Арканум

Велант, восточные ворота Крепости-на-Крови — утро следующего дня Рассвет над Крепостью-на-Крови был таким же, как и всё в этом королевстве — серым, тяжёлым, пропитанным запахом металла и угля. Небо над скалой наливалось свинцом, обещая дождь к полудню, и редкие лучи солнца, прорывавшиеся сквозь тучи, падали на чёрные башни замка как тусклые золотые нити, которые ткач бросил на траурное полотно. Тэхен стоял у восточных ворот, привалившись плечом к холодному камню, и наблюдал, как слуги грузят припасы в две небольшие повозки — одну для провизии и снаряжения, другую, поменьше, для того, что отец назвал «специальным оборудованием», но отказывался объяснять подробнее. Пальцы его левой руки, спрятанной в складках синего плаща, нащупывали спираль блокиратора — привычка, которая выработалась за шесть лет и теперь была такой же естественной, как моргать или дышать. Сегодня татуировка зудела особенно сильно, и Тэхен знал почему: отец перед их отъездом решил лично «проверить» блокиратор, нажав на центр спирали с такой силой, что Тэхен упал на колени, оглушённый болью. Король стоял над ним, улыбаясь той своей улыбкой, от которой хотелось вырвать себе глаза, и говорил: «Помни, сын. Ты всегда под моим контролем. Даже когда тебя не видно». Он помнил. Он не мог забыть. — Ваше высочество. — Голос Свена раздался за спиной, и Тэхен, не оборачиваясь, почувствовал, как от начальника стражи исходит холод — не физический, а тот особый ментальный холод, который блокиратор всё же позволял ему улавливать. Свен был из тех людей, кто не испытывал ни страха, ни сомнений, ни радости — только долг, выкованный из железа так же прочно, как доспехи его короля. — Ваш напарник прибыл. Мы готовы выступать. Тэхен медленно повернул голову и посмотрел туда, куда указывал Свен. У второй повозки, закинув одну ногу на колесо и прислонившись спиной к борту, стоял Чон Чонгук. Он был одет в чёрное — грубая кожаная куртка, плотные штаны, заправленные в высокие сапоги с металлическими вставками, — и его фигура на фоне серого утра казалась куском вырванной из ночи тьмы, случайно застывшей среди холодного света. Волосы, сегодня не собранные в хвост, падали на лицо неровными прядями, и Тэхен заметил, что кончики их были не чёрными, а пепельно-серыми — выжженными, вероятно, его собственной Гранью. Чонгук смотрел прямо на него. Не отводил взгляда. И в этом взгляде не было ни враждебности, ни вызова — только пустота, такая глубокая и бездонная, что Тэхену на миг показалось, будто он смотрит в колодец, на дне которого не видно ничего, кроме отражения собственного лица. — Он всегда так смотрит? — спросил Тэхен у Свена, не отводя глаз от Чонгука. — Не знаю, — ответил Свен. — Я его не изучал. Он — оружие. Оружие не смотрит. Оружие ждёт приказа. — Интересная философия, — пробормотал Тэхен и отлепился от стены, делая шаг в сторону повозок. Подошвы его сапог скользили по мокрому камню — ночью был дождь, и брусчатка блестела, как полированная сталь, — и он шёл медленно, позволяя себе рассматривать Чонгука с каждым шагом всё пристальнее. Тот не двигался. Только голову чуть склонил набок, как собака, прислушивающаяся к незнакомому звуку, и это сходство — с псом, с диким зверем, с чем-то, что никогда не было приручено и не будет — вдруг ударило Тэхена с такой силой, что он едва не споткнулся. — Доброе утро, — сказал Тэхен, остановившись в трёх шагах