявителя и прелой осенней листвы. Когда они разошлись, журналист ощутил бешеное биение сердца рваное и частое, словно пойманная в ловушку птица. — Я давно хотел это сделать, — сказал Леклер почти шёпотом. — Почему не сделал? — Боялся. — Чего? — Что ты не захочешь. Макс взял его за руку. Ладонь человека напротив была холодной, пальцы чуть подрагивали. — Я хочу, — выдохнул парень. — Я очень хочу. Их поцелуй повторился, став на этот раз более долгим и решительным. Весь окружающий мир перестал существовать: университет, ливень, городские улицы и исчезнувшая девушка. В пространстве остались лишь они вдвоем. Спустя время, когда они устроились на ветхом диване в углу редакции (журналист нередко оставался там на ночь, если работал до глубокой полночи), парень с зеленными глазами прислонил свою голову к его плечу. — Что теперь? — спросил он. — Не знаю, — честно ответил Макс. — Но я хочу, чтобы мы были вместе. По-настоящему. — Я тоже. Они провели в беседе еще целый час, обсуждая самые разные, порой совершенно пустяковые темы. Шарль делился воспоминаниями о детских годах в Монако, о переезде в США и о тех трудностях, с которыми столкнулся при освоении английского языка. Ферстаппен же поведал о родителях, навязывавших ему карьеру юриста, и о своем решительном шаге в сторону журналистики. Когда часы пробили полночь, они погасили освещение и заперли двери редакции. Дождь утих, небесный свод стал прозрачным, а над кампусом воцарилась колоссальная оранжевая луна. Прогуливаясь по влажной аллее и переплетя пальцы, Макс ощущал, что этот момент - лучшее, что происходило в его жизни за долгие годы. У входа в общежитие они сделали паузу. — Проводить тебя? — спросил Макс. — Я сам. Увидимся завтра? — Обязательно. Леклер коснулся его щеки поцелуем, одарил улыбкой и вышел, закрыв за собой дверь. Журналист еще мгновение неподвижно стоял, провожая его взглядом, после чего направился в свою комнату. В спальне сон никак не шел к нему. Он ворочался на постели, уставившись в потолок, и прокручивал в голове образ Шарля: его взгляд, мимику, едва уловимый аромат. Вскоре размышления сменились мыслями об Эмили Харт. Ее внезапное исчезновение вызывало тревогу, не давая парню успокоиться. Он чувствовал, что упускает какую-то важную деталь. Сон пришел лишь на рассвете, и он был пугающим. Ему виделся густой, пропитанный влагой лес, наполненный невнятным шепотом. Из самой гущи чащи кто-то звал его по имени. Это был женский голос. Обернувшись, он наткнулся на Эмили - она замерла среди стволов, мертвенно-бледная, и безмолвно наблюдала за ним. Макс попытался сделать шаг навстречу, но тело стало неповоротливым. В этот миг она указала рукой на нечто позади него. Он резко развернулся и заметил силуэт высокого, худощавого, облаченного в черное. Лица разглядеть не удалось, лишь в руке зловеще поблескивало лезвие. Он резко очнулся, обливаясь холодным потом. За окном уже начинало светать.

