Genesis: Terminate

Джисон уехал на следующее же утро после переезда. Просто бросил короткое «надо закончить дела» — и исчез за дверью, оставив после себя только запах сигарет и неясное, тревожное ощущение пустоты. Минхо стоял посреди гостиной, прислушиваясь к затихающему шуму мотора, и чувствовал, как внутри что-то сжимается. Не страх — он уже привык к страху, сжился с ним, принял как неизбежную плату за собственную жизнь. Скорее, одиночество. То самое, от которого он бежал всю жизнь, заполняя его музыкой, танцами, репетициями, концертами — чем угодно, лишь бы не оставаться наедине с собой. Теперь бежать было некуда. Дом в промзоне, который Джисон гордо называл «убежищем», на поверку оказался старым, скрипучим строением, помнившим, кажется, ещё те времена, когда здесь кипела работа, а не царило запустение. Стены из потемневшего кирпича местами пошли трещинами, и в эти трещины забивался ветер, заставляя половицы жалобно поскрипывать по ночам. Полы с выщербленными досками были прикрыты выцветшими, пыльными коврами, которые Минхо в первый же день скатал и оттащил в угол — дышать ими было невозможно. Окна, заклеенные старыми газетами вместо нормальных штор, почти не пропускали света, и в доме даже днём царил полумрак — серый, пыльный, удушливый. Пахло сыростью и чем-то сладковатым, химическим, словно где-то в подвале прохудилась канистра с растворителем. Мебель — то, что от неё осталось, — была накрыта чехлами, и когда Минхо стянул один из них, поднялось такое облако пыли, что он расчихался до слёз. — Прекрасно, — пробормотал он, оглядываясь и вытирая слезящиеся глаза рукавом толстовки. — Просто королевские апартаменты. Не хватает только красной ковровой дорожки и пары десятков фанатов с букетами. Тишина была ему ответом. Гулкая, звенящая тишина пустого дома, в которой каждый звук — скрип половицы, шорох ветра за окном, стук его собственного сердца — казался оглушительным. Минхо прошёлся по гостиной, касаясь кончиками пальцев пыльных поверхностей. Старый диван с продавленными подушками. Массивный дубовый стол, на котором кто-то забыл гранёный стакан с засохшим на дне чаем. Книжный шкаф, пустой, только пара растрёпанных справочников по механике. Камин — настоящий, каменный, с чугунной решёткой и остатками золы. Минхо представил, как здесь мог бы гореть огонь, как свет пламени отражался бы в тёмных глазах Джисона, и одёрнул себя. Нечего мечтать. Не о ком. Первым пунктом в его мысленном списке значилось исследование дома. Нужно было знать, где находятся запасные выходы, как работает отопление, есть ли здесь нормальная кухня и, что немаловажно, где брать еду. Джисон оставил немного продуктов — рис, консервы, лапшу быстрого приготовления, несколько банок с тушёнкой, — но этого явно не хватило бы надолго. Минхо всегда ел мало — диета, сцена, вечный контроль веса, — но даже ему было понятно: такие запасы не продержатся и недели. Дом оказался больше, чем выглядел снаружи. Пять комнат, не считая гостиной и кухни, плюс подвал и просторный чердак под самой крышей. Минхо обходил его медленно, прихрамывая и держась за стены — лодыжка ещё давала о себе знать при каждом неосторожном шаге, — и с каждым новым помещением чувствовал, как внутри нарастает странное, почти забытое чувство. Любопытство. Он привык жить по расписанию — репетиции, записи, интервью, концерты, — и в этом расписании не было места исследованиям. Каждый его день был расписан по минутам: подъём в шесть, тренировка до восьми, вокал до полудня, потом обед (куриная грудка и овощи, никакого хлеба, никакого