Эффект присутствия

Саша проснулся от того, что внизу кто-то чересчур громко смеялся. Даже не смеялся, скорее задыхался, как придурок, орал что-то через каждое слово и хлопал ладонью по столу. Эти звуки сначала вплелись в его голову частью странного сна, а потом резко выдернули в реальность. Несколько секунд он просто лежал лицом в подушку, не открывая глаз и пытаясь понять, сколько времени и почему такое чувство, будто он не спал нормально уже неделю. В комнате было душно — кондиционер опять кто-то выключил, плед валялся в ногах, футболка прилипла к спине. Саша медленно сел, провёл ладонью по лицу и завис ещё секунд на десять, глядя в стену напротив. Голова работала вязко: мысли не успевали собраться в единую цепочку, расползались в разные стороны, оставляя после себя лишь ощущение пустоты. Он провёл пальцами по спутанным волосам и подумал, что надо бы встать, умыться, спуститься вниз, сделать вид, что всё нормально, как делал это уже много дней подряд, но тело не слушалось — сидело на кровати, словно налитое свинцом, и не хотело двигаться. Внизу снова кто-то заорал — кажется, Данила, потому что голос был низкий и громкий, такой, что его всегда слышно даже сквозь стены. «Да ты конченый вообще!» — донеслось с первого этажа, а следом опять смех, только уже в несколько голосов. Саша понял, что вилла уже давно проснулась и живёт своей привычной утренней суетой, пока он лежит и пытается прийти в себя. Он услышал, как хлопнула дверь, кто-то пробежал по коридору, зашумела вода в ванне. Все эти звуки накладывались друг на друга, создавая тот самый знакомый гул, в котором Саша научился существовать без усилий. Это было одновременно привычно и утомительно. Раньше этот шум почему-то собирал его быстрее: сразу вытаскивал из сна, включал на автомате — пойти вниз, что-то сказать, кого-то подколоть, влезть в разговор, схватить кофе, начать день ещё до того, как мозг успел проснуться. Теперь же всё давило на него ещё до первого контакта с людьми. Внутри словно не осталось места на постоянное чужое присутствие. Он чувствовал, как в нём накапливается глухое раздражение, которое не выплёскивается наружу, а остаётся где-то под рёбрами, и с каждым днём становится всё тяжелее. Саша встал не сразу: сначала потянулся к телефону, увидел несколько уведомлений, машинально пролистал и отложил обратно — ничего важного. Работа, конфа, куда Андрей с утра пораньше уже кидал мемы. Он прочитал половину сообщений и поймал себя на том, что не понимает смысла последних строчек. Пришлось перечитывать заново, вчитываться в слова, которые в первый раз он пропустил мимо себя. В одном из сообщений мелькнуло имя Лёши — кто-то упомянул его в разговоре про вчерашнюю съёмку. Парадеевич задержался на нём, прочитал фразу дважды, хотя в ней не было ничего особенного, но внутри все равно что-то коротко дёрнулось. Организм реагировал на заветное имя раньше, чем мозг успевал понять причину. Это тоже бесило. Последнее время мозг всё чаще отваливался посреди обычных вещей: разговоров, переписок, даже собственных мыслей. Он мог слушать человека и в какой-то момент непроизвольно выпасть из диалога на пару секунд, теряя всю суть. Внутри словно постоянно шумело что-то фоновое и не давало сосредоточиться до конца, оставляя его наедине с самим собой в самые неподходящие моменты. Это походило на радиопомехи, которые накладывались на всё, что он слышал и видел, и от них нельзя было избавиться, потому что они были внутри его собственной головы, и никто другой их не слышал. Он умылся ледяной водой, долго стоял над раковиной, упираясь руками в края, глядя на собственное отражение в зеркале — немного осунувшееся, с тенями под глазами и взглядом, который он сам себе не мог объяснить. Вода стекала по лицу, капала на футболку, холод пробирался под кожу, но облегчения не приносил. Парадеевич стоял и думал, что, наверное, это и есть то самое состояние, о котором слышал от других, но никогда до конца не понимал: когда внутри пусто и шумно одновременно, хочется и остаться одному, и чтобы кто-то был рядом, когда ты вообще не знаешь, чего точно хочешь.

