Ромашки

      Июньское солнце уже вовсю заливает сухим золотистым светом пустую площадь перед метро. Ровно шесть часов утра. Москва, обычно удушающая своей суетой, сейчас кажется абсолютно вымершей и до странного уютной. ​Коля сидит по-турецки прямо на деревянной скамейке, поджав под себя ноги в пыльных кроссовках, и лениво скроллит бесконечную ленту тиктока, то и дело щурясь от ярких лучей. Рядом с ним, едва не задевая крыльями джинсы, суетится стайка лениво курлыкающих городских голубей. Ночной трип по столичным барам, начавшийся ещё накануне вечером на дворовых качелях с бутылки дешёвого вина, оставил после себя приятную тяжесть во всём теле и дикий, первобытный голод, который парни единогласно решили заглушить легендарным Макзавтраком.       ​Коля оборачивается через плечо на звук шагов и невольно улыбается. В его сторону, улыбаясь во все тридцать два зуба, семенит довольный Никита. В обеих руках Сарновский бережно, словно величайшую драгоценность, тащит два огромных, шуршащих крафтовых пакета с заветной буквой "М". ​– Господи, благослови круглосуточное экспресс-окно. – Выдыхает Никита, с размаху плюхая пакеты рядом с Колей. ​Сам он тут же без сил опускается на скамейку и ловким движением выхватывает у Коли недопитую бутылку пива, которая стояла у того между ног. Сарновский делает внушительный, жадный глоток прохладного алкоголя и с блаженной улыбкой замирает, наблюдая, как Угожаев с голодным блеском в глазах уже вовсю копошится в пакетах, выуживая оттуда горячие хашбрауны и двойные макмаффины с яйцом. ​Один из голубей, почувствовав запах выпечки, наглеет настолько, что пытается запрыгнуть Никите прямо на кроссовок. Сарновский резко дёргает ногой, прогоняя наглую птицу, но его взгляд цепляется за другого представителя пернатых. ​– Блин, Коль, смотри, какой голубь коричневый прикольный. – Никита тыкает пальцем в сторону крупной птицы необычного шоколадного окраса, которая важно прохаживается чуть в отдалении.       ​Коля на секунду отрывается от распаковки бургера, кидает короткий, оценивающий взгляд на коричневую птицу и тихо, сдавленно усмехается. – Да, я его заметил уже. Я его Петей Гуменником назвал.       ​Никита от такой аналогии прыскает пивом, едва не закашлявшись, и со смехом спрашивает: – В смысле? Почему именно Петей? Из-за благородного окраса, что ли?       ​Коля смешливо фыркает, разворачивая пергаментную обёртку, и весело поясняет: – Да если бы. Пока ты заказ делал, вокруг этого коричневого крутилось четыре конкретных таких, заигрывающих самца. Нарезали круги, хвосты пушили, ворковали… Короче, всё как в жизни у нашего Пети.       ​Никита неприкрыто, в голос ржет на всю пустую улицу, запрокидывая голову назад. – Бля-а-а, Колян! Так это тогда получается самка, раз вокруг неё самцы крутятся. А ты её Гуменником назвал. – Сквозь смех выдавливает он. ​      Коля тихо посмеивается в ответ и, ловко закинув в рот сразу три штуки горячей картошки фри, машет рукой. — Да похеру вообще, самка или нет. Всё равно это будет Петя. Вон, смотри, как она от них клювом отбивается – вылитый Гуменник, когда к нему Дикиджи с дурацкими шутками лезет.       ​Никита, всё ещё улыбаясь, забирает свой макмаффин, поудобнее перехватывает бутылку пива и вытягивает уставшие за ночь ноги. Они лениво едят, наслаждаясь моментом. Коля время от времени разворачивает к Никите экран телефона, показывая какие-то совсем уж абсурдные тиктоки, а Сарновский просто увлечённо жует и довольно щурится подставлял лицо тёплым лучам. ​Спустя какое-то время Никита наконец допивает пиво, аккуратно ставит пустую бутылку на лавку и подаёт голос: – Вообще домой не хочется. Погода такая классная... ​      Коля согласно угукает, проглатывая последний кусочек хашбрауна. – Ну, тогда погнали обратно в тот двор, на качели. Там сейчас тихо, никого нет. ​      Никита охотно кивает. Они быстро расправляются с остатками Макзавтрака, собирают весь упаковочный крафт в один ком и с трудом запихивают его в урну, которая и без них забита до отказа после бурной субботней ночи. После этого парни лениво, пошатываясь от усталости