The Courage of Unspoken Things

--- Глава 1. Нулевая видимость Чат «Ледяная петля» (зашифрованный, двухдневное хранение) Участники: sasha_4a, kamilleon sasha_4a: Ты когда-нибудь пробовала дышать через вату? Вот так здесь устроена жизнь. Всё вроде есть, но кислород не проходит. kamilleon: Поэтично. Для человека, который вчера разбил бутылку о стену подсобки. sasha_4a: Следишь за мной? kamilleon: Слепой заметил бы. У тебя на костяшках пластырь. Жёлтый. С утятами. sasha_4a: Ты шаришь за мой аптечный стиль. Страшно. kamilleon: Я просто смотрю. sasha_4a: Не надо. kamilleon: Слишком поздно. --- В кампусе Восточно-Атлантической академии фигурного катания ноябрь пахнет дешёвым хлором и горелой пластмассой. Небо над Нью-Хейвеном — серое, как стираная простыня, и такое же безнадёжное. Александра Трусова ненавидит это время суток. То есть все, потому что сейчас четыре утра, а она стоит на заднем крыле корпуса «Б» и затягивается сигаретой, спрятанной в кулак. — Ты снова здесь. Голос мягкий, как шёлк по лезвию. Саша не оборачивается. Она знает, кто это. Камилла Валиева выходит из тени мусорного контейнера — вечно в идеально белых коньках, вечно с этим своим взглядом, который будто раздевает тебя до позвонков. На ней университетская толстовка на два размера больше, рукава закрывают пальцы, но движения — кошачьи, точные. — А ты снова не спишь, — Саша стряхивает пепел в пустую банку из-под энергетика. — Тебя родители не научили, что в четыре утра нормальные люди снятся? Или кто там у нас нормальный. Камилла подходит ближе. Останавливается ровно на границе, где запах дыма становится невежливым. Её дыхание облачком пара смешивается с уличным холодом. — Мои родители сейчас в шести часовых поясах отсюда. Они даже не знают, что я не сплю. Думают, я генерирую золотые медали во сне. — А ты генерируешь? — Саша наконец поворачивается. Под глазами у неё синие круги, на скуле — едва заметный синяк, который она пыталась замаскировать тональным кремом, но неудачно. Волосы собраны в хвост, но половина выбилась. — Я генерирую вопросы. К тебе. — У меня нет ответов. — У тебя их слишком много. Ты просто не хочешь делиться. Саша тушит сигарету о дно банки, и та издаёт жалобное шипение. Внутри корпуса что-то гудит — старая вентиляция, система слежения за перемещениями студентов после отбоя. Теоретически в это время кампус спит. Практически — камеры работают всегда. Но здесь, за углом, есть мёртвая зона. Её нашли первокурсники ещё пять лет назад, и администрация так и не залатала. — Зачем ты пришла? — спрашивает Саша устало. — Свои прыжки недокрутила? Или просто захотелось поговорить с главной неудачницей потока? — Не называй себя так. — Это факт. Моя репутация — тыква на Хеллоуин: пустая внутри и с кислой рожей. Камилла делает шаг вперёд, и теперь запах сигарет становится неизбежным. Она не морщится. Просто смотрит. В темноте её глаза кажутся почти чёрными, но Саша знает — на свету они тёплые, карие с золотом. Как у тех собак, которым всё равно, что ты натворил. — Я видела твой прокат вчера. На тренировке, когда все ушли. Ты сделала четыре четверных. Четыре. Никто в нашей группе не делает столько. Даже парни. — И упала на выезде с последнего. Что толку? — Ты встала. За пять секунд до конца музыки. И докрутила дорожку. — Потому что у меня нет выбора, Камилла. — Саша внезапно злится, и эта злость кислым привкусом поднимается из горла. — Ты думаешь, я катаюсь для удовольствия? Для рейтинга? Мои родители платят за обучение в рассрочку. Каждый месяц я получаю письмо: «Сашенька, мы тебя любим, но если ты не выйдешь в финал, мы забираем тебя домой». А дома — знаешь, что? Папин ремень и мамины слёзы. И тишина, когда ты делаешь вид, что ничего не случилось. Камилла молчит. Потом медленно, как будто боится вспугнуть, берёт Сашу за руку — ту, с пластырем. Жёлтым. С утятами. — У меня нет права тебя жалеть, — говорит она тихо. — Потому что я не знаю, каково это. Но я знаю, каково — притворяться. Моя мать думает, что я всё ещё девственница, что я молюсь перед сном и что лучшее моё желание — стать олимпийской чемпионкой. А я… — она замолкает, сглатывает. — Я не хочу быть чемпионкой. Я хочу убежать. Куда-нибудь, где нет камер, нет оценочных таблиц, нет «а что скажут люди». Но бежать некуда. Поэтому я катаюсь. Тоже без выбора. Саша смотрит на их переплетённые пальцы. У Камиллы пальцы длинные, пианистические, с идеальным маникюром — прозрачный гель, ни царапинки. У Саши — обкусанные ногти, мозоли от ботинок и та самая царапина от вчерашней бутылки, когда она психанула в раздевалке после того, как тренер сказал: «Трусова, ты либо прыгаешь, либо летишь домой». — Ты странная, — выдыхает Саша. — Я знаю. — Ты могла бы дружить с кем-то нормальным. С Элизабет. С Алисой. У них папики на «Мерседесах» и каникулы на Мальдивах. — А у тебя что? — У меня — утята на пластыре и ночные курево. — Этого