сахара), потом съёмки или интервью, потом опять тренировка, и так до ночи, пока он не падал в постель без сил. А теперь у него было всё время мира. И целый дом, полный тайн. В одной из дальних комнат он нашёл старое пианино. Инструмент стоял в углу, накрытый пыльным покрывалом, и когда Минхо сдёрнул ткань, под ней обнаружились пожелтевшие клавиши и потрескавшееся дерево корпуса. Он нажал одну клавишу — звук вышел глухой, расстроенный, но всё ещё узнаваемый. Сердце сжалось. Музыка была его жизнью, его воздухом, его единственным способом говорить с миром. И вот уже больше недели он не пел. Даже не напевал себе под нос — не до того было. Минхо закрыл крышку пианино и вышел из комнаты, плотно притворив за собой дверь. На чердаке он нашёл сокровища. Чердак располагался под самой крышей, и попасть туда можно было только по складной лестнице, которая с жутким скрипом опускалась из люка в потолке. Минхо долго не решался — лодыжка болела, да и сама идея лезть в тёмное, пыльное пространство не вызывала энтузиазма. Но любопытство взяло верх. Он включил старую лампочку, свисавшую на проводе, и ахнул. Чердак был забит вещами. Не мусором — именно вещами, старыми, но бережно сложенными. Коробки с книгами, стопки газет, перевязанные бечёвкой. Старый граммофон с треснувшей пластинкой. Сломанный велосипед без переднего колеса. Детская колыбель, покрытая кружевным покрывалом — пожелтевшим, но всё ещё красивым. Минхо провёл пальцами по кружеву и вдруг поймал себя на мысли, что гадает: чей это был дом? Кто здесь жил? Почему уехал? И почему Джисон знал об этом месте? Он начал перебирать коробки. В одной обнаружились старые пластинки — джаз, блюз, какие-то неизвестные ему исполнители. В другой — пожелтевшие фотографии. Минхо взял одну, поднёс к свету. Мужчина и женщина, молодые, смеющиеся, стоят на фоне этого самого дома. Мужчина держит на руках маленькую девочку. Снимок был старым, выцветшим, но тепло, исходившее от него, чувствовалось до сих пор. Минхо отложил фотографию в сторону и продолжил поиски. Тетрадь он нашёл на самом дне старого сундука. В кожаном переплёте, с пожелтевшими страницами, пахнущая временем и тайной. Он открыл её наугад — и замер. Почерк был мелким, убористым, почти неразборчивым, но некоторые слова всё же удалось разобрать. «Образец». «Сыворотка». «Проект». «Регенерация». И даты — пятилетней давности. Минхо захлопнул тетрадь. Сердце колотилось где-то в горле, в висках стучало. Он не хотел читать дальше. Не сейчас. Не здесь. Он сунул тетрадь обратно в сундук и задвинул его в самый тёмный угол чердака. Маруся появилась, когда он уже собирался спускаться вниз. Серая, маленькая, с необычно умными блестящими глазами, она сидела на старом сундуке и смотрела на него без страха. Минхо замер — они встретились взглядами, человек и мышь, — и вдруг почувствовал странное, необъяснимое родство с этим маленьким существом. Оба прятались. Оба были здесь чужими. Оба ждали неизвестно чего. — Привет, — прошептал он, опускаясь на корточки. — Ты тоже здесь живёшь? Мышь наклонила голову набок, словно прислушиваясь. Потом вдруг юркнула за сундук и через мгновение вернулась, держа в зубах какой-то предмет. Маленький, блестящий. Минхо осторожно взял его. Это оказался ключ — серебряный, на тонкой цепочке, с гравировкой, которую он не смог разобрать в тусклом свете чердачной лампочки. — Спасибо, — сказал он мыши. — Ты, наверное, здесь главная. Давно живёшь? Я Минхо. А ты... Маруся. Будешь Марусей. Останешься со мной? Мышь — Маруся — пискнула и перебралась на его ладонь. Маленькая, тёплая, почти