и лёгкого алкогольного шлейфа, плетутся в сторону знакомого тихого двора, проходя мимо пустых летних веранд закрытых ресторанчиков. ​Уже на месте, зайдя на территорию пустой детской площадки, они не сговариваясь игнорируют и качели, и лавочки. С тихим стоном чистого удовольствия оба пластом растягиваются прямо на освещаемом солнцем, сочном участке зелёного газона. Коля аккуратно подлкладывает под голову объёмный капюшон своей толстовки, складывает руки на животе и устраивается поудобнее, елозя спиной по траве. Он то и дело косится на Никиту одним глазом, второй приходится зажмурить, потому что солнце слепит нещадно. Сарновский же устраивается рядом, откинувшись назад на локти и подставив лицо утреннему теплу. ​– Я бы с кайфом подремал тут часик. – Негромко признается Коля, чувствуя, как веки наливаются свинцом.       ​Никита мягко усмехается, повернув к нему голову. – Ну, если хочешь – спи. Я тебя посторожу, всё равно после такого количества алкашки ни в одном глазу, не усну точно.       ​Коля скептически прищуривается, зная способность Никиты "отключаться" в самый неподходящий момент, и на всякий случай достает телефон. Он от греха подальше заводит будильник на полчаса, если вдруг Сарновский всё-таки тоже вырубится, чтобы их не разбудил какой-нибудь наряд полиции или кричащие дети. ​Убрав мобильный, Коля умиротворённо прикрывает глаза. Свежий утренний воздух приятно холодит кожу и парень уже начинает медленно проваливаться в блаженную дрему, как вдруг чувствует, что на него неожиданно начинает падать плотная тень, закрывающая солнце. Он ждёт минуту, вторую, в надежде, что это просто набежало редкое облако, но тень никуда не исчезает, а над ухом раздается тихое, едва уловимое дыхание.       ​Коля лениво, с лёгким раздражением приоткрывает один глаз и застывает. Прямо над ним, заслоняя собой небо, склонилось лицо Никиты. Тот замер буквально в паре десятков сантиметров от него, внимательно и сосредоточенно всматриваясь в его черты. ​Заметив, что Коля проснулся, Никита мгновенно отстраняется, на его лице отражается чистый, детский испуг. – Бля, Коль, прости… Я тебя разбудил, да? – Виновато шепчет он.       ​Угожаев недовольно бормочет в ответ, щурясь. – Да, я почти заснул уже. Ты чего на меня пялишься уже несколько минут? У меня сырный соус на лице остался или что?       ​Никита в ответ лишь мягко, как-то совсем безоружно усмехается. – Да нет, всё нормально с лицом… Просто ты так сладко спишь. Смотреть приятно.       ​Коля от такой неожиданной прямоты теряется. Он чувствует, как к горлу подступает странный комок, смущённо отводит взгляд в сторону и бурчит: – И ты поэтому решил прожигать меня взглядом сто часов подряд? Вот это развлечение, конечно...       ​Никита, видимо, тоже осознав, насколько двусмысленно это выглядело со стороны, смущённо отодвигается обратно на свой край газона. Он садится прямо, перестав нависать над другом, и неловко, заторможенным движением чешет затылок. Коля искоса глядит на него и замечает, что шея и бледные щеки Сарновского стремительно покрываются неровными красными пятнами сильного смущения. ​Угожаев только хочет перевести всё в привычную шутку, чтобы разрядить обстановку, но Никита его опережает. Устремив пристальный, серьёзный взгляд куда-то вдаль, на пустую детскую площадку, он тихо, но чётко произносит: – Да не, Коль… Просто ты красивый очень. Правда.       ​В эту секунду во дворе словно выключают все звуки. Коля отчётливо чувствует, как его собственное сердце делает оглушительный кувырок и бьется где-то в районе горла, а щёки мгновенно заливает ответным, обжигающим стыдливым румянцем. Такой искренности между ними после безбашенной пьяной ночи он точно не ожидал. ​Пытаясь спасти остатки своего самообладания и спрятать панику, Коля приподнимается на одном локте, смотрит на профиль Никиты, который упорно отказывается поворачиваться в его сторону, и натянуто, хрипло шутит: – Да-а-а, Никит… Последняя бутылка пива у макдака была явно лишней. Тебя, походу, конкретно накрыло.       