достаточно. Саша смеётся. Коротко, горько, как будто подавилась льдинкой. Потом выдёргивает руку и делает шаг назад. — Не строй из себя спасительницу, Валиева. Я тебя предупреждаю: я не из тех, кого спасают. Я из тех, кто тянет на дно. — А я не из тех, кто тонет. — Посмотрим. --- На следующее утро Саша просыпается от вибрации телефона. Три пропущенных от мамы. Два сообщения от папы с огромными промежутками: «Позвони» и «Мы волнуемся». Восьмое сообщение от Камиллы, отправленное в 5:47 утра — когда Саша уже провалилась в беспокойный сон без сновидений. kamilleon: Ты забыла свою банку из-под «Монстра». Я забрала, чтобы камеры не зафиксировали мусор. Ты обязана мне кофе. В 14:00 у «Стеклянной банки». Не опаздывай. sasha_4a: А если я не приду? kamilleon: Тогда я расскажу всем, что ты вчера плакала на паркете под Вивальди. sasha_4a: Я не плакала. Это конденсат от дыхания. kamilleon: Конечно. Жди с капучино. «Стеклянная банка» — единственное место в кампусе, где кофе варят не из порошка, а из зёрен. И единственное место, где нет встроенных микрофонов — владелец, старый хоккеист с ампутированным пальцем, принципиально отказался от системы «безопасный звук», сославшись на конституцию. За что его дважды штрафовали. Но он всё равно держится. Когда Саша входит, Камилла уже сидит за дальним столиком у окна. На ней бежевый свитер с высоким горлом, волосы распущены, и она читает что-то на планшете — вероятно, учебник по биомеханике. Рядом два стакана. — Ты заказала за меня, — констатирует Саша, падая на стул. Без приветствия, без улыбки. — Ты пьёшь раф с солёной карамелью и без сахара. Я запомнила. — Камилла пододвигает стакан. — И не смотри на меня так, будто я ясновидящая. Ты в прошлую пятницу кричала этот заказ через пол-очереди. — Я не кричала. У меня громкий голос. — У тебя голос человека, который привык, что его не слышат. Саша закрывает глаза на секунду. Внутри — привычная пустота, перемешанная с тревогой. Она проверяет телефон — мама снова звонит. Сбрасывает. — Ты когда-нибудь хотела исчезнуть? — спрашивает она, не открывая глаз. — Не умереть. Просто стать невидимой. Чтобы никто не ждал от тебя ни прыжков, ни подписей, ни оценочных баллов. Камилла молчит так долго, что Саша уже думает — ответа не будет. Потом слышит тихое: — Каждый день. С тех пор как мне исполнилось двенадцать. Тогда я впервые поняла, что они смотрят не на меня. На образ. И этот образ идеален. А я — нет. Саша открывает глаза. Камилла смотрит в окно, на серое небо, и её пальцы теребят край свитера. Это первая её неидеальная деталь, которую замечает Саша. И почему-то от этого становится легче. — Знаешь, что сказал мне тренер вчера? — говорит Саша. — «Трусова, ты как спутник без ракеты: все детали есть, а взлететь не можешь. Потому что боишься высоты». Я ему ответила: я не боюсь высоты, я боюсь приземления. А он: «В этом и проблема. Чемпионы не боятся упасть». — Глупость, — отрезает Камилла. — Чемпионы боятся так же, как все. Просто они падают чаще и встают быстрее. Но страх остаётся. Он никуда не девается. — Откуда ты знаешь? — Я чемпионка юниорских серий. Три года подряд. И каждый раз перед выходом на лёд меня тошнит в раздевалке. — Меня тоже. Они смотрят друг на друга. Между ними — стол, два кофе, планшет с биомеханикой и что-то ещё, чему нет названия в университетском уставе. — Слушай, — Камилла наклоняется ближе, голос становится тише, почти шёпотом. — В субботу будет вечеринка в «Ритце». Это клуб за городом, без камер, без прослушки. Там собираются… как бы сказать… люди, которые не любят правила. Только один вход — по специальным приглашениям. У меня есть два. Саша чувствует, как её позвоночник покрывается льдом. «Ритц» — это легенда, о которой шёпотом говорят на задних партах. Там танцы до утра, запрещённая музыка (не та, что транслирует государственная станция), и — слухи — лёгкие наркотики, которые «помогают забыть». В её мире такие места — приговор. Если поймают — отчисление, депортация, позор на всю семью. — Ты с ума сошла? — выдыхает Саша. — Меня и так на волоске держат. Один проступок — и я в самолёте до Москвы. — Поэтому и надо ехать. — Камилла улыбается, и в этой улыбке впервые появляется что-то опасное, почти хищное. — Ты столько времени боишься. Пора перестать. Всего на одну ночь. Обещаю, ты увидишь мир, где нет оценочных листов. Только звук, свет и свобода. Саша сжимает стакан так, что пластик трещит. — Там будут наркотики? — Возможно. — Ты их употребляешь? Пауза. Камилла отводит взгляд. — Иногда. Не то, о чём ты подумала. Просто… это помогает отключить голову. На час-два. А потом ты снова можешь дышать. — Это называется зависимость, Камилла. — Это называется выживание. Саша встаёт. Кофе остаётся недопитым. Она чувствует, что сейчас сделает глупость — либо согласится, либо ударит по столу. Вместо этого она произносит: — Я подумаю. — У тебя сутки, — отвечает