***

На кухне творился привычный кипиш: Данила спорил с Ильёй из-за какой-то ерунды, кто-то готовил поесть, музыка орала из колонок слишком громко для утра. Запах кофе смешивался с ароматом жареного хлеба и чего-то сладкого. От этого сочетания у Саши слегка закружилась голова — он понял, что не ел нормально уже несколько дней, но чувства голода не было, только тошнота при мысли о еде. Лёша сидел на столешнице с кружкой в руках и выглядел так, словно вообще не спал: волосы растрёпанные, взгляд мутный, футболка перекручена. Он что-то лениво комментировал в разговоре, даже не пытаясь говорить громче остальных, но почему-то именно его Саша заметил первым, после чего сразу же отвёл взгляд. Как и всегда. Это уже начинало походить на какую-то стрёмную привычку, от которой он не мог избавиться, сколько бы ни пытался. Парадеевич пошёл к холодильнику, открыл его просто чтобы чем-то занять руки, и несколько секунд тупо смотрел внутрь, не понимая, зачем вообще подошёл. Полки с едой, бутылки, какие-то пакеты, йогурты, сыр — всё это не имело смысла, потому что мысли были заняты другим: тем, что происходило у него за спиной. А там сидел Лёша и спокойно потягивал кофе, даже не подозревая, что одно его присутствие заставляет Сашу чувствовать себя так, будто он стоит на краю чего-то, чему нет названия. Он смотрел на молоко в прозрачной бутылке, на упаковку масла, на помидоры, которые кто-то оставил на нижней полке, и думал о том, как Лёша поправляет волосы, когда они падают на лоб, как щурится, когда улыбается, как иногда слишком долго молчит, и это молчание становится громче любых слов. — Ты холодильник ищешь или смысл жизни? — лениво бросил Кореш. Саша узнал знакомую интонацию — с ней Леша обычно начинал подначивать других, когда ему было скучно или когда он замечал что-то странное в поведении человека. Она была такой родной, что у Саши внутри сжалось от тоски по тем временам, когда он мог ответить так же легко, не задумываясь и не взвешивая каждое слово. Раньше блондин моментально бы подшутил в ответ, толкнул плечом и сказал какую-нибудь чушь. Сейчас внутри вместо привычной реакции появилась только глубокая усталость, будто он уже тысячу раз прокручивал этот разговор в голове и знал, что ничем хорошим он не закончится. Ему хотелось просто взять воду и уйти, подняться обратно в комнату, лечь на кровать и смотреть в потолок, пока день не закончится. Но он знал, что это не поможет — мысли всё равно последуют за ним, куда бы он ни пытался спрятаться. «Отъебись», — спокойно ответил Саша, доставая воду, и почти сразу же почувствовал на себе взгляд. Это было не к добру — Кореш замечал слишком многое. Иногда Саше казалось, что Лёша вообще считывает людей раньше, чем они сами понимают, что с ними происходит. Причём не специально — просто у него мозг так работал: он автоматически цеплялся за мелочи вроде пауз, интонаций и взглядов. Большинство смотрели на поверхность и не видели ничего, кроме того, что им показывали, а Леша всегда копал глубже, даже когда его об этом не просили. И именно поэтому в последние дни рядом с ним становилось тяжело. Не потому что Саша не хотел быть рядом — проблема была как раз в том, что он начал ощущать любое прикосновение, взгляд и расстояние между ними слишком остро. Даже молчание теперь чувствовалось иначе — оно становилось плотным, почти осязаемым. Он вдруг начал замечать, как часто Лёша смотрит на него и как быстро отводит взгляд, когда их глаза встречаются, как иногда его голос становится тише при обращении к Саше. Возможно, ему это только казалось и он просто медленно сходил с ума. Особенно после той ночи на пляже. Ничего страшного там не произошло: они просто сидели у воды, немного разговаривали, молчали, слушали волны. Кто-то кричал вдалеке, после все начали расходиться по комнатам. Такие вечера были привычными, их за последние годы набрались сотни. Правда Саша потом полночи не мог уснуть, потому что в какой-то момент Лёша случайно коснулся его плечом — просто придвинулся ближе, даже не заметив это, а у Саши внутри всё сжалось так сильно, что стало почти физически больно. Испугало его не само прикосновение, а собственная реакция: внезапный спазм где-то под рёбрами, который он не мог контролировать, как ни пытался. Он тогда вцепился пальцами в край шорт, чувствуя, как ногти впиваются в кожу через ткань, и смотрел куда-то вдаль, делая вид, что ничего не случилось. После этого Парадеевич несколько дней не мог нормально смотреть Лёше в глаза, и чем сильнее пытался вести себя естественно, тем хуже выходило. Каждое утро, когда они оказывались в одной комнате, каждая случайная встреча взглядами, каждое слово, сказанное в его сторону — всё это заставляло внутренний ком сжиматься сильнее. Саша не знал, как это остановить. Он начал просыпаться раньше, чтобы успеть уйти из комнаты до того, как Лёша откроет глаза, и возвращался позже, надеясь, что тот уже уснёт. Но это не помогало: Лёша продолжал появляться где-то на горизонте, и от него нельзя было спрятаться, как бы блондин ни старался.