невесомая. И в этот момент Минхо почувствовал, что больше не один. Следующие дни потекли медленно, вязко, словно патока. Джисон не возвращался. Минхо ждал, считал часы, потом дни, и с каждым днём внутри росло что-то тёмное, липкое. Не обида. Не злость. Скорее, разочарование — в себе, в своей наивности. Он ведь почти поверил. Почти позволил себе надеяться, что этот человек — его киллер, его спаситель, его загадочный Хан Джисон — действительно вернётся. Действительно не бросит. Он находил себе занятия. Убирался — яростно, до блеска, до ломоты в спине. Отмывал полы, оттирал пыль, вытряхивал чехлы во дворе. Дом постепенно преображался, и вместе с ним что-то менялось внутри самого Минхо. Он начал находить странное удовольствие в этой работе — простой, физической, не связанной ни со сценой, ни с музыкой, ни с образом идеального айдола. Здесь он не был звездой. Он был просто человеком, который наводил порядок. Маруся стала его постоянным спутником. Она следовала за ним по дому — серый, бесшумный комочек, который всегда оказывался рядом, стоило только присесть. Она сидела на столе, пока Минхо готовил нехитрый ужин из остатков провизии. Она спала в кармане его толстовки, свернувшись калачиком. Иногда она приносила ему странные вещи — пуговицу, старую монету, обрывок кружева, — и Минхо принимал их как дары, складывая на подоконник, словно маленький алтарь их странной дружбы. — Ты ведь не простая мышь, да? — спросил он однажды вечером, глядя на Марусю, которая сидела на столе и деловито ела кусочек моркови. — У тебя на боку метка. Я видел. И глаза у тебя слишком умные. Откуда ты? Маруся подняла голову, посмотрела на него блестящими глазами и пискнула. Минхо вздохнул. — Ладно. Можешь не отвечать. У каждого свои тайны. В другой день он решил приготовить шарлотку. Нашёл в кухонном шкафу муку, сахар, яйца — старые, но ещё годные. Яблоки — те самые, что Джисон оставил в пакете с продуктами. Минхо замесил тесто, нарезал яблоки тонкими дольками, как его учила когда-то старая няня — единственный человек в его детстве, который не относился к нему как к проекту. Поставил форму в старую, скрипучую духовку и стал ждать. Через полчаса дом наполнился запахом. Тёплым, сладким, уютным — запахом печёного теста, корицы и ванили. Запахом, который не имел ничего общего с пылью, сыростью и страхом. Запахом дома. Минхо стоял у плиты, вдыхал этот аромат и чувствовал, как что-то внутри понемногу отпускает. Глаза защипало — он зажмурился, не позволяя слезам пролиться. Плакать над шарлоткой было бы слишком даже для него. На пятый день он решил устроить большую стирку. Вода в кране была ледяной, но он нагрел её в старой кастрюле на плите и, закатав рукава, принялся за работу. Футболки, носки, та самая серая толстовка — всё отправилось в таз с мыльной водой. Минхо тёр ткань до красноты на костяшках, полоскал, отжимал и, прихрамывая, выносил во двор — развешивать на старой верёвке, натянутой между домом и покосившимся столбом. Двор был маленьким, заросшим, но в нём чувствовалась какая-то странная, заброшенная красота. Старая яблоня, давно одичавшая, тянула к небу кривые ветви. Вдоль забора рос куст сирени — отцветший, но всё ещё хранивший слабый аромат. Где-то вдалеке, за пустырём, чернели остовы заброшенных складов. И ни души. Ни звука, кроме ветра и редкого крика вороны. Минхо развешивал последнюю футболку — старую, выцветшую, с полустёртым логотипом какого-то давно забытого бренда, — когда услышал это. Хруст. Сухой, отчётливый хруст ветки под чьей-то ногой. Он замер. Рука, державшая