Камилла спокойно. — В субботу в 21:00 у выхода из общежития. Ждать буду десять минут. --- В пятницу вечером Саша сидит в своей комнате — общей на двоих с девочкой по имени Лена, которая никогда не говорит ей «здравствуй» и спит в берушах. Сейчас Лены нет — уехала к родственникам в Бостон. Телефон разрывается от маминых сообщений. Мама: Саша, мы не можем до тебя дозвониться. Папа очень расстроен. Ты знаешь, как тяжело нам даётся твоё обучение. Пожалуйста, ответь. Мама: Тётя Вера сказала, что видела твои результаты на сайте академии. Ты на 12-м месте. Почему не в пятёрке? Мама: Мы не для того отдавали последнее, чтобы ты каталась где-то в серединке. Ты должна быть лучшей. Ты слышишь? Мама: Сашенька, прости. Мы тебя любим. Просто очень переживаем. Саша закрывает чат. Открывает другой. sasha_4a: Я согласна. kamilleon: Не передумаешь? sasha_4a: Мама опять написала. Мне нужно перестать чувствовать хотя бы на вечер. kamilleon: Тогда завтра в 21:00. Надень что-нибудь чёрное. И не бери с собой телефон. sasha_4a: Зачем? kamilleon: Потому что в «Ритце» не разрешают. Сканеры на входе. Либо ты оставляешь всё в ячейке, либо не заходишь. sasha_4a: А если случится что-то? kamilleon: Тогда это будет только наше. Никаких записей. Никаких доказательств. Чистая ночь. sasha_4a: Звучит как самоубийство. kamilleon: Звучит как жизнь. --- В субботу в 20:55 Саша стоит у чёрного выхода из общежития. На ней узкие кожаные брюки, водолазка с длинным рукавом и куртка-косуха, которую она стащила на распродаже в секонд-хенде. Волосы распущены и слегка завиты — единственное, что она умеет делать с собой «красивого». Без макияжа. Макияж напоминает ей маску, а маску она носит шесть дней в неделю. Камилла появляется ровно в 21:00. Она в длинном чёрном пальто, из-под которого виднеется платье-сетка с высокими сапогами. На губах — тёмная помада. Она выглядит как кто-то с обложки запрещённого журнала. И она улыбается той самой хищной улыбкой. — Готова сбежать из рая? — спрашивает она, протягивая руку. Саша смотрит на её ладонь. Нейтральный маникюр. Никаких колец. — В раю не бывает так холодно, — отвечает Саша и берёт её за руку. Они идут через парк, минуя камеры (Камилла знает маршрут, как свою душу). У ворот их ждёт старая «Тойота» с затемнёнными стёклами. За рулём — парень с татуировкой на шее, которая гласит «No Future». — Садись, — командует Камилла, открывая заднюю дверь. — И не бойся. Он немой. Не расскажет. — Я ничего не боюсь, — врёт Саша. — Это и страшно. Машина срывается с места. Городские огни расплываются в цветные полосы. Они едут за пределы Нью-Хейвена, туда, где кончаются дороги и начинается территория без имени. Саша сжимает руку Камиллы в своей и не отпускает всю дорогу. Та не возражает. — О чём ты думаешь? — спрашивает Камилла, когда в окнах перестают мелькать фонари. — О том, что завтра мне будет очень больно. Но сейчас я здесь. И я дышу. — Запомни это чувство, — шепчет Камилла. — Оно тебе пригодится. Их пальцы переплетаются. За окном — кромешная тьма. Внутри — что-то, что не имеет названия, но имеет вкус: солёной карамели, дыма и отчаянной надежды. Перед ними — десять глав, десять шагов в пропасть или к свободе. Первый шаг уже сделан. Машина едет уже сорок минут. За окнами — никаких фонарей, только редкие световые точки дальних ферм и отражение луны в мокром асфальте. Саша считает столбы. Камилла перебирает треки на старом iPod, подключённом через переходник к магнитоле. Тихая электроника, пульсирующий бас. — Кто водит? — спрашивает Саша, кивая на парня с татуировкой «No Future». Тот не оборачивается. — Его зовут Грей. Он не разговаривает, но всё слышит. — Камилла поправляет подол платья, оголяя колено. На бедре — маленькая родинка. Саша ловит себя на том, что смотрит слишком долго. — У Грея своя история. Когда-то он был фигуристом, парное катание. Потом травма, депрессия, исключение. Теперь он возит таких, как мы. Не задаёт вопросов. — И сколько он тебя возит? — Долго. — Камилла смотрит в окно. — С тех пор как я впервые попала в «Ритц». Мне было шестнадцать. — Шестнадцать? — Саша не скрывает ужаса. — Тебя могли поймать. Отчислить. Твои родители… — Мои родители не знают. И не узнают. Потому что в «Ритце» я не Камилла Валиева, чемпионка и отличница. Я просто Кэм. И там меня никто не судит. — А меня будут судить? — Тебя? — Камилла поворачивается, и в темноте салона её глаза блестят. — Тебя там будут бояться. — С чего вдруг? — Ты выглядишь как человек, который сжёг свой дом и не жалеет. Саша усмехается. Горько, почти беззвучно. — Я не жгла. Мой дом сам сгорел. Я просто смотрела. Грей сворачивает на грунтовую дорогу. Колёса чавкают по грязи. Впереди показывается длинное одноэтажное здание из чёрного кирпича, без окон, с единственной металлической дверью. Над дверью — ржавая вывеска: «Ritz». Никаких неоновых огней, никаких вывесок. Если бы не ряд