от Чонгука. — Хорошо спал? Надеюсь, кандалы не слишком натирали запястья. Чонгук не ответил. Только повёл плечами — плавное, текучее движение, от которого куртка натянулась на лопатках, обрисовывая мышцы, — и отвернулся, уставившись в сторону ворот. Игнорирование было таким же красноречивым, как любой ответ. Тэхен не настаивал. Он обошёл повозку, проверяя, как закреплены тюки с припасами — сухари, вяленое мясо, несколько бурдюков с водой и запечатанные воском глиняные горшки, содержимое которых он не стал проверять, потому что Свен сказал «лекарства», а спорить со Свеном было бесполезно. Всё было упаковано аккуратно, с велантской скрупулёзностью: каждый узел затянут, каждый мешок подписан рунами, обозначающими содержимое. — Мы поедем через Гнилой Топь? — спросил Тэхен у Свена, когда тот подошёл ближе. — Король приказал кратчайшим путём, — ответил Свен, разворачивая карту на борту повозки. — Через Гнилой Топь, затем Золотой Гривой до южных границ Харона. Восемь дней, если повезёт. Десять — если нет. — Гнилой Топь — нейтральная территория, — заметил Тэхен, вглядываясь в карту. — Там полно разбойников. И хуже. — Поэтому с вами едет охрана, — Свен кивнул в сторону отряда всадников, выстроившихся у ворот. Десять человек в чёрных доспехах, с мечами на поясах и арбалетами за спинами. Ни одного лица — все в шлемах с забралами, и только глаза видны — серые, как у всех велантцев, холодные и немигающие. — И Пёс, — добавил Свен, бросив короткий взгляд на Чонгука. Чонгук, услышав своё прозвище, чуть повернул голову — не к Свену, а к Тэхену, и в его тёмных глазах мелькнуло что-то, похожее на насмешку. Или на предупреждение. — Я поеду на той повозке, — сказал Чонгук, и его голос, хриплый со сна, прозвучал глухо, как удар по сырой земле. — Один. — Вас двое, — возразил Свен. — Повозка рассчитана на четверых. Вы будете ехать вместе. — Я сказал — один. Тэхен почувствовал, как воздух между ними стал плотнее — не физически, а на уровне ощущений, на грани того, что блокиратор позволял ему улавливать. От Чонгука исходила волна глухого, почти животного раздражения, смешанного со страхом — не перед Тэхеном, не перед Свеном, а перед чем-то другим, что пряталось внутри него самого и требовало пространства, воздуха, одиночества. — Мы будем ехать двенадцать часов, — сказал Тэхен, стараясь, чтобы его голос звучал ровно, без издёвки. — Если ты не выдержишь моего общества, можешь выпрыгнуть на ходу. Я не буду тебя удерживать. Чонгук посмотрел на него. Долго. Так долго, что Свен начал переминаться с ноги на ногу, а один из стражников кашлянул в кулак. Потом Чонгук отвернулся, подошёл к повозке и, опершись рукой о борт, легко, почти невесомо, перемахнул через него внутрь. Он сел в дальний угол, спиной к борту, лицом к выходу, и сложил руки на груди — поза, которая говорила: «Не подходи. Не трогай. Я здесь не по своей воле». Тэхен вздохнул — длинно, обречённо — и полез в повозку следом. Сев напротив, на расстоянии вытянутой руки, он положил на колени свернутый плащ и уставился в стенку, чувствуя на себе взгляд Чонгука — тяжёлый, неотступный, как солнечный загар, который не смывается даже ледяной водой. — Трогаем, — скомандовал Свен, и повозка дёрнулась, заскрипела колёсами по камням, и стук копыт десяти всадников смешался с шумом ветра, который поднимался над скалой, разнося запах железа и надежды, которой ни у кого из них не было.