прищепку, повисла в воздухе. Сердце пропустило удар, а потом забилось часто-часто, отдаваясь пульсом в висках. Хруст раздался откуда-то сбоку — со стороны соседнего дома, который, как уверял Джисон, был нежилым. Минхо медленно, очень медленно повернул голову. И увидел. У покосившегося забора, разделявшего два участка, стоял мужчина. Высокий, широкоплечий, в тёмной куртке военного кроя и грубых ботинках. Лет сорока пяти или чуть меньше — лицо обветренное, с глубокими складками у рта и старым, тонким шрамом, пересекавшим подбородок. Короткий ёршик седых волос. Взгляд — цепкий, внимательный, ощупывающий двор, дом, Минхо, с той особенной, профессиональной цепкостью, которая не сулила ничего хорошего. Никакой случайный прохожий не смотрит так. Никакой сосед не стоит у забора заброшенного дома с таким выражением лица. Минхо, не раздумывая ни секунды, рухнул на колени — больная лодыжка прострелила болью, но он даже не поморщился, — и, пригибаясь, заполз за старую поленницу у стены дома. Сердце колотилось где-то в горле. Дыхание перехватило. Маруся, почуяв неладное, юркнула поглубже в карман его толстовки и затихла. Мужчина тем временем подошёл ближе к забору. Остановился. Заметил мокрую футболку, всё ещё покачивавшуюся на ветру. Прищурился. — Эй? — его голос был хрипловатым, прокуренным, но звучал на удивление спокойно, почти добродушно. — Есть кто живой? Я смотрю, свет у вас горел ночью. А дом-то нежилой считался... Он сделал ещё шаг, теперь уже к самому забору. Старые доски жалобно скрипнули под его весом. Минхо затаил дыхание, вжимаясь спиной в холодные кирпичи. — Эй, ты там, — голос мужчины внезапно изменился — стал жёстче, требовательнее. — Я ж тебя вижу. Край толстовки. Из-за поленницы торчит. Ты кто такой? Откуда здесь? Дом продали, что ли? Не предупредили... И когда мужчина заглянул за забор, за поленницей уже никого не было. Только старая серая толстовка, небрежно брошенная на дрова, да мокрая футболка, одиноко качающаяся на ветру. — Какого хера... — пробормотал мужчина себе под нос. Постоял ещё с минуту, вглядываясь в тени за домом. Потом сплюнул под ноги и отступил от забора. — Показалось, может... Или бомжи какие. Надо будет проверить позже. Шаги удалились. Хлопнула калитка соседнего участка — та самая, которая, по словам Джисона, должна была быть запертой и заброшенной. Минхо сидел за старыми ящиками у задней стены дома, прижав ладонь ко рту, чтобы заглушить частое, рваное дыхание. Сердце колотилось где-то в горле. В висках стучало. Маруся выбралась из кармана и забралась на его плечо, тыкаясь носом в щёку — то ли успокаивала, то ли проверяла, жив ли. — Живой, — прошептал Минхо, и голос его прозвучал глухо, сдавленно. — Я живой, Марусь. Но у нас проблема. Большая проблема. Он подождал ещё несколько минут, прислушиваясь к каждому звуку. Тишина. Только ветер, только ворона вдалеке, только скрип старой верёвки, на которой всё ещё качалось его бельё. Тогда он, всё так же ползком, пробрался в дом через заднюю дверь и задвинул щеколду. Прислонился спиной к холодной стене кухни. Закрыл глаза. Теперь он знал точно: это не случайный сосед. Это кто-то, кто ищет. И, судя по всему, ищут его. Потому что у человека со шрамом на подбородке и военной выправкой был слишком цепкий взгляд. Слишком уверенные движения. И слишком много интереса к заброшенному дому, в котором, по идее, никто не должен был жить. Надо звонить Джисону. Плевать, что тот сказал «только если жопа». Это и была жопа. Самая настоящая. И Минхо понятия не имел, как из неё выбираться в одиночку