Арканум

Крепость-на-Крови, королевство Велант — день осеннего равноденствия, год 498 от Раскола Город пахнет железом. Этот запах — ржавая сладость, смешанная с угольной гарью и потом сотен кузниц, работающих даже в часы, когда небо над скалой становилось цвета старой бронзы — ударил в лицо ещё за милю до ворот, задолго до того, как из предрассветного тумана проступили первые очертания башен. Ким Тэхен стоял на носу корабля, вцепившись побелевшими пальцами в проржавевшие поручни, и пытался убедить себя, что дрожь в его коленях — всего лишь качка. Северное море никогда не было ласковым, особенно в конце осени, когда ветер срывал с гребней волн солёную пену и швырял её в лицо как пощёчины, но сейчас, когда земля Веланта показалась на горизонте — тёмная, зубчатая полоса, похожая на спину спящего чудовища, — его тело решило, что шесть лет относительного покоя были ошибкой, которую пора исправлять. Он не хотел возвращаться. Эта мысль не была ни новой, ни особенно острой — он думал о ней каждый день на протяжении шести лет, каждую ночь, когда засыпал в своих сильтарийских покоях под шёпот волн и звон корабельных колоколов, каждое утро, когда пил горький чай из водорослей и смотрел на восток, туда, где за линией горизонта лежала родина, которую он ненавидел с той же силой, с какой ребёнок ненавидит темноту в чулане — безотчётно, животно, на грани тошноты. Но корабль, нанятый королевским флотом, не интересовался его чувствами. Матросы — крепкие, светловолосые мужчины с серыми глазами и татуировками в виде волчьих голов на шеях — поглядывали на него с тем особенным выражением, которое Тэхен выучил распознавать ещё в детстве: смесь любопытства и брезгливости, приправленная каплей страха. Они знали, кто он. Четвёртый сын короля Эйнара, тот самый, которого сослали в Сильтарис «послом», хотя на самом деле отправили подальше от двора, где он мог бы случайно унаследовать трон, если бы трое старших братьев вдруг умерли — а в Веланте смерть никогда не была случайной. — Ваше высочество. — Голос капитана, резкий и рубленый, как все голоса людей, проведших жизнь на палубе. — Мы бросаем якорь через час. Король приказал доставить вас прямо в цитадель. Без остановок в городе. Тэхен медленно повернул голову, позволяя себе ту самую улыбку, которую оттачивал годами — лёгкую, чуть ленивую, с намёком на внутреннюю иронию, которая делала его одновременно опасным и недосягаемым. Капитан был невысоким, коренастым, с лицом, изъеденным солью и ветром, и шрамом, рассекавшим левую бровь — тот самый шрам, который носили ветераны армии Веланта, выжившие после битвы у Ущелья Ветров, где король Эйнар лично перерезал горло трём сильтарийским генералам. Тэхен знал эту историю. Он знал все истории о своем отце — маленькие, уродливые истории о жестокости, приправленные пафосными титулами и позолоченными рамками. — Я и не планировал задерживаться, — ответил Тэхен, и его голос прозвучал именно так, как нужно — бархатисто, с лёгкой хрипотцой, которая всегда заставляла собеседников напрягаться. — Город не изменился? Всё так же пахнет потом и кровью? Капитан не улыбнулся. Люди Веланта редко улыбались — они скалились, когда хотели показать превосходство, или сжимали губы в тонкие линии, когда хотели скрыть страх. Сейчас на его обветренном лице читалось нечто среднее. — Город как город, — отрезал он. — А вы, ваше высочество, стали говорить как сильтариец. Слишком много слов. Слишком много улыбок. И развернувшись на каблуках, он ушёл, оставив Тэхена одного с холодным ветром и запахом железа, который становился всё сильнее с каждой минутой, въедался в ноздри, в горло, в лёгкие, напоминая о том, что здесь, в этом королевстве, металл был не просто материалом для оружия — он был религией, законом и единственным языком, который понимали все. Тэхен опустил взгляд на свою левую руку. Там, под тонкой тканью сильтарийского шёлка (слишком дорогого, слишком мягкого для здешних нравов), на тыльной стороне ладони, набухала и пульсировала татуировка — сложная спираль, вписанная в круг, с рунами по краям, которые постоянно зудели, как будто под кожей жило что-то чужое, пытающееся выбраться наружу. Блокиратор. Ошейник для его дара. Когда ему было пятнадцать, отец лично заказал эту работу у одного из запретных алхимиков Харона, заплатив цену, о которой Тэхен предпочитал не думать, и с тех пор каждый день его жизни был наполнен этим тупым, ноющим ощущением — будто кто-то сжал его мозг в кулаке и не разжимает. Дар, его проклятая способность слышать мысли других, была ограничена до жалких отголосков — он мог чувствовать только самые сильные эмоции, и то в радиусе нескольких метров, а когда пытался пробить блокировку, в висках вспыхивала такая боль, что перед глазами плыли чёрные пятна. Отец не доверял ему. Никогда не доверял. И Тэхен давно перестал обижаться — он просто научился врать так хорошо, что даже блокиратор не мог уловить фальшь в его улыбке. Корабль медленно входил в гавань, и теперь Тэхен мог разглядеть детали, от которых у него сжималось горло. Крепость-на-Крови стояла на скале — не рядом с ней, не у её подножия, а прямо на ней, встроенная в чёрный базальт так, что казалось, будто город вырос из камня, как грибок из гниющего дерева. Мосты из кованого железа соединяли башни на высоте, где даже птицы летали с осторожностью, а внизу, у основания, клубился вечный дым кузниц — сотни, тысячи кузниц, где день и ночь ковали оружие для армии, которую боялись даже в Сильтарисе, где флот был сильнее всех королевств вместе взятых. Тэхен помнил этот дым. Он помнил, как в детстве задыхался им, как у него слезились глаза, когда ветер дул с юга, как няньки шептали, что дым — это души врагов, которых король сжёг в своих печах, хотя Тэхен уже тогда понимал, что это просто легенда для маленьких мальчиков, которых нужно приучать к жестокости с пелёнок. — Всё как прежде, — прошептал он себе под нос, и ветер унёс его слова, смешав с криками чаек и грохотом цепей, которыми матросы крепили паруса. Он думал о том, что увидит, когда ступит на землю. Братьев — троих старших, которых он почти не помнил, но чьи лица знал по портретам в сильтарийских архивах. Отца, которого он ненавидел с той пугающей, почти интимной ненавистью, что свойственна только детям, выросшим без матери. Сестру? Нет, сестёр у короля Эйнара не было — женщины в роду Эйнар рождались редко, а если рождались, то не выживали дольше года, и ходили слухи, что король сам душил их, потому что считал слабость