припаркованных машин (в основном тёмных, дорогих, без номеров), можно было бы подумать, что это заброшенный склад. — Приехали, — объявляет Камилла. — Правила: не говори своё настоящее имя. Не говори, откуда ты. Не доставай телефон — его заберут на входе и вернут при выходе. Если кто-то предлагает тебе «музыку» или «снег» — сама решай, но помни: никто никого не заставляет. И главное — улыбайся. — Я не умею улыбаться по заказу. — Научись. Здесь камер нет, но есть люди с длинными языками. Они выходят из машины. Грей остаётся внутри — глушит двигатель, закуривает электронную сигарету. Саша делает глубокий вдох. Воздух пахнет сырой землёй, выхлопными газами и чуть-чуть — чем-то сладким, как вата. У двери стоит вышибала. Огромный, лысый, с татуированной слезой под глазом. Он не говорит ни слова, только сканирует их ладони — небольшим портативным устройством. — Зачем это? — шепчет Саша. — Идентификация. Не бойся, база данных не связана с академией. Только чтобы знать, кто заходил. Если кто-то умрёт или устроит стрельбу. — Ты меня успокаиваешь. — Я честна. Сканер пищит зелёным. Вышибала кивает и открывает дверь. За ней — короткий коридор, выкрашенный чёрной краской, и ещё одна дверь, обитая войлоком. Из-за неё доносится глухой ритм — бас, который чувствуется не ушами, а грудной клеткой. — Не бойся, — повторяет Камилла и берёт Сашу за руку. — Первые пять минут тебе будет казаться, что ты в аду. Потом ты поймёшь, что это единственный оставшийся рай. Они входят. --- Сначала — темнота. Абсолютная, как в шахте. Потом вспышка синего света, затем красного, затем стробоскопа. Саша щурится. В ушах — гулкая электроника, бит 140 ударов в минуту. Клуб похож на старый склад: высокие потолки, бетонные колонны, местами — небрежно оставленная арматура. Но вместо стройматериалов — люди. Десятки, может, сотня. Они танцуют, сидят на разобранных диванах, курят прямо в помещении. Воздух плотный, тяжёлый, смесь дыма, пота и дешёвых духов. — Идём к бару, — кричит Камилла в ухо Саше, перекрывая музыку. Бар — стойка из необработанных досок, за ней молодой бармен с пирсингом в брови. Вместо меню — список из трёх коктейлей и двух сортов пива. Камилла заказывает две «Ледяные розы» — что-то прозрачное, пахнущее клюквой и водкой. — За что пьём? — спрашивает Саша, беря стакан. — За то, что мы ещё живы. — Тупой тост. — Лучшего у меня нет. Они выпивают залпом. Жидкость обжигает горло, потом внутри распространяется тепло. Саша чувствует, как начинает расслабляться — медленно, будто кто-то разжимает кулак у неё в груди. — Потанцуем? — Камилла ставит стакан на стойку. — Я не умею. — Ты фигуристка. Ты умеешь всё, что требует ритма. — Фигурное катание — это контроль. А здесь… — Саша оглядывается на танцпол, где люди двигаются как будто в судорогах, без правил, без музыки в голове. — Здесь нет контроля. — В этом и смысл. Камилла тянет её за руку. Саша сопротивляется ровно три секунды, потом сдаётся. Они выходят на середину зала. Свет стробоскопа выхватывает лица: вот парень с закрытыми глазами, вот девушка, которая раздевается до лифчика, вот кто-то сидит прямо на полу и улыбается в потолок. Саша замирает. Она не знает, куда деть руки, как двигать бёдрами. В фигурном катании каждое движение выверено до миллиметра. Здесь — всё неправильно. — Смотри на меня, — командует Камилла. Она закрывает глаза и начинает двигаться. Плавно, почти текуче, как водоросль в течении. Её тело — само совершенство, но в этом совершенстве нет постановки. Она просто существует в такт музыке. Саша никогда не видела её такой. Без маски. Без защиты. — Попробуй, — открывая глаза, говорит Камилла. — Забудь, что ты Трусова. Забудь про прыжки и баллы. Просто слушай. И Саша слушает. Бас бьёт в позвоночник, мелодия наматывается на рёбра. Она закрывает глаза и делает шаг. Потом ещё один. Её рука поднимается сама собой — не в третью позицию, не в арабеск, а просто вверх, к клубам дыма. Она не слышит себя, но чувствует, как губы складываются в улыбку. — Вот так, — шепчет Камилла, оказываясь близко-близко. Их лбы почти касаются. — Ты уже в порядке. — Я не в порядке, — выдыхает Саша. — Но мне плевать. Они танцуют так, наверное, час. Или два. Время теряет смысл. Потом музыка становится медленнее, и кто-то включает что-то тягучее, похожее на старый Portishead. Камилла прижимается к Саше спиной, кладёт её руки себе на талию, и они покачиваются в ритме. Саша чувствует тепло чужого тела, запах ванили и табака, смешанный с помадой. Её пальцы сами собой сжимают ткань платья. — Хочешь попробовать? — спрашивает Камилла, не оборачиваясь. — Что именно? — «Музыку». Есть отличная вещь — не ломает, просто выключает мозг на час. Как снотворное, только без сна. Саша помнит метку «упоминание наркотиков». Она помнит, что сказала себе никогда. Но сейчас, когда её тело всё ещё вибрирует от баса, а мамины сообщения остались в другом