Эффект присутствия

К концу недели время на вилле перестало ощущаться чем-то линейным. Дни больше не разделялись на «утро», «вечер», «вчера» или «завтра» — они сплелись в одно длинное существование, внутри которого всё повторялось с почти болезненной регулярностью: ранние подъёмы, техника, камеры, бесконечные переезды по городу, шум голосов, монтажи по ночам, заказы еды на огромную компанию, хлопающие двери, чьи-то крики с первого этажа и чужое присутствие, от которого невозможно было скрыться даже на несколько минут. Иногда Саше казалось, что организм уже перестал нормально реагировать на количество людей вокруг. Он будто научился существовать поверхностно — отвечать, смеяться, обсуждать съёмки, включаться в разговоры, спорить с парнями насчёт какой-то бредятины, даже спокойно шутить в камеру, пока внутри всё медленно смещалось куда-то в сторону, где ему самому уже становилось некомфортно находиться. Самое неприятное заключалось в том, что со стороны он выглядел абсолютно нормально. Никто ничего не замечал. Ни Данила, который продолжал орать на весь дом и устраивать идиотские драки подушками посреди ночи. Ни Илья, слишком занятый проектом и постоянной съёмкой. Ни остальные, уже привыкшие к тому, что Саша временами уходит в себя и становится чуть тише обычного. И уж точно не Лёша, который вообще вёл себя так, будто ничего не изменилось. Иногда Саше хотелось за это одновременно ударить его и прижать к себе так крепко, чтобы наконец перестало ломить где-то под рёбрами. От этой мысли становилось почти страшно. Не потому что он никогда раньше не привязывался к людям. Нет, он привязывался и очень даже сильно, но это было другое — что-то неправильное, такое, о чём даже думать не получалось без внутренней неприязни к самому себе. Саша никогда не считал себя человеком с какими-то «такими» взглядами. Ему действительно было плевать, кто с кем спит, кто кого любит и как вообще люди строят свою жизнь. Это казалось чем-то настолько чужим и далёким от него самого, что даже не вызывало особых мыслей. Ну встречаются мужчины друг с другом — и что? Его это не касается. Мир давно изменился, люди давно перестали делать из этого трагедию, и Парадеевич спокойно существовал внутри этой мысли ровно до того момента, пока всё это оставалось где-то вне его собственной жизни. Проблема была в том, что сейчас всё происходило не где-то, а именно с ним, и это ломало его изнутри настолько сильно, что временами становилось физически тяжело дышать. Иногда Саша ловил себя на почти панической попытке доказать самому себе, что это временно: просто эмоциональная зависимость от человека, с которым они слишком долго рядом, сильная усталость или же мозг перегрелся от постоянного контакта. Потому что альтернатива звучала слишком грязно даже внутри собственных мыслей. Одно дело — абстрактное понимание чужой жизни. И совсем другое — внезапно осознать, что тебя самого начинает выбивать из равновесия другой мужчина. Не просто какой-то случайный человек, а Лёша. Лёша, которого он знает столько лет, что тот давно воспринимался чем-то постоянным, почти вросшим в его жизнь. Настолько привычно, что блондин никогда не пытался анализировать собственное отношение к нему глубже обычной дружбы. Теперь же всё вдруг стало слишком заметным, а ещё хуже то, что слишком телесным.  Саша начал замечать вещи, которые раньше его мозг будто специально игнорировал: слегка подрагивающие длинные пальцы Лёши, вечно чуть сбитые костяшки, мелкие царапины на руках после съёмок или какой-нибудь очередной спонтанной хуйни, то, как он лениво проводит ладонью по шее, когда устал, как закатывает рукава толстовки, открывая предплечья с выступающими венами, как расслабленно двигается — не наигранно красиво, а естественно, по-живому, будто вообще не задумывается о том, как выглядит со стороны. Эта небрежность убивала сильнее всего, ведь Леша не старался быть эталоном красоты, не пытался привлечь внимание — он просто существовал рядом, смеялся, бесконечно курил, щурился от солнца, запускал руку в растрепанные после сна волосы  — а у Саши внутри все начинало болезненно натягиваться от одного взгляда на это.  