недостойной своего дома. Тэхен не знал, правда ли это. Он старался не думать об этом, потому что каждый раз, когда его воображение рисовало картину — король, его отец, сжимающий крошечную шею, — у него начинала болеть спираль на руке, как будто блокиратор напоминал: «Ты следующий. Ты всегда был следующим». Корабль ткнулся носом в причал, и Тэхен ощутил толчок, от которого качнулся, едва не упав. Матросы забегали по палубе, выкрикивая команды, бросая канаты, и он стоял неподвижно, глядя на трап, который опускали с берега — широкий, из чёрного дерева, с перилами, украшенными волчьими головами с горящими рубиновыми глазами. Рубины были настоящими. В Веланте не тратили время на подделки — здесь всё было настоящим: злоба, жестокость, кровь на руках. — Ваше высочество. — Голос капитана снова прозвучал за спиной. — Вас встречают. Тэхен повернулся и увидел на причале группу всадников. Пятеро. Все в чёрных доспехах, все с обнажёнными мечами, хотя церемониал не требовал этого — но в Веланте церемониал был вежливым названием для демонстрации силы. В центре, на огромном вороном коне, сидел мужчина, которого Тэхен узнал мгновенно, хотя прошло шесть лет, а он старался забыть каждую черту этого лица. Гуннар Эйнар. Его старший брат. Наследник трона. Человек, который, по слухам, собственноручно убил своего наставника в двенадцать лет, просто потому, что тот посмел поднять на него руку на тренировке. Гуннар был высок — выше отца, выше всех, кого Тэхен видел в Сильтарисе, — с широкими плечами и бычьей шеей, перетянутой шрамом, похожим на след от верёвки. Его светлые волосы были коротко стрижены, почти под ноль, открывая тяжёлую линию челюсти и маленькие, глубоко посаженные серые глаза, которые, казалось, не моргали. На щеке, от скулы до подбородка, тянулся свежий шрам — розовый, ещё не до конца заживший, и Тэхен подумал, что брат, вероятно, получил его на одном из Турниров Десяти Теней, тех самых боёв насмерть, которые Велант называл «спортом». — Брат, — голос Гуннара был низким, рокочущим, как камнепад в горах. — Отец ждёт. Ни «рад тебя видеть», ни «добро пожаловать домой». Просто факт. Просто приказ. Тэхен улыбнулся той самой улыбкой, которая раздражала капитана, и медленно спустился по трапу, чувствуя, как каждый шаг отдаётся в позвоночнике — будто он идёт не по дереву, а по лезвию ножа. Когда его сапоги коснулись камней причала, облачённых в чёрный гранит, он подумал: «Я мог бы не возвращаться. Я мог бы остаться в Сильтарисе. Я мог бы сбежать на юг, в Тир-на-Ног, где меня бы не нашли». Но он знал, что это неправда. Отец нашёл бы его везде. У короля Эйнара были длинные руки — и ещё более длинные когти. Гуннар спешился, и земля слегка вздрогнула под его весом. Он был на голову выше Тэхена, и когда подошёл вплотную, Тэхену пришлось запрокинуть голову, чтобы смотреть ему в лицо — жест, который сразу поставил его в позицию снизу, чего брат, несомненно, и добивался. — Ты похудел, — сказал Гуннар, и в его голосе не было заботы — скорее, удовлетворение. — В Сильтарисе не кормят? — Кормят, — ответил Тэхен, не переставая улыбаться. — Просто я предпочитаю изысканную кухню местным деликатесам. Знаешь, улитки в винном соусе, жареные язычки соловьёв. Это не сравнится с вашим… как его… жареным мясом на вертеле. Гуннар медленно, очень медленно, повёл плечами — жест, который Тэхен помнил с детства. Брат делал так перед тем, как ударить. Но сейчас он сдержался. Вероятно, потому, что на них смотрели. Или потому, что Тэхен был нужен отцу живым. — Садись на коня, — бросил Гуннар. — Путь долгий. Успеешь рассказать мне о своих… улитках. Он подвёл Тэхена к лошади — не к той, что была у брата, а к серой кобыле с длинной мордой и налитыми кровью глазами. Боевая лошадь. Не для парадов, не для прогулок — для битв. Тэхен, который в Сильтарисе ездил только на спокойных, вышколенных иноходцах, почувствовал, как под ложечкой засосало от страха. Но он не показал этого. Он взял поводья, легко, почти небрежно, вскочил в седло (нога соскользнула с первого раза, но он сделал вид, что так и задумано) и улыбнулся брату сверху вниз, потому что это было единственное преимущество, которое у него оставалось. — Веди, брат. Я за тобой. Гуннар оскалился — именно оскалился, а не улыбнулся — и вскочил на своего вороного с такой лёгкостью, какая не вязалась с его габаритами. И они двинулись вверх, в гору, по дороге, вымощенной чёрным камнем, который блестел в лучах осеннего солнца, как полированная сталь. Дорога до цитадели заняла почти два часа — по здешним меркам быстро, но Тэхену показалось, что прошла вечность. Крепость-на-Крови была устроена как слоёный пирог из безумия: сначала шли внешние стены с башнями, на которых дежурили лучники, затем ремесленные кварталы, где из каждой двери вырывался жар и звон металла, затем жилые дома для знати — низкие, приземистые, с окнами-бойницами, будто их владельцы постоянно ждали осады, и наконец, на самой вершине скалы, куда вела единственная дорога, охраняемая тремя воротами с опускными решётками, — цитадель. Королевский замок. Он был огромен. Тэхен забыл, насколько огромен, или, может быть, в детстве он казался ему больше, чем был на самом деле, но сейчас, глядя на эту глыбу чёрного камня, утыканную шпилями и зубцами, с башнями, уходящими в облака, он почувствовал то, что чувствовал всегда в присутствии отца — уменьшался. Сжимался. Становился маленьким мальчиком, который прячется за колонной, чтобы его не заметили. — Впечатляет, правда? — бросил Гуннар, заметив его взгляд. — Сильтарисцы строят из ракушек и надежды. Мы строим из стали и страха. Догадайся, чьи замки стоят дольше. — Я думал, ваш замок стоит на крови, — ответил Тэхен, и его голос прозвучал ровно, хотя внутри всё дрожало. — Так говорят в Сильтарисе. — В Сильтарисе много чего говорят, — Гуннар сплюнул на землю, — но это не значит, что они правы. Кровь быстро смывается. Страх остаётся навсегда. Они проехали под первой решёткой — массивной, с шипами на нижнем краю, которые, если верить легендам, были утыканы черепами врагов, но сейчас висели пустыми, — и оказались во внутреннем дворе, где их уже ждали слуги. Мальчишки в чёрных туниках, безликие, с опущенными головами. Они помогли Тэхену спешиться, приняли поводья, и один из них, самый маленький, поднял глаза — бледно-голубые, испуганные — и Тэхен вдруг вспомнил себя в этом возрасте, таким же испуганным, таким же маленьким, бегущим по этим же коридорам с криком: «Где мама?» А мамы не было. Мама