мире, ей кажется, что один раз можно. — Только посмотрю, — говорит она. Камилла ведёт её в дальний угол, где за ширмой из чёрного пластика стоят несколько низких столиков. На одном из них — зеркальная поверхность, разделённая на дорожки. Сидит девушка с короткими розовыми волосами и сворачивает купюру в трубочку. — Привет, Эффи, — кивает Камилла. — О, Кэм с новой подружкой. — Девушка поднимает голову. У неё огромные глаза с расширенными зрачками. — Будешь? — Нет, я сегодня чистая. А вот ей… просто покажи. Девушка протягивает Саше трубочку. — Сначала просто вдохни. Не глубоко, как запах цветов. Потом поймёшь. Саша смотрит на белый порошок. Её рука дрожит. Она вспоминает отца, который говорил: «Наркотики — для слабаков». Вспоминает мать, которая плакала, когда её брата посадили за распространение. И всё равно наклоняется. — Стой, — останавливает её Камилла. — Не надо. Не сегодня. — Почему? — Потому что ты сделаешь это от отчаяния, а не от любопытства. Это разные вещи. Пойдём. Она выдёргивает Сашу из-за столика, почти силой. Девушка с розовыми волосами пожимает плечами и нюхает сама. — Ты что делаешь? — злится Саша, когда они отходят. — Я сама решаю. — Нет. Пока ты со мной, я отвечаю за тебя. — Камилла разворачивает её к себе лицом. — Я видела, что у тебя в глазах. Там не было «хочу попробовать». Там было «хочу умереть». И это разная химия. — Откуда ты знаешь, что у меня в глазах? — Потому что я тоже так смотрела. Полгода назад. И меня оттащил Грей. Саша замолкает. Кулаки сжимаются, потом разжимаются. — Ты поэтому привезла меня сюда? Чтобы спасать? — Я привезла тебя, чтобы ты увидела: можно быть сломленной и всё равно танцевать. Наркотики — не единственный способ забыться. — Камилла достаёт из кармана пальто пачку сигарет. — Пойдём, покурим на улице. Там нет камер. --- На улице холод кусает за щёки. Саша благодарна этому холоду — он возвращает её в реальность. Камилла протягивает сигарету, зажигалку. Саша прикуривает, делает глубокую затяжку. — Знаешь, в чём проблема нашего вида спорта? — говорит Саша, выпуская дым в звёздное небо. — Нас учат падать красиво. Но никогда не учат, как не разбиться. — Потому что тренерам всё равно, разобьёшься ты или нет. Им важно, чтобы ты встала до того, как заиграет музыка. — Жестокая правда. — Но честная. Они молчат. Сигареты тлеют. Где-то внутри клуба музыка сменяется чем-то агрессивным, индустриальным. — Камилл… — Саша поворачивается. — А ты когда-нибудь влюблялась? Тишина. Долгая, неудобная. — Нет, — наконец отвечает Камилла. — Но мне кажется, я сейчас начинаю. Саша задерживает дыхание. Дым заполняет лёгкие, но она не кашляет. Ей хочется спросить «В кого?», но она уже знает ответ. Потому что её собственное сердце колотится так же громко, как бас внутри клуба. — У нас академия, — говорит Саша вместо этого. — Если узнают… — Не узнают. Потому что ничего нет. — Камилла выбрасывает окурок в траву. — Пока ничего нет. — А будет? — Посмотрим. Она улыбается, и в этой улыбке — вся её суть: обещание без гарантий, нежность с примесью яда. --- Они возвращаются в клуб, танцуют ещё час, потом пьют воду у бара, потом снова танцуют. Примерно в два ночи Грей подаёт сигнал — два коротких гудка. Пора уезжать. В машине Саша почти сразу засыпает, положив голову на плечо Камиллы. Та не двигается, только гладит её по волосам. — Ты спишь? — шепчет Камилла. — Нет, — шепчет в ответ Саша. — Тогда запомни. Я никогда никого не любила. Но если бы мне пришлось выбрать человека, ради которого я рискну всем… это была бы ты. — Ты даже не знаешь меня. — Я знаю, как ты падаешь. И как встаёшь. Этого достаточно. Саша открывает глаза. В темноте салона она находит губы Камиллы. Не целует — просто касается пальцами. Легко, как льдинкой. — Завтра мы снова будем врагами на льду, — говорит Саша. — Ты моя конкурентка. Я — твоя. — На льду — да. А здесь, в этой машине, мы никто. И это лучшее, что у нас есть. Грей высаживает их у чёрного хода общежития в 3:15. Камилла обнимает Сашу на прощание — крепко, почти до боли. — Увидимся на тренировке, — говорит она. — Увидимся. — И Саша… не отвечай маме до утра. Поспи. Саша кивает. Она поднимается к себе в комнату, скидывает куртку и падает на кровать. Телефон моргает красным — 17 пропущенных. Она нажимает «игнорировать» и закрывает глаза. Перед сном она пишет одно сообщение: sasha_4a: Сегодня я почти забыла, как меня зовут. Спасибо. kamilleon: Пожалуйста. Завтра будем помнить вместе. Утром тренер скажет: «Трусова, ты выглядишь как зомби. Иди отсыпайся, а не кататься». Это будет первый раз, когда Саша не станет спорить. Она просто кивнёт, пойдёт в раздевалку, сядет на скамейку и уткнётся лицом в колени. И почувствует, как телефон вибрирует. kamilleon: Вчера ты спросила, влюблялась ли я. Я соврала. Один раз. Сейчас. В тебя. Саша не отвечает. Но сохраняет сообщение. И впервые за долгое время ей не хочется