***

Время шло. Октябрь миновал свою середину, неуклонно приближаясь к Хэллоуину. Университетский кампус заметно изменился. Студсовет украсил всё гирляндами с оранжевым светом и искусственными пауками. На газонах красовались резные тыквы с причудливыми мордами. На дверях библиотеки кто-то закрепил скелет. В воздухе разлился аромат яблок и корицы. Друзья встречались практически ежедневно: в кафе, у Ландо или в редакции. Макс и Шарль перестали таить свои чувства. Когда Норрис узнал правду, он крепко похлопал друга по плечу: «Наконец-то! Я думал, вы будете тянуть до следующего года». Оскар лишь равнодушно заметил: «А я был уверен, что вы уже пара». Кими даже декламировал им свои стихи - нечто о «двух тенях, слившихся под лунным сиянием». Слушая это, Макс ощущал приятное тепло в груди. Случай с Эмили Харт ушел в прошлое. Мысли о ней всё ещё посещали Ферстаппена, но уже не так часто. Жизнь продолжала свой бег. Под конец октября они организовали киномарафон. Формальным поводом служил канун Хэллоуина, но истинная цель заключалась в желании просто провести время вместе. Кудрявый приволок гору дисков: «Кошмар на улице Вязов», «Хэллоуин», «Крик». Телевизор установили в гостиной, наготовили попкорна и запаслись газировкой. Оскар выкрутил звук так, что стены дрожали от басов. Антонелли явился в образе Дракулы с плащом и фальшивыми клыками. Ландо в маске Фредди Крюгера носился за остальными, пока Пиастри не приструнил его подушкой. Макс и Шарль расположились рядом под общим пледом. Леклер прислонился головой к плечу журналиста, и они молча наблюдали, как экранный маньяк в маске расправляется с героями фильма. — Знаешь, — прошептал фотограф, — в реальной жизни маньяки не такие. — Какие же? — Они не носят масок. Они не преследуют жертв с топором наперевес. Они улыбаются тебе днём, а потом… — он не закончил. — Ты опять про Эмили? — Нет. Просто мысли вслух. Парень поцеловал его в макушку. Зеленоглазый пах шампунем и осенью - яблоками и прелой листвой. От него исходило тепло, и Макс чувствовал, как растворяется в этом тепле, забывая обо всём на свете. — Я люблю тебя, — прошептал он. Шарль замер, потом поднял голову и посмотрел на него. В его глазах отражался свет телевизора синий, мерцающий. — Я тоже тебя люблю, — ответил он. Слова прозвучали настолько буднично и непринужденно, что Макс едва сдержал смешок. Он лишь крепче прижал к себе юношу, и они вновь погрузились в просмотр кино, пока на экране бушевали крики, лилась кровь и гремели синтезаторные ритмы. В ту самую ночь они впервые обрели истинное уединение. Когда киносеансы завершились и гости разошлись - Норрис провалился в сон на ковре, Пиастри скрылся в своей спальне, а Антонелли исчез в темноте, подобно истинному Дракуле, - парни остались в гостиной. Телевизор транслировал лишь помехи, а DVD-плеер монотонно жужжал, оставленный всеми без внимания. — Мне пора, — сказал Шарль. Но не двинулся с места. — Останься, — сказал Макс. Это не было вопросом. Леклер посмотрел на него долгим, изучающим взглядом, и кивнул. Они поднялись на второй этаж, в личное пространство Макса. Внутри было тесно, воздух пропитывал аромат книжной пыли и табачного дыма. Журналист задернул шторы и зажег ночник - небольшую лампу с желтым абажуром, залившую стены мягким, обволакивающим сиянием. Будущий психолог замер в центре комнаты, и в этот миг Макс осознал: они никогда не оставались вот так - в полном уединении, вдали от чужих взглядов, суеты и дружеского хохота. Он приблизился и сжал ладонь Шарля. Их объединил тихий, прерывистый смех. Но стоило парню коснуться его губ поцелуем, как смех мгновенно стих. Каждое движение было неспешным и бережным, словно оба опасались разрушить хрупкую магию момента. Ферстаппен помог Леклеру снять свитер, а тот принялся расстегивать пуговицы на рубашке Макса. Их пальцы зарывались в мягкую ткань, дыхание становилось рваным. В комнате воцарилось почти лихорадочное тепло, а свет лампы вычерчивал на их телах золотистые орнаменты. Когда они опустились на узкую скрипучую кровать, фотограф едва ощутимо провел рукой по спине Макса медленно, с почти религиозным трепетом. Тот зажмурился. Любое касание отзывалось в нем подобно электрическому импульсу. Шарль проявлял удивительную чуткость, и за его лаской чувствовалось не только влечение, но нечто куда более глубокое - нежность, самоотдача и любовь. Спустя время, лежа в объятиях друг друга и синхронизировав дыхание, Макс уставился в потолок с одной мыслью: вот оно. То, ради чего имеет смысл существовать. Ради чего стоит испытывать страх. Ради чего стоит отдать жизнь. — Не исчезай, — прошептал он. — Что? — Леклер повернул голову. — Никогда не исчезай, как та девушка. Обещай мне. Шарль помолчал. Потом приподнялся на локте и поцеловал того в лоб. — Я не исчезну. Обещаю. За окном завывала стихия. Где-то в лесной глуши раздавался крик совы. Однако в этой тесной комнате царили уют и спокойствие. Ферстаппен погрузился в сон раньше. Фотограф же долго не мог уснуть, прислушиваясь к его ровному дыханию и наблюдая за тенями, что ветер отбрасывал на стены. В ветку клёна ударял порыв - она царапала стекло, словно костяшки чьих-то пальцев.