умерла, когда ему было четыре дня от роду, и единственное, что от неё осталось, — это портрет в тронном зале, который никто не снимал, потому что король Эйнар приказал, чтобы все видели, как выглядит женщина, которая «осмелилась умереть, подарив ему слабого сына». Слуги увели лошадей, и теперь Тэхен стоял перед главным входом в цитадель — дверями из чёрного дуба, окованными железом, с ручками в виде волчьих голов с разинутыми пастями. За этими дверями был тронный зал. За этими дверями был отец. — Идём, — сказал Гуннар, и его голос не терпел возражений. Он толкнул дверь — она открылась с пронзительным скрипом, как будто замок стонал от боли — и вошёл внутрь, не оборачиваясь, уверенный, что Тэхен последует. И Тэхен последовал. Потому что у него не было выбора. У него никогда не было выбора. Внутри царил полумрак, который Тэхен помнил как запах — тяжёлый, густой, пропитанный воском, ладаном и чем-то ещё, чем-то металлическим, от чего у него начинали кровоточить дёсны. Тронный зал Веланта был выстроен так, чтобы подавлять — сводчатый потолок терялся в темноте на высоте, где, возможно, летали летучие мыши, стены были завешаны знамёнами с вышитыми волками в терновых венцах, а вдоль центрального прохода стояли статуи — предыдущие короли рода Эйнар, каменные, с каменными лицами и каменными мечами. Они смотрели на проходящего пустыми глазницами, и Тэхен всегда чувствовал их взгляды — даже сейчас, спустя шесть лет, даже когда он прошёл мимо, стараясь не смотреть в их сторону. В конце зала, на возвышении из пяти ступеней, стоял трон. Чёрный. Железный. С подлокотниками в виде когтистых лап и спинкой, украшенной сотнями маленьких шипов, которые, как говорили, впивались в спину короля, когда он сидел, чтобы тот никогда не забывал, что власть — это боль. На троне сидел король Эйнар V Железный. И он был именно таким, каким Тэхен его запомнил. Высокий — даже сидя, он казался выше большинства стоящих, — с широкими плечами, которые не ссутулились с возрастом, а наоборот, стали ещё шире, как будто годы добавили ему веса, а не отняли. Его волосы, некогда светлые, как у всех Эйнаров, теперь были совершенно белыми — не седыми, а белыми, цвета первого снега, и он стриг их коротко, почти под ноль, открывая мощный череп с выступающими надбровными дугами. Лицо его было изрезано морщинами — не теми мягкими складками, что появляются от смеха, а глубокими бороздами, будто кто-то провёл по коже ножом. Левый глаз был мутно-белым, неподвижным — след от старой раны, полученной в битве, когда королю выбили глаз стрелой, и он, как гласила легенда, сам вытащил её и продолжил сражаться, нанизав на неё голову убийцы. Правый глаз — ледяной, голубой, до рези в зрачках — сейчас смотрел на Тэхена. Смотрел и не отводился. На короле был чёрный доспех — не парадный, не церемониальный, а боевой, с зазубринами от клинков и вмятинами от стрел, которые никто не потрудился выправить. Под доспехом — чёрная туника, без украшений, без вышивки. На пальцах — перстни. Тэхен насчитал шесть. На каждом — засушенный палец. Враг. Трофей. Король Эйнар коллекционировал пальцы. Это была его маленькая, личная жестокость. — Подойди, — сказал король. Тэхен подошёл. Гуннар остался у входа, сложив руки на груди и наблюдая. Шаги Тэхена гулко отдавались в пустом зале — цок, цок, цок, — и ему казалось, что он идёт очень долго, хотя от двери до трона было не больше пятидесяти шагов. Он чувствовал запах короля — железо, старая кровь, дым. Тот же запах, что и у города, только концентрированный, выпаренный, превращённый в эссенцию, от которой кружилась голова. Он остановился у подножия ступеней — нарочно не поднимаясь, хотя знал, что отец ждёт, чтобы он поднялся и поклонился. Вместо этого Тэхен слегка склонил голову, не больше чем на несколько градусов, и сказал: — Отец. Я вернулся. Король Эйнар не ответил. Он смотрел на Тэхена, и в его единственном живом глазу не было ни радости, ни гнева — только холодное, бесконечное терпение хищника, который не спешит, потому что знает: жертва никуда не денется. Тишина затянулась. Тэхен слышал, как где-то в стенах скребутся крысы, как капает вода — кап, кап, кап, — и чувствовал, как на левой руке начинает зудеть спираль, будто блокиратор оживал в присутствии своего создателя. — Ты задержался, — наконец произнёс король. Голос его был тихим — почти ласковым, — и именно эта ласковость была самой страшной. — Я ждал тебя три дня назад. — В море был шторм, — ответил Тэхен, не поднимая головы. — Капитан решил переждать у берегов Сильтариса. — Капитан мёртв, — сказал король. Тэхен поднял глаза. Внутри всё оборвалось — холодная, липкая волна страха, от которой он едва не качнулся. Но лицо его осталось спокойным, почти скучающим. — Простите? — Капитан мёртв, — повторил король тем же тихим, ласковым тоном. — Он умер сегодня утром. По пути из гавани в цитадель у него остановилось сердце. Странно, не правда ли? Мужчина в самом расцвете сил, с сердцем, выдерживавшим два десятка морских сражений. А тут вдруг — раз — и всё. Он щёлкнул пальцами, и звук разнёсся по залу как выстрел. Тэхен молчал. Он понял. Капитан был наказан за то, что не доставил его вовремя. Или за то, что смотрел не так. Или просто потому, что король Эйнар хотел послать сообщение: «Я могу убить любого, кто тебя окружает. Не забывай об этом». — Жаль, — сказал Тэхен, и его голос не дрогнул. — Он был хорошим моряком. — Он был никем, — отрезал король. — Все они никто. Ты тоже, кстати. Но у тебя есть то, что мне нужно. Поэтому ты ещё жив. Он поднялся с трона — медленно, тяжело, и Тэхен увидел, как напряглись мышцы на его шее, как побелели костяшки пальцев, сжимающих подлокотники. Король Эйнар был стар, но не слаб — старость не сделала его немощным, она сделала его только более жестоким, как ржавчина, которая не разрушает лезвие, а затачивает его, делая острее. Он спустился с возвышения — один шаг, второй, третий — и теперь стоял так близко, что Тэхен чувствовал его дыхание на своём лице: сухое, горячее, пахнущее мятой и гнилью. Король был выше него на полголовы, и когда он смотрел сверху вниз, Тэхен ощущал себя мышью под лапой кота. — Подними руку, — приказал король. Тэхен повиновался. Левая рука, та самая, со спиралью, поднялась сама собой — он не контролировал это движение, тело подчинилось приказу раньше, чем мозг успел обработать информацию. Король взял его за запястье — холодные, сухие пальцы, мозолистые от меча, — и повернул ладонь вверх, рассматривая