исчезнуть. Комната Саши пахнет потом, сигаретами и дешёвым стиральным порошком. Лена всё ещё не вернулась — её кровать аккуратно застелена, на подушке лежит плюшевый единорог, которого Саша тайно ненавидит. За окном уже серое утро, но солнце не пробивается сквозь плотные шторы. Часы на тумбочке показывают 6:47. Саша не спит уже час. Она лежит на спине, глядя в потолок, и перебирает в голове события прошлой ночи, как чётки. Каждый эпизод — бусина. Вот они едут в машине, пальцы переплетены. Вот клуб, темнота и бас, от которого закладывает уши. Вот Камилла танцует с закрытыми глазами — не фигуристка, не чемпионка, просто девушка, которая забыла своё имя. Вот столик с зеркальной поверхностью и розововолосая Эффи, сворачивающая купюру. Вот рука Камиллы, хватающая её за запястье: «Не надо». И последнее сообщение. Саша перечитывает его в двадцатый раз. Вчера ты спросила, влюблялась ли я. Я соврала. Один раз. Сейчас. В тебя. Она не ответила. Просто сохранила и выключила экран. Но теперь, глядя в потолок, она понимает, что ответ уже не нужен. Камилла знает. Она всегда знает. Телефон снова вибрирует. Саша хватает его, как утопающий соломинку. kamilleon: Ты встала? sasha_4a: Я не ложилась. kamilleon: Почему? sasha_4a: Боюсь, что если засну, то проснусь в мире, где ничего этого не было. kamilleon: Это был не сон, Саша. Это была самая настоящая реальность. Просто мы не привыкли к такой. sasha_4a: И что теперь? kamilleon: Теперь у нас тренировка в 10:00. Ты выйдешь на лёд и будешь делать вид, что ничего не произошло. Я буду делать вид, что не смотрела на тебя. А вечером, возможно, я снова напишу. sasha_4a: «Возможно»? kamilleon: Не хочу обещать. Обещания — это цепи. sasha_4a: Тогда просто скажи: ты будешь? kamilleon: Буду. Саша закрывает глаза и на секунду позволяет себе улыбнуться. Улыбка выходит кривой, неумелой — мышцы забыли, как это делается. Она встаёт, идёт в душ. Вода обжигает, смывает остатки клубного дыма и Камиллиных духов, которые въелись в водолазку. Саша трогает своё плечо — там, где Камилла касалась губами, когда они танцевали медляк. Кожа помнит. --- В столовой кампуса пахнет овсянкой и пластиком. Саша берёт поднос, накладывает немного риса и кусок курицы — есть не хочется, но тренер сказал, что при весе в 52 кг она уже «на грани». Она садится за дальний столик у окна, чтобы ни с кем не разговаривать. Но разговоры находят её сами. — Трусова, ты вчера где шлялась? — Это Элизабет, местная королева сплетен, с идеальной укладкой и вечно недовольным ртом. Она плюхается напротив без приглашения. — Говорят, тебя видели на парковке у корпуса «Б» после отбоя. С Валиевой. — Говорят, что курица — это не птица, а мясо, — отвечает Саша, не поднимая глаз. — У тебя есть реальные вопросы? — Реальный: ты не боишься, что вас засекут? За ночные выходы без разрешения — штрафные баллы. У тебя и так рейтинг ниже плинтуса. — Спасибо за заботу, мамочка. Можешь идти. Элизабет фыркает и уходит, но Саша чувствует на себе взгляды. Три-четыре пары глаз, пристальных и оценивающих. Академия — это золотая клетка, и в ней все знают всё про всех. Почти всё. Саша доедает рис, вытирает рот салфеткой и идёт в раздевалку. --- Раздевалка пахнет ментолом и потом. Саша переодевается в тренировочный костюм — чёрные леггинсы, синяя толстовка с капюшоном, коньки через плечо. Она наматывает волосы в пучок, закалывает невидимками и смотрит на себя в зеркало. Под глазами — круги, как у панды. На скуле — синяк стал желтоватым, почти незаметным. Она достаёт тональный крем и маскирует остатки. — Слишком стараешься, — раздаётся голос за спиной. Камилла стоит в дверях. На ней белая куртка с эмблемой академии, волосы распущены, на губах — прозрачный блеск. Она выглядит так, будто спала десять часов. И её взгляд — тёплый, почти домашний. — Я всегда стараюсь, — отвечает Саша, закручивая тюбик. — Это моя проблема. — Нет. Твоя проблема в том, что ты не умеешь принимать комплименты. — Ты не сказала комплимент. — Я сказала, что ты слишком стараешься. Это комплимент. Потому что большинству плевать, как они выглядят. Камилла подходит к соседней скамейке, садится и начинает шнуровать коньки. Пальцы у неё ловкие, привычные, но Саша замечает, как они чуть заметно дрожат. — Ты не спала? — спрашивает Саша. — Немного. — Из-за меня? Камилла поднимает голову. В её глазах — смесь усталости и нежности. — Из-за нас. Если это «нас» существует. Саша садится рядом. Их плечи почти касаются. В раздевалке никого, только гул вентиляции и далёкие голоса с коридора. — Камилл, я не умею в это играть. — Саша смотрит прямо перед собой. — Я не умею в «может быть», «возможно», «посмотрим». Мне нужны либо чёткие правила, либо никаких. — В жизни нет чётких правил. — Тогда зачем мы здесь? Камилла поворачивается, берёт Сашу за подбородок и заставляет смотреть на себя. — Затем, что ты — единственный человек, который