Особенно на глаза. Господи, раньше Саша никогда так много не думал о чужих глазах. Ему всегда казалось странным, когда в книгах писали, что в чьём-то взгляде можно утонуть. Глупость какая-то. Но у него они были совсем другими. Тёмные, глубокие, с этой невозможной мягкостью, от которой внутри становилось тихо и больно одновременно. Саша ловил себя на том, что смотрит слишком долго и всё равно не может отвести взгляд. По ощущениям в этих глазах было что-то, чего ему всю жизнь не хватало. И самое страшное — они смотрели в ответ так спокойно, так внимательно, словно видели его насквозь. Не только улыбки, шутки и привычную показную лёгкость, а всё: усталость, страх, одиночество, то, что Саша так старательно прятал от других. От этого взгляда хотелось подойти ближе. Хотелось остаться в нём ещё хоть на секунду, даже если потом будет больно. Потому что в какой-то момент Саша понял — он действительно тонет. Медленно, без шанса выбраться, и подсознательно почему-то совсем не хочет спасаться. И Парадеевич ненавидел это. Его это пугало. До этого никогда не было ситуаций, чтобы он смотрел на другого мужчину так. Может быть он не замечал, либо не придавал значения, но теперь оно появилось и у всего остального  Ведь невозможно случайно начать помнить чужие жесты до безумия подробно, невозможно ждать чьего-то появления в комнате так, будто от этого зависит настроение всего дня. Нормальные ребята не допускают даже мысли такой о другом парне. От одной этой формулировки внутри всё неприятно скручивалось.  Особенно тяжело ему становилось по вечерам. Днём ещё существовал привычный ритм: люди, съёмки, работа. Саша умел жить внутри постоянного движения — оно всегда помогало ему не думать лишнего. Пока нужно было что-то подключать, организовывать, контролировать, договариваться, внутри сохранялось ощущение структуры, но ближе к вечеру структура начинала разваливаться. Вместе с усталостью приходила какая-то болезненная чувствительность ко всему, что касалось Лёши. К взглядам, интонациям, легким прикосновениям, да даже к молчанию. И хуже всего — Кореш продолжал быть естественным. Он не избегал Сашу, но и не пытался сблизиться специально. Мог спокойно плюхнуться рядом на диван, отобрать у него бутылку воды, лениво кинуть какую-нибудь фразу через всю комнату, ткнуть локтем в плечо во время смеха — всё так же, как делал годами. Только раньше Саша этого не чувствовал настолько остро и любое движения не проходило через него напрямую. Иногда ему хотелось, чтобы Лёша начал вести себя холоднее, хоть немного отдалился. Перестал трогать его, смотреть так открыто, автоматически садиться рядом, словно это до сих пор самая обычная вещь в мире. Потому что сам Саша уже не мог воспринимать это нормально. И от этого ему начало казаться, что он один всё испортил.

***

Съёмки закончились слишком поздно. Они почти до ночи таскались по городу, снимали какие-то безумные задания для ролика, спорили из-за дублей, ждали разрешения на локации, а потом ещё час стояли возле фудтрака из-за того, что половина компании внезапно решила, что жить не может без бургеров именно «с этой ахуенной точки». Когда они вернулись на виллу, все выглядели вымотанными. Даже Андрей говорил спокойнее обычного, а это уже считалось признаком коллективной смерти. Кто-то сразу ушёл наверх, кто-то остался у бассейна, Илья продолжал носиться с камерой, снимая какие-то куски для бэкстейджа, а Саша вдруг почувствовал настолько сильную внутреннюю усталость, что ему стало тяжело находиться среди людей ещё хотя бы десять минут. Он почти незаметно вышел из дома, сунув руки в карманы худи. Ночной воздух оказался влажным и тёплым. Океан шумел где-то совсем рядом, за полосой темноты и густых растений, а над виллой висело низкое небо без привычных городских огней. В Москве такого никогда не бывало — там даже ночью всё продолжало светиться, двигаться, гудеть. Здесь же темнота ощущалась живой. Саша медленно пошёл вдоль дорожки, не особо думая, куда именно идёт. Организм сам привёл его к забору. Он остановился перед знакомым просветом между ветками и несколько секунд просто смотрел на него, будто от этого зависело что-то важное. Это место слишком быстро стало личным. Здесь впервые за последние