блокиратор. — Работает? — спросил он. — Да, — ответил Тэхен. — Постоянно зудит. Иногда болит. — Боль — это хорошо, — король провёл большим пальцем по спирали, и Тэхен почувствовал, как по руке разливается жар — не приятный, а обжигающий, как будто блокиратор начал плавиться. — Боль напоминает, что ты не свободен. Что ты принадлежишь мне. Что в любой момент я могу нажать вот здесь… Он нажал на центр спирали. Тэхен вскрикнул — негромко, но горло разорвало от боли, которая вспыхнула в пальцах, пронеслась по руке, ударила в позвоночник. На миг перед глазами потемнело, и он увидел звёзды — не небесные, а те, что вспыхивают в мозгах, когда кто-то причиняет тебе боль сверх всякой меры. — …и ты ослепнешь, — закончил король, отпуская его руку. — Или оглохнешь. Или сойдёшь с ума. В зависимости от моего настроения. Тэхен опустил руку. Пальцы дрожали. Он спрятал их в складках плаща, чтобы отец не увидел. — Я понял, — сказал он. — Вы хотели меня видеть по делу, отец. Не только чтобы проверить ошейник. Король Эйнар улыбнулся. Это была не улыбка человека, который рад — это был оскал, обнаживший жёлтые, сточенные зубы, похожие на зубы старого волка. — Ты прав. Дело есть. — Он повернулся и пошёл обратно к трону, и теперь его голос звучал деловито, будто они обсуждали цены на зерно, а не судьбы королевств. — Ты слышал о Хароне? — Конечно, — ответил Тэхен, потирая левую руку под плащом. — Королевство Цепей и Пепла. Рабовладельцы, культисты, поклонники Пустошителя. Я не думал, что мы с ними сотрудничаем. — Мы не сотрудничаем, — король взмахнул рукой, и один из слуг, стоявший у стены, немедленно подал ему кубок. — Мы используем. Как всегда. Есть разница. Он отпил из кубка — Тэхен заметил, что жидкость была тёмно-красной, почти чёрной, и не был уверен, что это вино — и продолжил: — В Хароне, под старыми руинами Дракониса, есть карта. Не простая карта — она показывает путь к Источнику Пламени. Тому самому, который считался утерянным двести лет назад. Тэхен замер. Источник Пламени. Один из Шести. Артефакт, способный дать власть над огнём и кровью, цена которого — превращение в каменную статую. Легенда, которую рассказывали в тавернах на ночь, чтобы пугать детей. И что-то, что, по слухам, могло уничтожить Пустошителя раз и навсегда. — И вы хотите, чтобы я нашёл эту карту, — сказал Тэхен. Это был не вопрос. — Я хочу, чтобы ты привёз мне карту, — поправил король. — Найдёт её кто-то другой. Твоя задача — доставить её в целости. И для этого я даю тебе напарника. — Напарника? — Тэхен поднял бровь. — Я всегда работал один. — До сих пор ты работал шпионом, — король поставил кубок на подлокотник трона. — Читал мысли дипломатов и подслушивал разговоры в спальнях. Теперь ты идёшь в Харон. Это не Сильтарис. Там тебя убьют за одну твою улыбку. Тебе нужен кто-то, кто умеет убивать. — И кто это? — спросил Тэхен, стараясь, чтобы его голос звучал безразлично. Король Эйнар улыбнулся той своей улыбкой, от которой у Тэхена сводило живот. — Пёс. Тэхен не понял. Или не захотел понимать. — Простите? — Пёс, — повторил король, и в его голосе прозвучало удовольствие. — Пёс с Острова. Чон Чонгук. Ты не слышал о нём? Впрочем, откуда. Ты был в Сильтарисе, а до Острова Пепел никому нет дела. Но поверь мне… — он посмотрел на Гуннара, который кивнул, — этот мальчик стоит целой армии. — Он ограненный, — сказал Гуннар, вступая в разговор впервые. — Источник Пламени. Два года дрался на Кровавых ямах в Хароне. Сорок девять побед. Ни одного поражения. Его купили за сумму, на которую можно снарядить флот. Тэхен перевёл взгляд с брата на отца и обратно. Они оба смотрели на него с одинаковым выражением — как на кусок мяса, который нужно доставить в целости. — И когда я могу познакомиться с этим… Псом? — спросил он. — Завтра, — ответил король. — Он уже в городе. Ждёт приказов. — А если я откажусь? Тишина. Тяжёлая, густая, как дым в кузнице. Король Эйнар посмотрел на него своим единственным глазом — ледяным, немигающим — и медленно, очень медленно, улыбнулся. — Ты не откажешься, сын. У тебя нет права отказываться. У тебя вообще ничего нет, кроме того, что я тебе позволяю. И сейчас я позволяю тебе быть полезным. Цени это. Он махнул рукой — жест, означавший «аудиенция окончена». Гуннар схватил Тэхена за плечо — больно, пальцами, оставляя синяки — и повёл к выходу. Тэхен не сопротивлялся. Он шёл, смотря прямо перед собой, не оборачиваясь, потому что знал: если он обернётся и увидит отца, сидящего на троне из железа и шипов, он либо заплачет, либо засмеётся. А ни то, ни другое нельзя было показывать. Когда дверь за ними закрылась, и они оказались в длинном коридоре, где горели факелы, отбрасывая пляшущие тени на стены, Гуннар резко развернул его и прижал спиной к холодному камню. — Слушай меня, брат, — прошептал он, и его дыхание пахло чесноком и вином. — Я знаю, что ты думаешь. Ты думаешь, что можешь сбежать. Что можешь предать. Что можешь найти союзников среди врагов. Забудь. В Сильтарисе у тебя были друзья? Их больше нет. Я лично проследил. Тэхен похолодел. Не от холода камня, а от смысла слов. Всех, кто был ему дорог в Сильтарисе, — служанка Айрис, старый наставник Микаэль, даже тот повар, который подкармливал его сладостями, когда он был подростком, — Гуннар убил. Или приказал убить. Или просто позволил им умереть. Он не уточнял. Ему не нужно было уточнять. — Ты чудовище, — прошептал Тэхен. — Да, — согласился Гуннар без тени иронии. — Но я живу в замке. А чудовища на воле умирают быстро. Так что делай, что тебе говорят. Веди себя хорошо. Привези карту. И, возможно, отец позволит тебе дожить до старости. Он отпустил его и пошёл по коридору, и его шаги гулко отдавались в тишине. Тэхен остался стоять, прижавшись спиной к стене, и смотрел ему вслед, пока фигура брата не скрылась за поворотом. Потом он медленно спустился по стене на корточки — это было нелепо, недостойно, но ноги больше не держали — и закрыл лицо руками. Плечи его дрожали. Но он не плакал. Он давно разучился плакать. Вместо этого он думал о том, что сказал отец. О карте. О Хароне. О Псе. О мужчине, которого звали Чон Чонгук, который выиграл сорок девять боёв насмерть и которого купили за целый флот. О том, что ему предстояло работать с убийцей. «Интересно, — подумал Тэхен, и эта мысль была почти спокойной, почти отстранённой, как будто речь шла о ком-то другом, — интересно, он убьёт меня первым или подождёт, пока мы найдём карту?» Он не знал ответа. Но он знал, что завтра ему предстояло его узнать.