***

День тянулся медленно. Съёмки, разговоры, постоянный фоновый шум, кто-то опять начал спорить из-за контента. Саша участвовал во всём автоматически: в нужных местах смеялся, где-то комментировал, где-то включался в обсуждение. Со стороны он выглядел нормально, только вот внутри всё время сидело ощущение, что в любой момент он может сорваться. Не на какую-то громкую истерику, а просто устанет держать лицо, притворяться, что в порядке, и дальше всё посыплется само собой. Он почувствовал это несколько раз: когда Лёша случайно задел его локтем, когда они оба потянулись к одной бутылке воды и когда их взгляды встретились. В эти моменты внутри всё замирало, и Саша боялся даже дышать, он был уверен, что одно лишнее движение выдаст его с головой. Иногда ему казалось, что проблема вообще не в происходящем сейчас, а в том, что он слишком долго игнорировал какие-то вещи внутри себя, пока жизнь неслась вперёд. Пока были другие события и люди, то всё это можно было не анализировать, существовать рядом с Лёшей как раньше и не задавать себе лишних вопросов. А потом в какой-то момент что-то сдвинулось, и назад уже не захотело, оставив его наедине с тем, что он так долго заталкивал поглубже. Он вспоминал старые стримы, видео, фотографии, где они были моложе и счастливее, и не мог понять, когда именно всё пошло не по плану. Самым глупым было то, что Кореш вообще ничего не делал. Он не давил, не лез и не говорил ничего странного, по-прежнему был собой: громким, резким, местами токсичным, иногда слишком внимательным и живым до нервного тика. Мог пять минут подряд нести чушь, а потом внезапно замолчать и уйти в себя так глубоко, что к нему страшно было подходить. Саша очень хорошо знал все его состояния, помнил ещё с тех времён, когда они почти жили вместе. Он помнил, как Лёша улыбался, когда просыпался у него на плече в машине, как он писал ему первым, когда случалось что-то важное, как он без задней мысли тянулся к нему, чтобы обнять или просто коснуться. Тогда Лёша постоянно врывался в его пространство без спроса: ложился рядом, отбирал еду, закидывал ноги сверху, таскал за капюшон, бесконечно трогал волосы, плечи, шею. И Саша настолько привык к этому, что воспринимал как нечто своё, постоянное, как воздух или как то, что утром нужно пить кофе. Он не задавал вопросов, не думал о том, что эти прикосновения могут что-то значить — они просто были, и этого хватало. Потом появилась Акулич, их отношения начали разваливаться на глазах, у Леши случилась депрессия. И вот тогда Саша впервые по-настоящему испугался за него. Не как в фильмах, где человек драматично страдает под музыку, — всё было намного хуже и тише: Лёша просто постепенно переставал присутствовать в своей собственной жизни, пропадал, замолкал, мог неделями не отвечать, смотреть сквозь людей, смеяться как раньше, а через минуту сидеть с пустым взглядом в стену. Саша тогда ушёл с головой в работу. Плевать ему не было, просто он не умел находиться рядом с чужой болью так близко и при этом не разваливаться самому, поэтому работал, снимал, организовывал, двигался без остановки, лишь бы не думать о том, что происходит с человеком, которого привык считать почти частью себя. Он вспоминал, как сидел ночами за монтажом, чтобы не слышать, как Лёша плачет в соседней комнате, когда они были вместе в квартире, как делал вид, что не замечает его красных глаз по утрам, как не задавал вопросов потому что боялся услышать ответ. И именно тогда между ними впервые появилось расстояние — сначала незаметное, потом постоянное. А уже позже появилась Аня, и это тоже было странно наблюдать со стороны. С ней Лёша действительно стал другим: спокойнее, взрослее, местами мягче, не таким разрушенным внутри. Саша увидел это сразу и, наверное, именно тогда впервые поймал себя на каком-то непонятном, неприятном ощущении потери, которому даже названия не придумал. Это была не ревность, что-то хуже — будто место, которое долгое время было твоим по умолчанию, постепенно перестало тебе принадлежать. Он тогда запретил себе вообще об этом думать — и очень успешно, кстати, на несколько лет: до этой виллы, до всех произошедших событий и момента, когда Лёша снова начал смотреть слишком внимательно.