***

Дорога на юг — четыре часа спустя Гнилой Топь начинался не сразу — сначала были просто поля, поросшие жёсткой, колючей травой, которую даже козы не ели, и редкие деревца с искривлёнными стволами, похожими на пальцы старух, хватающиеся за небо. Но где-то на границе между Велантом и нейтральными землями воздух изменился — стал влажнее, тяжелее, пропитался запахом гниющей листвы и стоячей воды, и Тэхен, который не чувствовал запахов острее других, всё же заметил это сразу. Он смотрел на проплывающий мимо пейзаж через щель в пологе повозки — маленькое окошко, забранное плотной тканью, которую он отодвинул, — и думал о том, что никогда не был так далеко от дома, если не считать Сильтарис. Но Сильтарис был другим — там был шёлк, жемчуг, музыка и запах солёной воды. Здесь была только грязь, смерть и тишина, нарушаемая карканьем ворон, которые кружили над дорогой, как чёрные листья, оторванные от веток. Чонгук не спал — Тэхен это знал, потому что слышал его дыхание: ровное, контролируемое, слишком правильное для спящего человека. Он сидел в своём углу, не двигаясь, и, казалось, вообще не дышал, сливаясь с тенями, которые плясали на стенах повозки при каждом толчке колёс. Иногда — раз в полчаса, может быть, реже — Тэхен ловил на себе его взгляд: чёрные глаза в полумраке казались двумя угольками, горящими где-то в глубине пещеры, и каждый раз, встречаясь с ними, он чувствовал, как по позвоночнику пробегает холодная дрожь. — Ты всегда так смотришь? — спросил Тэхен наконец, нарушая тишину, которая висела между ними как занавес из паутины — тонкий, но прочный. Чонгук не ответил. — Я серьёзно, — Тэхен повернул голову и посмотрел на него прямо, без игры, без улыбки, той самой улыбки, которую он надевал как маску. — Если ты будешь сверлить меня взглядом всю дорогу, у меня начнутся галлюцинации. А галлюцинирующий чтец мыслей — это опасно. Я могу начать говорить вслух то, что ты думаешь. А ты, я подозреваю, думаешь о том, как бы меня убить. Чонгук моргнул — медленно, как кошка, которая только что проснулась и ещё не решила, стоит ли вставать. — Я не думаю о том, как тебя убить, — сказал он, и его голос был таким же ровным, как и дыхание. — Правда? — Правда. — Чонгук чуть склонил голову, и прядь пепельных волос упала на лоб, почти касаясь ресниц. — Я думаю о том, как бы убить тебя так, чтобы это не навредило мне. Это разные вещи. Тэхен рассмеялся — негромко, почти беззвучно, но искренне, и этот смех вырвался откуда-то из глубины, из того места, где он прятал все свои настоящие реакции. Чонгук, казалось, удивился — его бровь, та, что со шрамом, чуть приподнялась, и на мгновение его лицо потеряло свою маску безразличия, обнажив что-то молодое, почти детское. — Ты забавный, — сказал Тэхен, вытирая выступившую слезу. — Серьёзно. Я ожидал молчаливого убийцу, который будет смотреть на меня волком и скалиться при каждом удобном случае. А ты... ты просто честный. Это подкупает. — Не подкупайся, — ответил Чонгук, и его лицо снова стало каменным. — Я не твой друг. Я не чей-либо друг. Друзья умирают. Я предпочитаю, чтобы умирали другие. — Цинично. — Реалистично. Повозка наехала на кочку — грязь хлюпнула под колёсами, и их обоих качнуло вперёд. Тэхен удержался, уперевшись рукой в стену, но Чонгук даже не шелохнулся — его тело, казалось, знало, как распределять вес, чтобы оставаться неподвижным при любых обстоятельствах. — Можно вопрос? — спросил Тэхен, когда повозка выровнялась. — Ты всё равно спросишь. — Почему ты убил первого человека? Тишина. Такая глубокая, что Тэхен услышал, как где-то под полом скребётся мышь — или крыса, неважно. Чонгук смотрел на него, и его глаза — эти чёрные, почти бездонные глаза — медленно сузились, превратившись в узкие щёлочки. — Зачем тебе? — спросил он. — Хочу понять, с кем еду. — Ты едешь с убийцей. Этого недостаточно? — Убийцы бывают разные. — Тэхен откинулся на спинку сиденья, стараясь принять позу расслабленного