***

Харон, город Чёрная Мать — тот же день, за час до заката Чон Чонгук сидел на корточках в углу камеры и считал вдохи. Один. Два. Три. Четыре. Пять. Метод, который он выработал ещё в ямах, когда кровь стучала в ушах так громко, что он не слышал собственных мыслей, — сосредоточиться на дыхании, на движении воздуха в лёгких, на том, как расширяется грудная клетка, как напрягаются рёбра, как воздух выходит наружу тёплой, влажной волной. Это не помогало успокоиться — Чонгук не успокаивался никогда, даже во сне, — но это помогало не сойти с ума. И сейчас, когда он ждал, когда за ним придут, чтобы перевезти в Велант, этот метод был единственным, что удерживало его руки от того, чтобы не разорвать цепи, которыми он был прикован к стене. Цепи были магическими — покрытыми рунами, которые гасили любой дар, заставляя Грань внутри сворачиваться и скулить, как побитая собака. Чонгук чувствовал, как его Пламя — та маленькая искра, что жила в груди, в самом центре, между рёбрами, — пульсирует и бьётся о невидимую стену, пытаясь вырваться, но каждый раз откатывается назад, ослабленная, раздражённая, почти потухшая. Он ненавидел это чувство — беспомощность. Оно было хуже боли. Хуже голода. Хуже всего, что он когда-либо испытывал. Камера, в которой его держали, была маленькой — три шага в длину, два в ширину, — и пахла мочой, плесенью и чем-то сладковатым, что Чонгук предпочитал не идентифицировать. Стены были из чёрного камня, покрытого слоем копоти, пол — земляной, утрамбованный до твёрдости металла. В углу стояло ведро — для естественных нужд, — и Чонгук уже научился не обращать на запах внимания. Навык, приобретённый ещё на Острове, где дерьма было больше, чем еды. Он был здесь уже три дня. Три дня без света, практически без еды — ему приносили хлеб и воду раз в сутки, но он не прикасался к ним, боясь, что они отравлены, без возможности вытянуть ноги или лечь — только сидеть на корточках, прислонившись спиной к холодной стене, и считать вдохи. Один. Два. Три. Четыре. Пять. Иногда — раз в несколько часов — в коридоре раздавались шаги. Тяжёлые, размеренные, шаги человека, который не спешит, потому что знает: ты никуда не денешься. Чонгук каждый раз напрягался, готовясь к удару, к допросу, к смерти. Но шаги проходили мимо. И снова наступала тишина — такая густая, что можно было резать ножом. Он думал о том, как оказался здесь. Сорок девятый бой. Он помнил его в деталях — арену, залитую светом факелов, толпу, которая ревела, как один огромный зверь, и запах крови, который смешивался с запахом пота и страха. Его противником был ограненный Источника Тишины — высокий, тощий мужчина с белыми волосами и глазами, в которых не было ничего, кроме пустоты. Он убивал одним прикосновением — просто проводил рукой по лицу жертвы, и та падала замертво, с открытым ртом и выпученными глазами, как рыба, выброшенная на берег. Чонгук знал, что у него нет шансов. Он был пиромантом — слабым, необученным, способным только поджигать предметы взглядом и нагревать собственное тело в минуты ярости. А его противник был мастером смерти, который тренировал свой дар годами, пока его собственные чувства не атрофировались, не превратились в серую, безвкусную пустоту. Но он вышел на арену. Потому что у него не было выбора. Бой длился три минуты — целая вечность по меркам Кровавых ям. Противник бросился на него сразу, не тратя время на демонстрацию силы, и Чонгук едва успел уклониться от его пальцев, скользнув по песку на коленях, обдирая кожу до крови. Он ударил в ответ — слабой искрой, которая даже не обожгла врага, только заставила его поморщиться. Затем последовал удар ногой в живот — Чонгук согнулся пополам, выплёвывая желчь. Ещё один удар — в лицо, в скулу, так, что хрустнуло что-то внутри. Он упал. Песок прилип к разбитой губе, смешиваясь с кровью. Противник навис над ним, и Чонгук увидел его глаза — белые, с едва заметными зрачками, похожие на два мутных стеклянных шарика. Он протянул руку. Медленно. Наслаждаясь. И Чонгук, в отчаянной, почти животной попытке выжить, сделал единственное, что пришло ему в голову — он схватил эту руку. И всё изменилось. В тот момент, когда его пальцы коснулись запястья врага, Чонгук почувствовал, как Грань внутри него — слабая, почти потухшая искра — вдруг вспыхнула с такой силой, что ему показалось, будто его вывернули наизнанку. Враг закричал. Его дар — холодная, серая субстанция, похожая на туман, — потекла по руке Чонгука, впитываясь в кожу, в мышцы, в кровь, и там, внутри, столкнулась с Пламенем. Они не боролись — они слились, породив нечто новое, нечто, от чего Чонгука затрясло в конвульсиях, а из глаз потекли чёрные слёзы. Противник упал замертво. Не от силы Чонгука — от того, что его собственная сила покинула его, выжженная дотла. И когда Чонгук поднялся на ноги, шатаясь, сжимая и разжимая кулаки, он понял: он сделал нечто, чего не должен был сделать. Он впитал дар другого. Толпа взревела. Они не поняли, что произошло — они увидели только, что Пёс победил, как всегда, и швыряли на арену монеты, цветы, куски ткани. А Чонгук стоял посреди арены, покрытый песком и кровью, и смотрел на свои руки, на которых пульсировали две силы — его собственная и чужая, — и чувствовал, как они разрывают его изнутри. После боя его отвели в лазарет, перевязали раны, дали воды. А потом пришёл Он — торговец в чёрном плаще, с лицом, скрытым капюшоном, и сказал: «Ты дорого стоил, Пёс. Теперь ты мой». Чонгука выкупили. Сумма, которую заплатили владельцам ям, была такой огромной, что те даже не торговались — они просто отдали его, как отдают мешок с костями, который вдруг оказался набит золотом. Торговец не назвал своего имени, но Чонгук и так знал — он был человеком короля Веланта. Эйнара Железного. Самого опасного правителя в Аркануме. И вот теперь он сидел в камере, прикованный к стене, и