Никита возмущённо фыркает, резко поворачивается к Коле всем телом и выпаливает, даже не думая сбавлять обороты: – Да не пьяный я! Я и без пива так же считаю, понял? И вчера так считал, и неделю назад.       ​Коля от такой обезоруживающей настойчивости окончательно теряется. Он смущённо прячет глаза, утыкаясь взглядом куда-то в воротник собственной толстовки, и тихо, едва слышно бормочет: – Да понял я, понял. Спасибо… Ты тоже. Ну, красивый.       ​Во рту моментально пересыхает, а сердце продолжает отбивать сумасшедший, быстрый ритм где-то в ушах. Никита смотрит на него практически не моргая. Он отчётливо видит, как ярко вспыхнули покрасневшие скулы Коли, и как Угожаев, не зная, куда девать волнение, нервно кусает нижнюю губу. Сарновский сам от себя не ожидает такой смелости, но тормоза после слов Коли отказывают окончательно. Он резко подаётся вперёд, вновь склоняясь над парнем, уверенно кладет горячую ладонь ему на затылок, слегка запутываясь пальцами в волосах, и порывисто, горячо целует.       ​Коля от неожиданности зажмуривается со всей силы, но уже через секунду, ведомый чистым импульсом, кладёт руку Никите на шею и с силой утягивает его вниз, охотно отвечая на поцелуй. Затылок Коли снова мягко сталкивается с сочной травой газона. Потеряв всякий контроль, он перемещает ладони выше – на скулы и щеки нависнувшего над ним Никиты, упоенно и жадно целуя его в ответ, будто пытаясь выплеснуть всё то, что они оба замалчивали месяцами. ​Сарновский переносит вес, упираясь руками в землю по обе стороны от головы Коли, полностью закрывая его своим телом от утреннего солнца. Чувствуя абсолютную отдачу, Никита слегка, дразняще кусает Колю за нижнюю губу и слышит, как Угожаев от этого контраста шумно, рвано выдыхает прямо ему в губы, мелко и сладко вздрогнув всем телом. Никита слегка отстраняется, шумно вдыхая воздух. Он замирает над Угожаевым, жадно окидывая взглядом его лицо: приоткрытые, заметно припухшие от поцелуя губы, растрёпанную чёлку и шальные, светящиеся от чистого удовольствия глаза. ​Сарновский сглатывает и тихо, как-то совсем благоговейно шепчет в губы Коле короткое, искреннее: – Охуеть…       ​Коля, у которого от этого взгляда земля окончательно уходит из-под ног, шумно выдыхает и смущённо закрывает лицо обеими руками. Слышится его приглушённое, протестующее бормотание: – Никит, хорош… Нельзя вот так вот всё резко. У меня сейчас сердце через рёбра выскочит, притормози.       ​Никита ласково, тихо посмеиваясь от этой внезапной Колиной скромности, аккуратно перехватывает его за запястье. Он мягко, но настойчиво убирает одну ладонь от лица Угожаева, открывая вид на его пунцовые щёки, и бережно, невесомо прижимается губами к тонким пальцам. ​Коля смотрит на это снизу вверх с каким-то ошеломлённым неверием, за которым в глубине глаз прячется огромная, вспоглощающая нежность. Никита тем временем не отпускает его руку: он прижимает Колину ладонь к собственной щеке и, блаженно прикрыв глаза, ласково трется об неё, словно огромный, разнеженный на солнце кот. Угожаев от этой запредельной милоты издает какой-то глухой, скулящий и абсолютно невнятный звук. Границы окончательно стираются. Он переводит вторую руку Никите на плечо и с силой, с ощутимым нажимом тянет его обратно на себя. ​Никита упирается ладонями в траву, слегка сопротивляясь. – Воу, Колян, тормози, я тебя раздавлю сейчас.       ​Коля капризно, упрямо мотает головой, сильнее вцепляясь пальцами в ткань его толстовки. – Ничего ты меня не раздавишь. Хватит ломаться, иди сюда. ​– Ну, сам напросился. – Беззлобно усмехаеися Никита.       ​Он полностью расслабляет тело и наваливается на Колю сверху, утыкаясь лбом ему в шею. Газон под ними тихо шуршит. Коля тут же крепко обхватывает его широкую спину обеими руками, замыкая их в тесном, надёжном объятии, и зырывается носом Сарновскому в волосы. ​Он делает глубокий, полный абсолютного облегчения выдох, чувствуя, как Никитино сердце бьётся в том же сумасшедшем, рваном ритме прямо напротив его собственного. Они лежат так ещё какое-то время, растворяясь в тишине просыпающегося двора, пока Никита не подаёт голос, чуть приподнимая голову: – Коль, мне спину припекает просто пиздец. Солнце уже высоко, я сейчас поджарюсь. Погнали домой.       ​Коля на секунду сжимает Никиту в объятиях чуть сильнее, словно пытаясь продлить это мгновение, но потом неохотно убирает руки со спины Сарновского, позволяя ему подняться. Никита переносит вес и садится на колени прямо между ног Угожаева. Он мягко улыбается, довольно щурясь на солнце, и выглядит при этом максимально счастливым. ​Коля садится следом, потирая сонные глаза, и сиплым голосом произносит: – Надо тогда в "Азбуку" на углу заскочить, минералки взять. А то мы от сушняка помрём, пока до твоей квартиры доберёмся.       ​Никита согласно кивает. Он легко поднимается на ноги, отряхивает джинсы от мелких травинок и подаёт Коле руку. Угожаев крепко хватается за его тёплую ладонь и поднимается следом. ​Они действительно заходят в полупустой прохладный магазин, долго выбирают самую холодную воду и, жадно сделав по паре глотков прямо у кассы, спускаются в метро. ​В это воскресное июньское утро вагон оказывается абсолютно пустым. Стоит поезду с глухим шумом тронуться со станции и влететь в тёмный тоннель, как Никита облокачивается спиной на железную стену и мягко тянет Колю на себя за талию. Угожаев с блаженным, усталым стоном подчиняется: он полностью откидывается Никите на грудь, позволяя чужим рукам крепко обнять себя поперёк живота, и расслабленно прикрывает глаза. ​Сарновский утыкается подбородком ему в макушку, нежно целует в затылок и глубоко вдыхает родной запах – смесь аромата шампуня, нагретых на солнце волос, лёгкого перегара после весёлой ночи и самого Коли. – Никит… А какие у нас вообще планы на сегодня? Ну, кроме "выжить".       ​Никита, не открывая глаз и сильнее прижимая Колю к себе, глухо отзывается прямо ему в макушку: – Из глобальных планов – только доползти до кровати и проспать до вечера. Я уже чувствую, что как только моя голова коснётся подушки, меня просто вырубит.       ​Коля ничего не отвечает. Он опускает взгляд вниз и начинает лениво перебирать длинные Никитины пальцы, сцепленные у него на животе, мягко оглаживая пальцем каждую костяшку. Затем он плавно запрокидывает голову назад, утыкаясь затылком Никите в плечо, и выжидающе, с хитрым прищуром смотрит на него снизу вверх. ​Никита, почувствовав это движение, открывает глаза и вопросительно приподнимает бровь, искренне не понимая, чего ещё от него хочет Угожаев. ​Коля выдерживает паузу, хитро ухмыляется и вкрадчиво спрашивает: – Ну… Я же теперь официально имею право лечь с тобой? ​      Никита на секунду зависает, а потом тихо, хрипло смеётся, утыкаясь носом Коле в шею. – Колян, ну ты дурак? Ты всегда имел полное право лечь в мою кровать. Это ты сам упрямился, как баран, и до последнего орал, что тебе "нормально на диване в гостиной, отстань".       ​Коля наигранно, капризно надувает губы и ощутимо, но любя щипает Никиту за запястье. – Я вообще-то просто приличный гость. – Бурчит он, пряча улыбку. – И я не знал, что у тебя на мой приезд в Москву были вот такие планы. – Да я тоже, если честно, не знал, что мы будем обниматься на газоне и целоваться посреди детской площадки. – Парирует Никита, ласково перехватывая его за талию поудобнее, потому что поезд резко дергается на повороте.       ​Коля затихает. Он заглядывает Никите прямо в душу – серьёзно, открыто и как-то по-детски наивно. — А это было, ну… На один раз? Или мы ещё будем?       ​У Никиты от этого вопроса и от того, как Коля замирает в ожидании ответа, внутри разливается бешеное, щемящее и ослепляющее тепло. Он смотрит на покрасневшие Колины уши, улыбается во весь рот и, наклонившись, коротко целует его в губы. ​– Конечно будем. Куда ты теперь от меня денешься. – Уверенно отвечает он.       Впереди у них получасовая поездка по прямой ветке до нужной станции. В ушах – одни беспроводные наушники на двоих, откуда тихо играют "Ромашки" Земфиры. Вагон мерно покачивается на стыках рельс, а парни знают, что дома их наконец-то ждёт спасительный прохладный душ, плотные шторы на окнах и большая мягкая постель, где они смогут проспать в обнимку до самого вечера.