дни ему удалось остаться наедине с собой настолько, чтобы хотя бы немного выдохнуть. Не играть роль, не контролировать выражение лица и не следить за каждым своим движением. Саша пролез через щель в заборе. Пляж встретил его почти полной темнотой. Только океан впереди двигался тяжёлой серебристой массой, отражая лунный свет на поверхности воды. Волны медленно накатывали на берег, оставляя влажные полосы на песке, ветер трогал листья за спиной, и всё вокруг казалось слишком тихим после целого дня чужих голосов. Он сел ближе к воде, вытянул ноги и провёл ладонями по лицу. Какого хуя с ним вообще происходило? Саша постоянно пытался разложить мысли с точки зрения логики: это просто эмоциональная перегрузка, ностальгия, старые воспоминания, замкнутое пространство. Только проблема была в том, что тело не реагирует так на ностальгию. От ностальгии не начинает сводить грудную клетку, когда другой человек подходит слишком близко. Не сбивается дыхание от случайного прикосновения. Не появляется это идиотское желание смотреть дольше положенного. И уж точно не возникает ощущение, словно внутри постепенно рушится что-то, что ты строил годами. От одной мысли хотелось вывернуть себя наизнанку и проверить, где и когда именно произошел «сбой». Саша тяжело выдохнул и запрокинул голову назад. Перед глазами сразу всплыли старые стримы. Лёша, который сидит слишком близко. Лёша, обнимающий и целующий его без причины. Лёша, который смотрел тогда совершенно открыто, без страха, без внутренних тормозов. И он сам рядом — спокойный, не пытающийся всё контролировать, счастливый. Самое страшное было даже не в воспоминаниях, а в том, насколько правильно это выглядело, будто бы его организм всегда знал что-то раньше него самого. И от этого становилось почти тошно. Потому что если это правда не появилось внезапно — значит, оно было всегда. Просто он не замечал или не хотел замечать, а может слишком старательно засовывал любые странные мысли поглубже, пока они не начали вылезать наружу сами. Шорох позади он услышал не сразу. Сначала звук встроился в ветер и движение листьев, и только через пару секунд Саша повернул голову. Сонный, чуть взъерошенный после душа Леша, в своей серой домашней футболке на пару размеров больше и спортивных штанах, с электронной сигаретой в пальцах стоя возле прохода в заборе, придерживая рукой ветки.  У Саши внутри моментально всё напряглось. — Я так и думал, что ты здесь, — спокойно сказал Кореш. — С чего вдруг? — Тебя нигде нет. Он произнёс это так буднично, что Саша почему-то завис на этих словах сильнее, чем следовало.  «Тебя нигде нет.»  То, что Леша заметил его отсутствие не должно значить так много. Но значило. И Саша почти разозлился на самого себя за то, как быстро внутри отозвалась эта обычная фраза. Как будто ему действительно было важно, ищет ли его Лёша, замечает ли, думает ли о нём вообще хоть иногда вне съёмок и бытовой рутины. Это уже звучало как что-то совсем жалкое. — Ты следишь за мной, что ли? — попытался усмехнуться Саша. Лёша тихо фыркнул. — Краем глаза заметил, что ты уходил сюда. Прям Шерлок, скажи.  Он пролез через ветки и подошёл ближе к воде, осматриваясь вокруг. — Пиздец тут красиво. Саша ничего не ответил. Проблема была не в пляже. Проблема сейчас сидела рядом с ним на песке и выглядела слишком привычно для человека, от присутствия которого его начинало буквально вести. Лёша устроился неподалёку, вытянув ноги вперёд. Между ними оставалось расстояние, но Саша всё равно слишком отчетливо ощущал чужое присутствие. Некоторое время они просто сидели молча. Ночной воздух двигался между ними вместе с запахом никотина и океана. И раньше в этом не было бы ничего особенного. Они годами существовали рядом именно так — без необходимости постоянно говорить. Могли часами сидеть после стримов, листать телефоны, обсуждать какую-нибудь хрень урывками, молчать в машине после съёмок, засыпать под фильмы в одной комнате и постели. Тогда это казалось самым комфортным состоянием в мире. Сейчас же Саша чувствовал каждую секунду этой близости почти физически. — Ты в последнее время странный, — вдруг произнёс Лёша. Саша медленно повернул голову. — В смысле? Кореш