***

К вечеру Саша чувствовал себя выжатым как лимон. Люди всё ещё шумели вокруг, кто-то включил музыку у бассейна, Фрама пытался всех напоить. Воздух был тёплый, слегка липкий, вокруг пахло хлоркой и алкоголем. Саша сидел чуть в стороне с телефоном в руках, почти не слушая разговор, всё его внимание было приковано к тому, как где-то рядом смеётся Леша. Этот смех почему-то бил сильнее всего: раньше рядом с ним было легко, а сейчас слишком много всего одновременно, словно каждый звук и движение резонировали с чем-то внутри и не давали покоя. Он смотрел на Лёшу и думал о том, как тот менялся на его глазах — от громкого, безумного парня, который мог танцевать на столе посреди ночи, до этого спокойного, уставшего мужчины, который слишком много курил и слишком часто замолкал посреди фразы. Он не сразу заметил, что остальные начали расходиться: кто-то ушёл в гостиную, кто-то наверх, музыка стала тише. В какой-то момент, ничего не сказав, на соседний шезлонг тяжело плюхнулся Кореш. Саша чувствовал его присутствие кожей и каким-то особым внутренним радаром, который, кажется, работал только на Лёшу. Он продолжал смотреть в телефон, хотя экран давно погас. — Чего не спишь? — спросил брюнет. — А сам-то почему не спишь? — ответил Саша вопросом на вопрос, даже не поворачивая головы. — Сосед храпит. — У нас нет третьего соседа. — Ну, значит, кто-то в коридоре. Лёша говорил лениво, будто разговор был ни о чём, но Саша знал эту его манеру — начинать издалека, когда нужно подойти к чему-то важному, но страшно спугнуть. — Ты сегодня за обедом ничего не ел, — сказал Лёша после паузы. Саша нахмурился: Леша заметил это, что не входило в планы Парадеевича. — Не хотелось. — Какой день не хочется. — Ты ведёшь учёт? — Саша повернул голову и посмотрел на него. В полумраке лицо Лёши было спокойным, почти расслабленным, но глаза смотрели слишком пристально. — Нет, — ответил Лёша. — Просто я сижу с тобой за одним столом. Это прозвучало так обыденно, что у Саши внутри снова кольнуло. Общий стол, комната одна на двоих, можно сказать, что совместная жизнь — сколько ещё всего их связывало, даже когда они делали вид, что ничего не происходит. — Аня вчера прислала фото её пёселя, — вдруг сказал Лёша. — Он там на спине лежит, лапы вверх. Я чуть не отправил ей в ответ нашу старую фотку, где мы с тобой так же валялись на диване после стрима. Помнишь? Саша помнил. Они оба лежали на диване в разных позах, уставшие, но до жути счастливые, и кто-то из зрителей сделал скриншот. Лёша тогда поставил это фото на аву в телеграме. — Ты её не отправил, — сказал Саша. Это был не вопрос — утверждение. — Нет, — усмехнулся Кореш. — Подумал, что она не поймёт контекста. — Какого контекста? — Ну, что мы просто дурачились. Лёша произнёс это спокойно, но Саша вдруг почувствовал странный холод в груди. «Просто дурачились». Он сам говорил эти слова сотни раз — себе, другим, Лёше, но сейчас, из чужих уст, они звучали как-то иначе. — Мы и правда просто дурачились, — ответил он. Лёша посмотрел на него. В темноте его глаз было не разглядеть, но Саша чувствовал на себе изучающий взгляд. — Знаешь, — тихо сказал Лёша, — я иногда думаю, что мы слишком хорошо научились делать вид, будто нам всё равно, и теперь уже не можем отучиться. Он поднялся и потянулся, хрустнув позвоночником. — Ладно, пойду спать. Завтра вставать рано. — Спокойной ночи, — сказал Парадеевич. — Спокойной. Лёша ушёл, оставив после себя пустоту, которую ничем нельзя было заполнить. Саша сидел и смотрел на тёмную воду бассейна, переваривая чужие слова: «Слишком хорошо научились делать вид, что нам всё равно». Он не знал, Лёша имел в виду их обоих или только себя, и ему было страшно спрашивать.