заставил меня почувствовать что-то настоящее за последние три года. Мне страшно. Мне страшно до тошноты. Но если я не попробую, то возненавижу себя. — А если попробуешь и пожалеешь? — Тогда я хотя бы буду знать, каково это — гореть. Они сидят так несколько секунд. Потом из коридора раздаётся голос тренера: «Выход на лёд через пять минут!» — и чары рассеиваются. — На льду мы враги, — напоминает Саша, вставая. — На льду — да. — Камилла тоже встаёт, поправляет волосы. — Но лёд тает. --- Тренировка — это пытка, которую они обе любят. Лёд блестит под белым светом, как гигантское зеркало. Тренер — мужчина лет пятидесяти с жёстким лицом и голосом, режущим как лезвие. Его зовут Игорь Семёнович, но все называют его просто «Семёныч». Он из старой советской школы: никаких поблажек, никаких «ты можешь, если захочешь». Только «делай, или уходи». — Трусова, начнём с каскада. Четверной лутц — тройной тулуп. Три попытки. Если ни одной чистой — останешься после всех отрабатывать. Саша кивает. Она чувствует, как Камилла смотрит на неё с противоположного конца катка. Но сосредотачивается. Разгон. Скорость. Прыжок — в воздухе она всегда чувствует себя по-настоящему живой. Приземление — рука касается льда. Не чисто. — Вторая попытка. Снова разгон. Она думает о маме, о папином ремне, о сообщении Камиллы. Прыжок. Приземление — на зубцы, но устояла. Тулуп — докручен. Чисто. — Третья попытка не нужна, — бросает Семёныч. — Теперь вращение. Бильман. Держим восемь оборотов. Саша делает бильман, но чувствует, что спина не тянется. Вчерашняя ночь даёт о себе знать — мышцы забиты, голова тяжёлая. Она выходит из вращения раньше времени. — Плохо, — резюмирует тренер. — Валиева, теперь ты. Камилла выезжает в центр. Она делает свой коронный каскад — четверной сальхов-ойлер-тройной флип. Идеально. Абсолютно чисто. Семёныч кивает — для него это высшая похвала. Саша отворачивается. Она не ревнует. Нет. Просто в груди что-то сжимается. Не от того, что Камилла лучше. От того, что они никогда не смогут быть вместе открыто. Потому что в этом мире спортсменки не влюбляются в соперниц. В этом мире вообще никто ни в кого не влюбляется. Есть только рейтинг, деньги и спонсорские контракты. После тренировки Саша сидит в раздевалке, снимая коньки. Ноги гудят. Она наносит мазь на потёртости и думает о том, как хорошо было в клубе: темнота, громкая музыка, отсутствие камер. А здесь — белый свет, оценки, взгляды. Камилла садится напротив. Молча. Просто сидит и смотрит, как Саша возится со шнурками. — Ты сегодня был хороша на лутце, — говорит она наконец. — Но вращение провалила. — Знаю. — Отдохни. Выспись. И не думай о том, что мама напишет. — Легко сказать. Камилла протягивает ей маленькую плитку шоколада — тёмного, с морской солью. — Это тебе. За то, что не нюхала вчера. Саша берёт шоколад. Пальцы соприкасаются. От прикосновения по руке бежит ток. — Ты слишком добрая, — говорит Саша. — Я не добрая. Я просто помню, каково это — когда некому дать шоколадку. Она уходит, оставляя после себя запах ванили и мятного шампуня. Саша разворачивает обёртку, ломает кусочек и кладёт на язык. Горько-сладкий вкус. Как их отношения. --- Чат «Ледяная петля» sasha_4a: Шоколад был вкусный. Спасибо. kamilleon: Всегда пожалуйста. sasha_4a: Ты когда-нибудь жалела, что родилась не в другой жизни? kamilleon: Постоянно. В другой жизни я была бы барменом на пляже. Или ветеринаром. Или никем. sasha_4a: «Никем» звучит заманчиво. kamilleon: Это звучит как свобода. sasha_4a: А здесь, в этой жизни, ты кем будешь? kamilleon: Тем, кто катается и ждёт. sasha_4a: Чего? kamilleon: Не «чего», а «кого». Тебя. Саша откладывает телефон и закрывает глаза. В груди что-то разрастается — тёплое, опасное, неизбежное. Она не знает, как это называется. Любовь? Зависимость? Надежда? Но это единственное, что не даёт ей провалиться в чёрную дыру, которая зияет внутри с детства. Она пишет: sasha_4a: Ты не боишься, что я тебя разочарую? kamilleon: Разочарование — это когда ждёшь одного, а получаешь другое. Я ничего не жду. Я просто хочу быть рядом. sasha_4a: Даже если я сломаюсь? kamilleon: Тогда я буду рядом с твоими осколками. Саша не плачет. Она давно разучилась. Но глаза щиплет, и она нажимает «записать голосовое» и говорит всего одно предложение: — Камилла, если это шутка — убей меня сейчас. Потому что я начинаю верить. Через десять секунд приходит ответное голосовое. Саша зажимает динамик рукой, чтобы Лена не услышала (хотя Лены нет), и слушает. Голос Камиллы тихий, чуть хриплый после тренировки: — Это не шутка. Я бы никогда не шутила такими вещами. Я просто… я хочу, чтобы ты знала: ты не одна. Даже когда тебе кажется, что весь мир против тебя. Я на твоей стороне. Даже если ты сама против себя. Саша переслушивает это сообщение пять раз. Потом пишет: sasha_4a: Ты обещаешь? kamilleon: Я обещаю, что буду стараться. Это максимум, что