Genesis: Terminate

Минхо просидел на полу кухни, привалившись спиной к холодной стене, ещё долго — может быть, полчаса, может быть, час. Время в этом доме текло иначе: тягуче, вязко, словно патока, и он давно перестал следить за стрелками. Сердце постепенно успокаивалось, перестало колотиться где-то в горле, но на смену адреналину пришла тупая, ноющая тревога, которая поселилась где-то под рёбрами и отказывалась уходить. Маруся сидела у него на колене и время от времени тыкалась носом в его ладонь — то ли успокаивала, то ли напоминала, что он не один. Он рассеянно гладил её по крошечной голове, перебирая в уме варианты. Мужчина за забором. Цепкий взгляд. Военная выправка. Слова про свет в окнах. И этот шрам — тонкий, белёсый, пересекавший подбородок. Минхо видел такие шрамы раньше — у охранников в лаборатории, куда мать иногда брала его с собой, пока он был ребёнком. У людей, которые не задавали вопросов и не оставляли свидетелей. Он заставил себя подняться. Ноги дрожали — то ли от перенесённого страха, то ли от долгого сидения на холодном полу. Лодыжка напомнила о себе глухой, ноющей болью, когда он перенёс на неё вес. Минхо поморщился, придержался за край стола и доковылял до окна. Осторожно, одним пальцем, отодвинул край газеты, которой было заклеено стекло, и выглянул наружу. Двор был пуст. Бельё всё так же качалось на ветру — его футболки, его носки, его толстовка, которую он оставил на поленнице. Минхо прищурился, вглядываясь в соседний участок. Там, за покосившимся забором, виднелся старый дом — такой же заброшенный с виду, как и этот: тёмные окна, облупившаяся штукатурка, заросший двор. Никакого движения. Никаких признаков жизни. Но он знал: там кто-то есть. И этот кто-то приходил сюда. Маруся перебралась с колена на плечо и тихо пискнула ему в ухо. Минхо вздохнул. — Ты права, — сказал он, обращаясь к мыши. — Надо звонить. Плевать на его правила. Плевать, что он сказал «только если жопа». Это и есть жопа, Марусь. Самая настоящая. Телефон лежал на тумбочке в гостиной — та самая простая раскладушка, которую Джисон сунул ему перед отъездом. Никаких приложений, никакого выхода в интернет, только змейка и один-единственный номер в памяти. Минхо взял её в руки, повертел, чувствуя холод пластика. Палец завис над кнопкой вызова. Он представил, как Джисон снимет трубку — где бы он сейчас ни был, чем бы ни занимался, — и как отреагирует. Разозлится? Наорёт? Или, что хуже, просто отключится, решив, что Минхо звонит по пустякам? «Только если жопа». Это были его слова. И Минхо не знал, считается ли незнакомец за забором достаточно веской причиной. Но он также знал, что не может сидеть сложа руки. Он нажал кнопку вызова. Гудок. Второй. Третий. На четвёртом — щелчок соединения, и знакомый голос, напряжённый, резкий, прозвучал в трубке: — Да. Я занят, говори быстро. Что случилось? На заднем плане слышался какой-то шум — голоса, звон посуды, музыка. Бар или ресторан. Минхо сглотнул, собираясь с мыслями. Он не хотел показывать страх. Не хотел, чтобы Джисон снова смотрел на него как на беспомощную куколку, которую нужно прятать и опекать. Он не куколка. Он справится. Он просто... уточнит. — Слушай, — произнёс он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, буднично, почти лениво, — а у нас тут есть какие-то соседи? Ну, в том доме напротив. Или мне, конечно же, с ними общаться нельзя? В трубке повисла пауза. Потом — звук отодвигаемого стула, шаги. Видимо, Джисон отошёл в более тихое место. Когда он заговорил снова, голос его был ниже, с металлическим оттенком, от которого у Минхо по спине побежали мурашки. — Соседи? Какие, блядь, соседи? Там на два километра вокруг ни одной живой души. Промзона. Складские помещения. Единственный жилой дом в том квадрате — наш. Соседний — заброшен. Я проверял перед тем, как тебя туда везти. Лично проверял. Всё облазил. Там нет никого. Минхо прикрыл глаза. Так и есть. Его подозрения подтвердились. Тот человек — не случайный прохожий и не сосед, который просто решил проверить заброшенный дом. Он был там специально. Он кого-то искал. И Минхо догадывался — кого именно. — Почему ты спрашиваешь? — голос Джисона стал ещё напряжённее. Минхо почти видел, как тот хмурится, сжимая трубку. — Что там у тебя? Ты кого-то видел? Слышал? Минхо