ждал, когда его перевезут в Велант, чтобы сделать… что? Чонгук не знал. Его не посвящали в планы. Его не спрашивали, согласен ли он. Его просто купили, как покупают инструмент, и теперь он был инструментом, и его задача заключалась в том, чтобы делать то, что скажут, и не задавать вопросов. Он ненавидел это. Ненавидел цепями, которые сжимали запястья, и холодом, который пробирал до костей, и запахом плесени, и тем, что он не мог даже лечь, чтобы отдохнуть. Но больше всего он ненавидел себя — за то, что позволил этому случиться, за то, что не сбежал, за то, что вообще родился на этот свет. «Почему ты не умер?» — спросил он себя в тысячный раз. И в тысячный раз ответа не последовало. Шаги. Снова шаги в коридоре — но на этот раз тяжёлые, уверенные, приближающиеся. Чонгук напрягся. Его тело, привыкшее к опасности, отреагировало мгновенно — сердце забилось быстрее, мышцы сократились, дыхание стало поверхностным. Он поднял голову и уставился на дверь — железную, с засовом снаружи, — и ждал. Дверь открылась с лязгом, и в камеру шагнул человек. Высокий, светловолосый, с серыми глазами, как у всех велантцев. На нём был чёрный доспех, на боку — меч, на поясе — кинжал. Лицо — обветренное, с глубокими морщинами, но не старое — лет тридцать, не больше. Он смотрел на Чонгука без страха, но и без жестокости — оценивающе, как смотрят на лошадь перед покупкой. — Чон Чонгук, — сказал он. — Вставай. За тобой пришли. Чонгук не двинулся с места. — Кто ты? — спросил он. Голос его был хриплым — он не разговаривал три дня, и горло саднило. — Меня зовут Свен, — ответил человек. — Я начальник стражи короля Эйнара. Тебя приказано доставить в Велант к завтрашнему утру. Живым. По возможности — целым. — А если я откажусь? Свен усмехнулся — коротко, без тени веселья. — Тогда я убью тебя здесь и скажу королю, что ты попытался сбежать. Ему всё равно, живой ты или мёртвый — он просто найдёт другого пса. Решай. Чонгук посмотрел на него. В глазах Свена не было лжи — он действительно готов был убить, если понадобится. Но в них не было и удовольствия от жестокости, что делало его более опасным, чем те, кто наслаждался чужой болью. — Отопри цепи, — сказал Чонгук. Свен кивнул охране — двое мужчин в чёрном вошли в камеру и отперли кандалы. Руны на металле погасли, и Чонгук почувствовал, как Грань внутри него — две Грани, своя и чужая — расправились, потянулись, задышали полной грудью. Голова закружилась от внезапной свободы, но он удержался на ногах, хотя ноги затекли и почти не слушались. — Идём, — сказал Свен и вышел в коридор. Чонгук последовал за ним, потирая запястья, на которых остались красные полосы от цепей. Коридор был длинным, с низким потолком, из которого капала вода — кап, кап, кап. Факелы горели через каждые несколько шагов, отбрасывая на стены тени, похожие на танцующих демонов. Чонгук шёл, не оборачиваясь, и чувствовал, как на него смотрят из темноты — крысы, или другие заключённые, или что-то похуже. В Хароне всегда было что-то похуже. Они вышли через боковой выход — в небольшой внутренний двор, где ждала карета. Не простая карета, а магическая — с рунами на дверцах, которые светились тусклым голубым светом. Такие кареты использовали для перевозки опасных преступников — они были непробиваемы снаружи и неоткрываемы изнутри. Чонгук вздохнул — глубоко, всей грудью, — и залез внутрь. Свен сел напротив, охрана — по бокам. Карета тронулась, и Чонгук почувствовал, как его тело расслабляется — против воли, потому что движение всегда успокаивало его. Он откинулся на спинку сиденья, обитую кожей, и закрыл глаза. Внутри всё ещё пульсировали две силы — Пламя и Тишина, — и они не хотели успокаиваться. Они толкались, перекатывались, искали выход, и Чонгуку казалось, что если он не найдёт способ их утихомирить, они разорвут его на части. «Зачем я им? — думал он, пока карета тряслась по ухабам. — Зачем королю Эйнару Пёс из Харона?» Он не знал ответа. Но он знал, что скоро узнает. И это знание не приносило ему ничего, кроме холодного, липкого страха в животе. Чонгук открыл глаза и посмотрел в маленькое окошко, забранное решёткой. За окном проплывал Харон — чёрные дома, красные огни, дым, поднимающийся из трещин в земле. Город-вулкан. Город-тюрьма. Город, который он ненавидел больше, чем Остров Пепел, потому что на Острове хотя бы не притворялись. Там все были монстрами. Здесь монстры носили шёлк и пили вино из золотых кубков. Карета выехала за ворота города, и Харон остался позади — чёрная гора, уходящая в небо, извергающая дым и пепел. Чонгук смотрел на неё, пока она не превратилась в маленькую точку на горизонте, а потом перевёл взгляд вперёд — туда, где в темноте ночи лежал Велант. «Интересно, — подумал он, касаясь левого запястья, где под грязной повязкой скрывалась татуировка — пепельная роза, обвитая колючей проволокой, — интересно, какой он, этот принц, с которым мне предстоит работать? Наверное, такой же, как все знатные ублюдки. Высокомерный, трусливый, с руками, которые никогда не держали ничего тяжелее винной кружки». Он почти улыбнулся — криво, одними уголками губ. «Может быть, — подумал он, — может быть, я убью его при первой же возможности. Просто чтобы посмотреть, сколько заплатит король за его голову». Это была не злоба. Это была просто привычка — думать о людях как о монетах, оружии, препятствиях. Потому что если ты начинаешь думать о них как о людях, ты начинаешь их жалеть. А жалость в мире, где правят сталь и огонь, — это роскошь, которую никто не может себе позволить. Чонгук закрыл глаза и снова начал считать вдохи. Один. Два. Три. Четыре. Пять. Впереди была дорога. Впереди была миссия. Впереди был принц, которого он, возможно, убьёт. И впереди была свобода — маленькая, почти невидимая точка на горизонте, за которой, может быть, ничего не было. Но это было лучше, чем быть здесь.

