Эшфорд

Весь день они провели в попытках укрепить дом: забаррикадировали окна досками, будто заколачивая глаза самой ночи, проверили каждый замок, подперли двери стульями - хрупкой плотью против неведомого зла. Журналист нащупал в отцовском кабинете старый охотничий карабин. Оружие, к которому он не прикасался с детства, пахло пылью и забытой нежностью. Патронов было до обидного мало. Он зарядил винтовку, поставил её у двери, как сторожа, которому сам не доверял. Шарль перерыл кухню в поисках ножей, рассовал их по карманам, словно желая укрыться за сталью, и один оставил на столе - на случай, если время побежит быстрее мысли. Они готовились к войне. Но война не пришла. Весь день царила мёртвая тишина такая густая, что её можно было резать ножом. Лишь снег падал, заметая просёлочную дорогу, заметая следы надежды, и ветер выл в трубе, как далёкий поезд, уносящий последние голоса. Эта тишина оказалась страшнее любой атаки. Она не давала укрыться в действии - она швыряла человека на растерзание собственным мыслям. А мысли приползали чёрные, липкие, как смола. Вечером они сидели у камина. В пляшущем пламени, что отбрасывало на стены длинные, ломаные тени - тени их собственных душ, они впервые за долгое время говорили не о деле, не об убийце, не о смерти. Они говорили о жизни. Леклер вспоминал, как впервые взял в руки фотоаппарат и понял, что мир можно остановить. Щелчок затвора, и время замирает, как вспугнутая птица. В тот миг он почувствовал себя богом, но богом, который плачет от красоты. Макс рассказывал о своей первой статье: про школьный футбольный матч, про тёплое чувство, когда слова вдруг обретают вес, становятся камнями, из которых можно строить мосты между сердцами. Они вспоминали родителей. Тех, кто не всегда понимал их дороги, но всегда, до самого дна, любил. Говорили о будущем - таком далёком теперь, недосягаемом, как луна за мутным стеклом. Но в этой дали, в этой боли была какая-то щемящая сладость. Потому что, пока они помнили, пока говорили - тьма не могла поглотить их целиком. — Я хотел стать фотожурналистом, — негромко произнес Шарль. — Путешествовать, снимать войны, катастрофы, саму жизнь. А в итоге снимал только кампус и лес. — Ты снимал не только это, — Ферстаппен накрыл его ладонь своей. — Ты снимал нас. Нашу маленькую, нелепую, но прекрасную жизнь. — Она была прекрасной? — Она была нашей. Этого достаточно. Они замолчали. Мир сузился до треска дров в камине и глухих ударов снега в оконное стекло. В этой звенящей, невыносимой тишине, на краю пропасти, они потянулись друг к другу с тихой, единой мыслью. Это не было страстью - не тем всепожирающим пламенем, что обращает всё в пепел. Это была хрупкая, отчаянная нежность; последняя попытка двух душ слиться воедино, растворить границы, пока враждебный мир за стенами не растащил их в разные стороны навсегда. Они двигались медленно, почти вне времени, будто в густой, тягучей воде. Каждое касание было немым «прости», каждый поцелуй - клятвой, обреченной на забвение. По щекам Шарля текли беззвучные слезы, и Макс ловил их губами - соленые, горькие, горячие капли самой их жизни. Слова умерли. Говорили только тела: дрожащие, цепляющиеся, отчаянно пытающиеся впечатать тепло, форму, дыхание друг друга в самую глубь памяти навсегда. Позже они лежали под грубым пледом, пальцы сплетены в мертвую хватку. Огонь догорал, вытягивая по стенам пляшущие, уползающие тени. И в этой новой, гнетущей тишине, сквозь завывающий вой ветра, прорвался четкий, неоспоримый звук - леденящий скрип. Ферстаппен резко вскинул голову. — Ты слышал? — Это просто ветер. — Нет. Это не ветер. Он быстро поднялся, натянул джинсы и взял винтовку. Леклер тоже встал. В сумерках гостиной они замерли, прислушиваясь. Скрип повторился теперь наверху. Кто-то ходил по