пожал плечами. — Не знаю. Будто всё время где-то не здесь. Саша усмехнулся, но вышло слишком коротко. Если бы Лёша знал, насколько он «не здесь». Если бы вообще понимал, какие мысли он теперь почти силой отдирает от себя каждый день. Наверное, отвернулся бы с тем же выражением лица, с каким люди обычно реагируют на что-то неловкое и неприятное. — Просто устал. — М-м. Лёша сделал затяжку и выпустил дым в сторону воды. Саша ненавидел, что продолжает смотреть: на линию его профиля в полумраке, на волосы, которые ветер периодически отбрасывал назад, на шею, подсвеченную луной. Это уже становилось нездоровым. Он резко отвернулся обратно к океану. — Помнишь нашу поездку в Дубай? — неожиданно спросил Лёша. Сердце неприятно дёрнулось. — Какую именно? — Когда мы поздно вечером ушли к морю со стримом. Мы тогда ещё купались последние пятнадцать минут до закрытия и после я чуть не уснул прямо на набережной. Саша помнил. Помнил так ясно, будто это произошло месяц назад. Тогда они резвились в воде, подбрасывали друг друга, умоляли охранника дать им ещё немного времени. Позже Лёша сидел рядом на бетонном парапете, делал затяжки одну за другой и рассказывал что-то бессвязное. А потом внезапно замолчал и просто положил голову Саше на плечо, потому что устал. И Парадеевич тогда вообще не задумался об этом. Даже мысли не возникло, что в такой близости может быть что-то неправильное. Теперь же воспоминание ощущалось почти опасным. Словно кто-то взял старую фотографию и внезапно подсветил на ней детали, которых раньше не было видно. Он сглотнул. — Смутно. Лёша тихо усмехнулся. — Пиздишь. И вот эта интонация — спокойная, почти тёплая — ударила сильнее, чем должна была. Саша вдруг слишком отчётливо понял: Лёша помнит их прошлое без боли. Для него это хорошие воспоминания, когда для него самого они внезапно превратились в минное поле. Некоторое время они снова молчали. Волны накатывали всё ближе, ветер становился прохладнее, а со стороны виллы едва доносилась музыка. Вдруг Лёша тихо выругался и наклонился вперёд. — Блять, песок в кроссовок забился. Он дёрнул ногой, пытаясь вытряхнуть его, и случайно коснулся Саши плечом. Мир моментально сузился до этой точки соприкосновения. Всего на секунду, но организм среагировал молниеносно и ему показалось, что по коже действительно пустили ток. Саша застыл. Дыхание сбилось почти мгновенно. Он почувствовал тепло чужого тела слишком отчётливо. Настолько, что захотелось либо отодвинуться, либо наоборот не двигаться вообще, прижаться посильнее и больше никогда не отлипать. Лёша ничего не заметил. Он продолжал возиться с обувью, тихо матерясь себе под нос. Господи, это ненормально. Нормальные люди не реагируют так на случайное касание друга. Не запоминают температуру чужого плеча. Не сидят потом, боясь пошевелиться из-за одной секунды контакта. Саша резко поднялся на ноги. — Ты чего? — Кореш вскинул голову. — Душно стало. Хотя вокруг наоборот становилось прохладнее. Лёша смотрел на него несколько секунд, возможно пытался понять, что происходит, но потом просто кивнул. — Пойдём обратно тогда. Они шли к дому медленно. Саша специально держался чуть впереди, близость Лёши снова начинала ощущаться слишком сильно. Он слышал шаги позади себя, тихий кашель — и ненавидел, что даже это вызывает внутри реакцию. Уже возле бассейна Лёша вдруг остановил его. — Подожди. Саша обернулся. — Что? — Стой спокойно. Не успел он ничего понять, как Лёша подошёл ближе и коротким движением снял что-то с его плеча. Так близко, что он почувствовал запах чужого геля для душа вперемешку с парфюмом.  — Веточка зацепилась, — пояснил Лёша. И отступил назад так буднично, будто ничего особенного не произошло. А Саша ещё несколько секунд не мог нормально вдохнуть. Это нужно было срочно останавливать. Всё начинало заходить слишком далеко даже внутри его собственной головы. Ещё немного — и он перестанет понимать, где заканчивается обычная привязанность и начинается то, о чём ему даже думать не хотелось. Лёша уже шёл к дому, когда вдруг обернулся через плечо: — Ты идёшь? И Саша ненавидел, насколько сильно ему нравилось слышать это обычное «ты идёшь?» так, словно в нём есть что-то большее.