я могу. sasha_4a: Хватит. Она ложится на кровать, накрывается одеялом с головой и впервые за долгое время засыпает без снов. --- В 15:00 следующее сообщение от мамы. Саша открывает его, уже не боясь. Мама: Сашенька, мы поговорили с папой. Если ты не выйдешь в топ-5 до конца сезона, мы вынуждены забрать тебя домой. Нам очень жаль. Но мы не можем больше платить. Пожалуйста, пойми. Саша сжимает телефон так, что экран трещит под пальцами. Она хочет написать: «Вы не можете меня забрать. Мне восемнадцать. Я совершеннолетняя». Но родители всегда находят способ. Лишить финансирования. Позвонить в академию с «просьбой» отчислить. Приехать и устроить скандал. Она пишет коротко: sasha_4a: Я поняла. Постараюсь. И пересылает скриншот Камилле. Через минуту — ответ: kamilleon: Топ-5? Ты можешь больше. Ты можешь топ-3. Просто поверь в себя. sasha_4a: Мне нужны не слова. Мне нужна победа. kamilleon: Тогда давай тренироваться вместе. После основных занятий. Я помогу тебе с приземлениями. sasha_4a: Семёныч заметит. kamilleon: Скажем, что отрабатываем дуэтное катание. Для шоу. sasha_4a: Мы никогда не катались в паре. kamilleon: Никогда не поздно начать. Саша смотрит в потолок и чувствует, как внутри зарождается что-то, похожее на азарт. Не страх. Не отчаяние. А чистое, злое желание доказать — всем. Маме, папе, Семёнычу, этому чёртовому миру — что она способна на большее. sasha_4a: Сегодня в 18:00. Лёд свободен до 20:00. Жду. kamilleon: Приду. И Саша… sasha_4a: Да? kamilleon: Надень ту самую синюю толстовку. Тебе идёт. Саша усмехается. Синяя толстовка — старая, выцветшая, с дыркой на рукаве. Она никогда не носила её на людях. Но сегодня наденет. Потому что Камилла попросила. --- В 17:45 Саша уже на катке. Одна. В синей толстовке. Коньки наточены до остроты бритвы. Она выезжает на лёд и делает круг, слушая, как лезвия режут поверхность. Тишина. Только гул холодильных установок. В 17:58 открывается дверь. Камилла входит в чёрной ветровке и розовых легинсах. Волосы забраны в высокий хвост. В руках — две бутылки воды. — Ты рано, — говорит она. — Я никогда не опаздываю. — Это я заметила. Они выходят на центр. Лёд под ними — чистый, белый, нетронутый. Как лист бумаги перед первым словом. — С чего начнём? — спрашивает Камилла. — С того, что я ненавижу свой четверной лутц. Он у меня нестабильный. — Покажи. Саша разгоняется. Прыжок. Приземление — шатко, но чисто. — Неплохо, — кивает Камилла. — Но ты слишком напрягаешь плечи. Расслабь верхнюю часть корпуса. — Если я расслаблюсь, я упаду. — Если не расслабишься — никогда не сделаешь идеально. Камилла встаёт сзади, кладёт руки на плечи Саши. Ладони тёплые, даже через толстовку. Саша замирает. — Дыши, — шепчет Камилла. — Выдох — и ты летишь. Не думай о прыжке. Думай о том, что лёд — это твой друг. Он поймает. — Лёд не ловит. Лёд режет. — Сегодня поймает. Обещаю. Саша делает глубокий вдох, выдох и разгоняется. В этот раз она не думает о технике. Думает о тёплых ладонях на плечах. О том, что кто-то верит в неё. Прыжок — идеальный. Приземление — мягкое, почти невесомое. — Видишь? — улыбается Камилла. — Ты можешь. Саша разворачивается, подъезжает к ней. Сердце колотится как бешеное. — Камилл… — Не надо слов. — Камилла поднимает руку и поправляет выбившуюся прядь у Саши из хвоста. — Просто катайся. Пока мы здесь — мы свободны. Они катаются два часа. Тренируют прыжки, вращения, дорожки шагов. В какой-то момент Камилла включает музыку с телефона — старый трек Hozier, «Like Real People Do». Лёд превращается в чёрное зеркало, отражающее только их. — Потанцуем? — предлагает Камилла. — Здесь? На льду? — А почему нет? Она протягивает руку. Саша берёт. Они начинают двигаться в такт — не фигурное катание, не спортивные танцы, а просто медленный, тягучий танец двух людей, которые слишком долго притворялись, что им ничего не нужно. Камилла кладёт голову на плечо Саши. Саша обнимает её за талию. — Если бы время могло остановиться, — шепчет Камилла, — я бы выбрала эту секунду. — Я тоже, — шепчет в ответ Саша. Они танцуют, пока музыка не заканчивается. Потом просто стоят в центре пустого катка, обнявшись, и молчат. Никаких камер. Никаких родителей. Никаких оценок. Только лёд, тишина и мурашки по коже. --- Чат «Ледяная петля» sasha_4a: Сегодня я не чувствовала льда. Сегодня я чувствовала только тебя. kamilleon: Опасно. sasha_4a: Почему? kamilleon: Потому что, когда падаешь, ты должна биться об лёд, а не об меня. sasha_4a: Тогда не дай мне упасть. kamilleon: Я попробую. Но не обещаю. sasha_4a: Этого достаточно. Саша выключает телефон. Лена уже спит, свернувшись калачиком под одеялом. Саша смотрит на неё и впервые не чувствует раздражения. Просто усталость и какое-то странное спокойствие. Она засыпает с мыслью, что завтра — новый день. И что в этом новом дне есть Камилла. А значит, есть ради чего просыпаться. Конец первой главы. 📸