второму этажу. — Он внутри, — прошептал фотограф. — Проверь окна на первом этаже. Я поднимусь. — Нет! — Шарль вцепился в его руку. — Не разделяйся. Это именно то, чего он ждет. — Я быстро. Закрой дверь гостиной и жди. — Макс, пожалуйста... Журналист коротко, жестко поцеловал его и, сжимая карабин, направился к лестнице. Леклер остался один. Он взял со стола свой фотоаппарат, сжимая его в руках, как талисман. Макс поднимался медленно, ощущая непривычную тяжесть винтовки. Наверху царил полумрак, разбавляемый лишь лунным светом из не зашторенного окна. Он шел по коридору, заглядывая в комнаты. Родительская спальня - пусто. Его комната - пусто. В ванной дверь была приоткрыта; он толкнул её стволом. Никого. Лишь занавеска едва колыхалась от сквозняка. Скрип раздался снова теперь внизу. Ферстаппен рванулся к лестнице, но в этот момент зазвонил телефон. Стационарный аппарат в коридоре первого этажа разрывался от резких, настойчивых звонков. Макс замер на середине лестницы. Он услышал, как Шарль в гостиной подошел к аппарату и снял трубку. Журналист схватил трубку на своем этаже, но не произнес ни звука, лишь слушал. — Алло? — голос Леклера прозвучал в трубке. Тишина. А затем музыка. Она зазвучала из глубины линии - тихая, но узнаваемая с первой ноты. Фортепианное вступление, знакомое каждому, кто хоть раз слышал радио в восьмидесятых. «Total Eclipse of The Heart». Но не с начала, а с того самого момента, что врезается в память навсегда: «And I need you now tonight, and I need you more than ever». Макс похолодел. Это был не просто случайный звонок. Это был сигнал. — Шарль! — закричал он в трубку. — Беги! Но в ответ раздался голос фотографа пугающе спокойный, почти отстраненный: — Макс... он здесь. Дальше всё превратилось в рваный, обезумевший кошмар - время раскололось на осколки, в которых тонул смысл. Вначале резкий, оборванный крик Шарля, словно струна, лопнувшая в самой высокой ноте. Затем грохот падающей мебели, глухие удары тяжелой, неравной борьбы, где каждый звук бил по сердцу парня раскалённым железом. Он слышал, как Леклер отбивается, слышал каждое его сбитое, прерывистое дыхание, слышал, как опрокидывается лампа, как что-то беспомощно катится по полу, теряя последнюю надежду. И ещё он слышал второе дыхание - чужое, тяжёлое, ритмичное, хищное, словно зверь размеренно втягивал воздух перед решающим прыжком. Макс бросил трубку, она ударилась о стол, и этот стук прозвучал для него похоронным звоном. Он кинулся вниз, и лестница показалась бесконечной, вязкой, как топь, в которой тонул каждый его шаг. Он спотыкался, со всей силы ударялся о перила, но не чувствовал боли, только ледяной, сосущий страх в груди. Он выкрикивал имя Шарля, пока голос не сорвался в дикий, надрывный хрип, пока горло не обожгло криком, в котором уже не было слов - одна только мольба, одно отчаяние. Дверь гостиной была заперта. Наглухо, мертво, как крышка гроба. — Шарль! — Журналист бил в нее плечом, но дуб стоял непоколебимо. Внутри продолжалась борьба, музыка продолжала играть, заглушая всё вокруг. Голос Бонни Тайлер взлетал на пик, превращаясь в погребальный звон. А потом музыка оборвалась. Резко, на полуслове. Наступила тишина. Макс выбил дверь. Гостиная была пуста. Лишь разбитая лампа, опрокинутый стул и осколки стекла. Посреди этого хаоса лежал раздавленный Nikon с вырванным объективом, залитый кровью. Кровавая дорожка вела к распахнутой двери подвала - в черную, бездонную пустоту. — Шарль! — Юноша бросился к проему, но споткнулся и упал. Когда он поднялся, дверь подвала с грохотом захлопнулась. Он бил в нее прикладом, дергал ручку, кричал - бесполезно. Замок был заперт. Изнутри или снаружи, теперь это не имело значения. Он остался один в пустом доме, с раздавленной камерой в руках и кровью Леклера на пальцах.