***

Велант, цитадель Крепость-на-Крови — поздний вечер того же дня Тэхен стоял у окна в своих покоях — маленькой комнате на верхнем этаже западной башни, которую ему выделили после возвращения, — и смотрел, как над городом сгущаются сумерки. Комната была спартанской — кровать, стол, стул, сундук для вещей, очаг, в котором потрескивали дрова, — и пахла плесенью и пылью, как будто здесь не жили годами. Возможно, так и было. Возможно, эти покои ждали именно его — четвертого сына, которого не ждали вообще. Он всё ещё чувствовал прикосновение отца на левой руке. Там, где король нажал на спираль, осталась маленькая красная точка — не рана, а ожог, который ныл и пульсировал в такт сердцебиению. Тэхен посмотрел на свою руку, на эту точку, и подумал о том, как легко отец может причинить ему боль. Как легко он может сделать его слепым. Или немым. Или безумным. «Ошейник, — подумал он. — Настоящий ошейник. Только не на шее, а под кожей». Он сжал кулак — так сильно, что ногти впились в ладонь, оставляя полумесяцы — и заставил себя отвлечься. Нельзя было думать об отце. Нельзя было думать о боли. Нужно было думать о миссии. О Хароне. О карте. О Псе. Он мало знал о Хароне — только то, что вычитал в книгах и услышал от сильтарийских шпионов. Королевство Цепей и Пепла было самым жестоким из шести — здесь не просто убивали врагов, здесь их продавали, пытали, заковывали в цепи и бросали в лавовые шахты добывать Кровавый кристалл. Здесь рабство было не просто разрешено — оно было основой экономики. И здесь, в глубине подземелий, где никто не отваживался ступать, хранилась карта Источника Пламени. Тэхен не верил в Источники. Вернее, он верил в их существование — слишком много было свидетельств, слишком много легенд, чтобы игнорировать, — но он не верил, что один из них может дать кому-то власть, способную изменить мир. Он видел, как магия разрушала людей — в Сильтарисе, где ограненных тайно обучали при дворе, он своими глазами наблюдал, как девочка четырнадцати лет, обладавшая даром Зеркала, забыла собственное имя, превратившись в отражение чужих желаний. Он видел, как взрослые мужчины, обученные, сильные, умные, теряли себя, становясь пустыми оболочками. Магия не давала силы — она отнимала её, высасывала, выжигала. Но отец верил. Отец был одержим Источниками, как наркоман одержим зельем. И Тэхен знал, что если он не привезёт карту, король убьёт его. Не сразу — сначала он будет мучить, понемногу, растягивая удовольствие на месяцы. А потом убьёт. «У меня нет выбора, — подумал он, проводя рукой по стеклу — холодному, покрытому инеем, хотя на дворе был только октябрь. — У меня никогда не было выбора». В дверь постучали. Три коротких удара. Тэхен повернулся и сказал: «Войдите». Дверь открылась, и на пороге появился слуга — мальчик лет пятнадцати, такой же безликий, как и все в этом замке, с опущенной головой и дрожащими руками. — Ваше высочество, — сказал он, не поднимая глаз. — Вас спрашивает господин Свен. Он говорит, что дело срочное. — Пусть войдёт, — ответил Тэхен. Слуга исчез, и через несколько секунд в комнату шагнул Свен — начальник стражи, тот самый, которого Тэхен видел днём в тронном зале. Он был без доспеха — только в чёрной тунике и кожаных штанах, заправленных в сапоги, — и в его руке была зажжённая свеча, которую он поставил на стол. — Ваше высочество, — сказал он, слегка склонив голову. — Я пришёл сообщить, что ваш… напарник прибыл. Он внизу, в караульне. Король приказал, чтобы вы встретились с ним сегодня, до утра. Тэхен поднял бровь. — Сейчас? Уже почти полночь. — Король сказал: «Сегодня», — повторил Свен, и его голос не терпел возражений. — Я могу проводить вас. Тэхен вздохнул — длинно, обречённо — и кивнул. — Хорошо. Веди. Он взял с кровати плащ — тёмно-синий, сильтарийский, слишком тонкий для велантских холодов, но другой одежды у него не было — и накинул на плечи. Свен ждал у двери, бесстрастный, как статуя. Когда Тэхен вышел, он двинулся вперёд, и они пошли по коридору — мимо факелов, мимо портретов мёртвых королей, мимо окон, за которыми чернело ночное небо. Караульня находилась в подвале — сыром, холодном, пахнущем плесенью и старой кровью. Тэхен никогда здесь не был, и когда они спустились по винтовой лестнице, он почувствовал, как по спине пробежал холодок — не от температуры, а от ощущения, что здесь, в этих стенах, происходили вещи, о которых не говорят вслух. Свен открыл тяжёлую дубовую дверь, и Тэхен вошёл внутрь. Караульня была большой комнатой с низким потолком, на котором висели масляные лампы, отбрасывающие жёлтый, мерцающий свет. Вдоль стен стояли деревянные скамьи, в углу — очаг, где догорали дрова. Посередине комнаты, на табурете, сидел человек. Тэхен остановился на пороге и посмотрел на него. Человек был молод — может быть, ровесник Тэхена, может быть, чуть младше, — но его лицо говорило о том, что он прожил несколько жизней. Чёрные волосы, густые и слегка вьющиеся на концах, были собраны в низкий хвост, но несколько прядей выбились и падали на лоб, закрывая глаза. Глаза были тёмно-карими, почти чёрными, с длинными ресницами — неожиданная деталь, которая делала его взгляд более мягким, чем сам он, вероятно, хотел. Но в этом взгляде не было мягкости — только настороженность, усталость и что-то ещё, что Тэхен не мог определить. Что-то дикое. Звериное. Телосложение у него было не как у велантских воинов — не массивное, не грузное, — а сухое, поджарое, с узкими бёдрами и широкой спиной, которую даже сквозь грязную рубаху можно было разглядеть. Длинные руки, заметные