заставил себя усмехнуться — легко, небрежно, словно речь шла о пустяке. — Я просто спросил. Думал пообщаться с кем-то, а то скучно одному сидеть. Но раз дома нежилые — даже соваться не буду. Спасибо за информацию. Он говорил спокойно, почти лениво, и сам удивлялся тому, насколько убедительно это звучало. Сценический опыт давал о себе знать — годы тренировок, годы притворства, годы, когда он улыбался в камеру и пел о любви, в то время как внутри всё разрывалось на части. Ложь была его второй натурой. Иногда ему казалось — первой. Джисон молчал. Минхо слышал его дыхание — ровное, размеренное, но какое-то слишком контролируемое. Так дышат люди, которые не хотят выдать своего беспокойства. — Ладно, — произнёс наконец Джисон. — Допустим. Но если ты там что-то видел или слышал — ты мне скажи. Не надо геройствовать и изображать, что всё в порядке. Я серьёзно. Я не для того тебя вытаскивал, чтобы ты там в одиночку разбирался с каким-нибудь шпионом. Понял? — Понял, — отозвался Минхо. — Ты через неделю приедешь? Или раньше? — Постараюсь раньше. У меня тут сложный клиент, тянет резину. Если разгребу за три дня — приеду через три. Если нет — максимум пять. Жди. И не вздумай опять на качели ходить. — Не буду, — пообещал Минхо. — У нас тут и качелей-то нет. Только бельевая верёвка и поленница. — Вот и сиди возле поленницы. Всё, отбой. Мне надо работать. В трубке раздались короткие гудки. Минхо опустил телефон на колени и выдохнул. Разговор получился именно таким, каким он и должен был быть: он не выдал своего страха, не заставил Джисона волноваться, не выставил себя беспомощным. И в то же время — он узнал то, что ему было нужно. Соседний дом нежилой. Тот человек — не сосед. А это значит... Он не успел додумать мысль. С улицы снова донёсся звук. Шаги. Тяжёлые, размеренные — не такие, как в прошлый раз, когда незнакомец шёл к забору. Теперь шаги обходили дом по периметру. Медленно, методично — хруст гравия, шорох травы, скрип досок. Кто-то проверял территорию. Кто-то искал вход. Минхо замер. Маруся на его плече насторожилась, прижала уши и тихо, почти беззвучно пискнула. Он осторожно, стараясь не скрипнуть половицей, поднялся с дивана и подошёл к окну — к тому самому, что выходило на задний двор. Через щель в газетах он увидел его снова. Тот самый мужчина. Теперь он стоял у задней двери — той самой, через которую Минхо заползал в дом полчаса назад. Стоял и смотрел на ручку. Потом протянул руку и дёрнул. Заперто. Минхо мысленно поблагодарил самого себя за то, что задвинул щеколду. Мужчина постоял ещё немного, потом отошёл от двери и двинулся дальше — к окну кухни. Минхо отступил в тень, прижимаясь спиной к стене. Сердце снова забилось часто-часто. Маруся юркнула в карман его толстовки и затихла. Мужчина прижался лицом к стеклу, заслоняя ладонью свет, и вгляделся в темноту кухни. Минхо видел его совершенно отчётливо. Глубокие морщины вокруг рта. Старая ножевая отметина на подбородке. И перстень — тускло блеснул в лунном свете на указательном пальце левой руки. Такой перстень не купишь на рынке. Такие вещи делают на заказ. — Что за... — прошептал Минхо одними губами, не в силах отвести взгляд. Мужчина смотрел долго, очень долго — целую вечность, как показалось Минхо. Его взгляд скользил по кухне: стол, плита, чайник, тарелка с остатками шарлотки, которую Минхо так и не убрал. Потом вдруг он ухмыльнулся — медленно, криво, — и достал из кармана телефон. Набрал чей-то номер, прижал трубку к уху. — Да, я на месте, — произнёс он. Голос доносился приглушённо, но Минхо всё равно разбирал слова. — Нет, пусто пока... но тут кто-то живёт. Свет горел ночью, бельё на верёвке мокрое. Девка, что ли, какая... или пацан молодой. Толстовка маленькая, на поленнице валяется... Нет, не он. Но проверить стоит. Завтра ещё раз зайду, при свете. Понял. Всё, отбой. Мужчина убрал телефон в карман, бросил последний взгляд на тёмное окно и, развернувшись, направился обратно — к соседнему дому. Шаги стихли. Хлопнула калитка. И снова тишина. Минхо сполз по стене на пол. Ноги не держали. В горле пересохло. Маруся выбралась из кармана и уселась на его колене, глядя на него блестящими глазами. Он посмотрел на неё и вдруг усмехнулся — нервно, сдавленно. — Ну вот, Марусь, — прошептал он. — Теперь их двое. Тот, что за забором, и тот, кому он звонил. И они знают, что здесь кто-то живёт. И завтра придут снова. При свете. А Джисон обещал вернуться только через три дня. Минимум. Что будем делать? Маруся пискнула. Ответа у неё не было. У Минхо, впрочем, тоже. Он просидел на полу кухни до самого рассвета, прижимая к груди телефон с одним-единственным номером в памяти. Один раз он даже открыл его и набрал первые две цифры — но стёр. Не стал звонить. Не хотел, чтобы Джисон слышал страх в его голосе. Не хотел снова выглядеть слабым. Не хотел быть куколкой, которую нужно спасать. Он справится сам. Должен справиться. Когда первые лучи солнца пробились сквозь газеты на окнах, Минхо наконец поднялся с пола. Тело затекло, лодыжка ныла, в голове шумело от недосыпа. Он доковылял до спальни и рухнул на старую, скрипучую кровать, даже не раздеваясь. Маруся устроилась на подушке рядом с его головой. Он закрыл глаза и провалился в тяжёлый, беспокойный сон без сновидений. Проснулся он от стука. Громкого. Требовательного. В парадную дверь. Три удара, пауза, ещё два. Жёстко, по-хозяйски. А потом — знакомый, хрипловатый голос: — Эй, хозяева! Открывайте! Я знаю, что там кто-то есть. Видел свет ночью, видел бельё на верёвке. Открывайте, не бойтесь. Я сосед ваш, из дома напротив. Поговорить надо. Минхо подскочил на кровати. Лодыжка прострелила болью, он зашипел, но тут же зажал рот ладонью, чтобы не издать ни звука. Сердце колотилось как бешеное. Он бросил взгляд на часы — почти полдень. Проспал. Позволил себе уснуть, пока где-то рядом рыскал враг. А враг, судя по настойчивому стуку, уже стоял у него на пороге. — Слышь, не игнорь, — продолжал голос за дверью. Теперь в нём появились новые нотки — скользкие, вкрадчивые, почти ласковые. — Я ж не отстану. Мне просто поговорить — по-соседски. Кто вы, откуда, надолго ли. Тут места глухие, сами понимаете — надо знать, кто рядом живёт. Безопасность прежде всего, верно? Смешок — нехороший, какой-то маслянистый, липкий. И следом — тише, почти интимно, прямо в замочную скважину: — Я ж всё равно зайду. Рано или поздно. Так что давайте без глупостей. Открывайте. Минхо стоял в гостиной, не в силах пошевелиться. Маруся на подушке проснулась и теперь смотрела на него встревоженными глазами-бусинками. Он перевёл взгляд на дверь — старую, деревянную, с хлипким замком, который не выдержал бы и одного хорошего удара. Потом — на окно, заклеенное газетами. Стук повторился — на этот раз громче, дольше, настойчивее. Пять ударов, один за другим, и в них слышалось уже не просто любопытство, а требование. Маруся на плече парня прижала уши и тихо, почти беззвучно пискнула. — Ладно, — донеслось снаружи. Голос мужчины звучал уже не вкрадчиво, а с какой-то ленивой, опасной уверенностью. — Не открываете — ваше право. Дело хозяйское. Но вы там поосторожнее, хорошо? Места тут глухие, старые, всякое случается. Пожар там, проводка старая... замыкание. Или, не дай бог, газ. Минхо похолодел. Газ. Он вчера включал плиту — старую, скрипучую, с ржавыми конфорками, — чтобы нагреть воду для стирки. И духовку включал, когда пёк шарлотку. Он помнил, что выключил всё, проверил дважды, но... Шаги за дверью не стихли. Вместо того чтобы удалиться в сторону соседнего дома, они направились куда-то вбок. Вдоль стены. Туда, где проходила газовая труба. Минхо метнулся к окну, выходящему на боковой двор, и осторожно выглянул сквозь щель в газетах. Мужчина стоял у газовой трубы, что тянулась вдоль стены дома — старая, ржавая, с облупившейся краской. В одной руке он держал разводной ключ. В другой — небольшой баллончик, похожий на баллончик с пропаном для походных горелок. Он наклонился, покрутил вентиль. Раз, другой. Металл заскрежетал — старый, давно не смазанный. Из трубы послышалось слабое, едва различимое шипение. — Вот так, — пробормотал мужчина себе под нос, выпрямляясь и отряхивая руки. — Старые плиты — они такие. Иногда взрываются. Сами по себе. Без посторонней помощи. Никто и не удивится. Он достал телефон, набрал чей-то номер и, прижав трубку к уху, медленно, не торопясь, направился обратно к своему дому. Слов Минхо уже не разобрал — только удаляющийся голос, спокойный, почти будничный, и короткий смешок напоследок. А потом тишина. И шипение газа за стеной.