ключицы, рельефные мышцы — как у пловца или скалолаза. На левой брови, через всю, тянулся тонкий белый шрам, рассекающий бровь надвое, из-за чего левая бровь выглядела чуть приподнятой, придавая лицу вечно скептическое выражение. На правой скуле — маленький точечный шрам, почти незаметный. А на шее, справа, из-за воротника рубахи виднелся край ожога — рваная линия в три пальца шириной. Тэхен перевёл взгляд ниже и увидел цепи. Запястья человека были прикованы к табурету — массивными, тяжёлыми кандалами, на которых тускло светились руны. Блокираторы. Те же самые, что и на его собственной руке, только грубее, мощнее. — Это он? — спросил Тэхен, не оборачиваясь к Свену. — Он самый, — ответил Свен. — Чон Чонгук. Пёс с Острова. Человек поднял голову и посмотрел на Тэхена. И в этом взгляде не было ни страха, ни уважения, ни даже любопытства — только холодная, спокойная оценка, какую дают противнику перед боем. Он скользнул глазами по лицу Тэхена, по его плащу, по руке со спиралью, и на его губах появилась усмешка — кривая, почти незаметная, но Тэхен её увидел. — Принц? — спросил он, и голос его был хриплым, низким, но не грубым. — Я ожидал кого-то поблагороднее. Ты похож на торговца шёлком. Тэхен улыбнулся — улыбкой, которую оттачивал годами, лёгкой, чуть ленивой, с намёком на внутреннюю иронию. — А я ожидал пса, который умеет лаять, а не кусать. Но ты, кажется, умеешь и то, и другое? Чонгук медленно, очень медленно, поднялся с табурета, и цепи звякнули, натянувшись. Он был почти одного роста с Тэхеном — чуть ниже, на сантиметр, может быть, на два, — но из-за того, как он держался, ссутулив плечи и слегка наклонив голову, он казался меньше. И опаснее. — Ты много говоришь, — сказал он, не сводя с Тэхена глаз. — В ямах тех, кто много говорит, убивали первыми. Язык — это роскошь. А роскошь в Хароне не любят. — Хорошо, что мы не в Хароне, — ответил Тэхен, не переставая улыбаться. — Здесь, в Веланте, мы ценим умение вести беседу. Особенно перед тем, как убить. Чонгук хмыкнул — коротко, почти беззвучно — и опустился обратно на табурет. Цепи снова звякнули. — Слушай, принц, — сказал он, и в его голосе появилась нотка усталости. — Я не знаю, зачем я тебе нужен. Мне всё равно. Я делаю, что скажут, потому что мне за это платят. Не пытайся со мной дружить. Не пытайся меня понять. И не подходи близко — я не отвечаю за свою Грань. Тэхен шагнул вперёд — нарочно, чтобы проверить границы, — и остановился в метре от Чонгука. — О, я читал твоё досье, — сказал он, и его голос стал тише, почти интимным. — Пёс из Харона, сорок девять трупов. Ты мнёшься, когда врёшь. Сейчас ты соврал про свою Грань. На самом деле ты просто боишься, что я прочитаю твои мысли. Чонгук замер. Его глаза — тёмные, почти чёрные — расширились на долю секунды, а потом сузились, превратившись в щёлочки. — Что ты сказал? — Я сказал, что ты врёшь, — повторил Тэхен, не отступая. — Я чувствую это. У тебя внутри — страх. Не передо мной. Перед тем, что я могу увидеть. Перед тем, что ты прячешь. Он наклонился чуть ближе, и теперь они почти касались друг друга носами. Тэхен чувствовал запах Чонгука — не мытый, с примесью пота, крови и ещё чего-то, чего он не мог определить. Горького. Пряного. Как дым от сырых дров. — Ты прав, я читаю мысли, — прошептал Тэхен. — Но не твои. Блокиратор не даёт. Так что можешь расслабиться. Твои тайны в безопасности. Он отступил на шаг, и улыбка его стала шире — но не добрее. — По крайней мере, пока. Чонгук смотрел на него. Молча. Долго. Его пальцы, сжатые в кулаки на коленях, медленно разжались, и он выдохнул — долго, шумно, как будто выпускал из лёгких что-то тяжёлое. — Ты странный, — сказал он наконец. — Для принца. Слишком много улыбаешься. Слишком много говоришь. И смотришь так, будто знаешь что-то, чего не знаю я. — Может быть, и знаю, — ответил Тэхен. — А может быть, просто хорошо притворяюсь. Он повернулся к Свену, который всё это время стоял у двери, бесстрастный, как каменное изваяние. — Отопри его, — сказал Тэхен. — Завтра мы выступаем. Ему нужно отдохнуть. Свен кивнул и сделал знак охране. Охранники подошли к Чонгуку, отперли кандалы, и он, освобождённый, потёр запястья, на которых остались красные следы. Потом он поднял голову и снова посмотрел на Тэхена — тем же холодным, оценивающим взглядом. — Завтра, — сказал он. — Не опаздывай. Я не жду. И он встал и пошёл к выходу, даже не взглянув на Свена и не дожидаясь, пока его проводят. Шёл он странно — бесшумно, как кошка, и в его движениях была та же текучая, почти хищная грация, что и во взгляде. Тэхен смотрел ему вслед, пока дверь не закрылась, и только тогда позволил себе выдохнуть — медленно, осторожно, как будто воздух вокруг был полон битого стекла. «Чон Чонгук, — подумал он. — Пёс с Острова. Сорок девять трупов». Он посмотрел на свою левую руку, на спираль, которая снова зудела — неприятно, навязчиво, — и подумал о том, что сказал Чонгук. «Не подходи близко. Я не отвечаю за свою Грань». «Забавно, — подумал Тэхен. — Я тоже не отвечаю за свою». В очаге догорел последний уголёк, и комната погрузилась во тьму. Только масляные лампы на потолке продолжали гореть, отбрасывая жёлтые круги света на каменный пол. Тэхен стоял в этом свете, один, и думал о том, что завтра начнётся дорога. В Харон. К карте. К Источнику. К смерти, которая ждала за каждым поворотом. И рядом с ним будет человек, который выиграл сорок девять боёв насмерть. «Интересно, — подумал Тэхен, выходя из караульни и поднимаясь по винтовой лестнице, — интересно, кто из нас убьёт первым?»