безразличия, хотя внутри всё сжалось в комок. — Одни убивают за деньги. Другие — за власть. Третьи — потому что им нравится. Четвёртые — потому что у них нет выбора. Я хочу знать, какой ты. Чонгук отвернулся — резко, почти грубо, и уставился в щель между пологом и стенкой, где виднелась полоска серого неба и чёрные силуэты ворон. — Мне было двенадцать, — сказал он, и его голос потерял свою хриплоту, став тихим, почти беззвучным. — На Острове. Я уже был в лагере, но ещё не знал, что такое Грань. Один из надзирателей — здоровый мужик с татуировкой на лице — застукал меня в бараке, когда я пытался украсть хлеб для... для одного мальчика. Тот был младше меня. Совсем ребёнок. Голодал. Он замолчал. Пальцы его правой руки, лежавшей на колене, начали постукивать по штанине — тик-так, тик-так, тик-так. — Надзиратель избил меня, — продолжил Чонгук. — Сломал два ребра. Потом пошёл к тому мальчику. Я не знал, зачем. Думал, тоже избить. А он... он начал его... раздевать. Повозка качнулась снова, и Тэхен почувствовал, как у него пересохло в горле. Он хотел сказать что-то — "тебе не нужно продолжать" или "я понял", — но слова застряли где-то между горлом и языком, не в силах пробиться наружу. — Я не помню, как встал, — сказал Чонгук. — Не помню, как подбежал. Помню только, что схватил его за горло. И что-то внутри меня — что-то горячее, что-то живое — вырвалось наружу. Он загорелся. Весь. Как факел. И кричал так, что у меня лопнули барабанные перепонки. Он повернул голову и посмотрел на Тэхена. И в его взгляде не было ни боли, ни ужаса — только ровная, холодная пустота, как у человека, который рассказывал эту историю так много раз, что она перестала быть историей, превратившись просто в набор слов. — Его убили не за то, что он хотел сделать с мальчиком, — сказал Чонгук. — Его убили за то, что он сломал мне рёбра. Так решили другие надзиратели. Они сказали, что я ценное имущество, а он — нет. И повесили его. А мальчик... мальчик умер через месяц. От голода. Потому что я не смог украсть для него хлеб. Он отвернулся. И больше не произнёс ни слова. Тэхен сидел, не двигаясь, и смотрел на его профиль — крупноватый нос, чёткая линия подбородка, шрам на шее, который сейчас, при свете, пробивающемся сквозь щели, был виден яснее, чем вчера. Ожог в три пальца. Рваный, неровный, похожий на карту неизвестной страны. «Почему он рассказал мне это?» — подумал Тэхен. — «Почему сейчас? Почему не промолчал?» Ответ пришёл сам собой, без помощи дара, который был заперт блокиратором: потому что Чонгук устал. Не от дороги — от молчания. От того, что носил эту историю в себе, как носят камень в ботинке, — каждый шаг напоминает, но выбросить нельзя. И он выбросил её сейчас, первому встречному, потому что знал: этот первый встречный всё равно не станет его другом. Не сможет использовать эту историю против него. Потому что ему всё равно. Он открыл рот, чтобы сказать что-то — не знал что, может быть, «прости», может быть, «это не твоя вина», — но в этот момент повозка резко остановилась, и их обоих бросило вперёд. Снаружи послышались крики — резкие, тревожные, — и лязг металла. — Нападение! — крикнул кто-то — кажется, Свен. — Всем приготовиться! Чонгук двинулся мгновенно. Одно плавное, текучее движение — и он уже стоял на ногах, пригнувшись, сжимая в руке кинжал, которого Тэхен даже не заметил у него на поясе. Глаза его — чёрные, горящие — метнулись к пологу, оценивая расстояние, и он, не оборачиваясь, бросил: — Сиди здесь. Не высовывайся. — Я умею сражаться, — возразил Тэхен, тоже вставая и вытаскивая из-за голенища тонкий клинок — подарок наставника из Сильтариса, который он носил всегда, даже во сне. — Я сказал — сиди. И Чонгук, не дожидаясь ответа, выпрыгнул из повозки, разорвав полог своим весом, и Тэхен остался один в полумраке, сжимая клинок и слушая, как снаружи звенит сталь, кричат люди и хрипят лошади.

***

Гнилая Топь, нейтральная территория — полдень Нападавших было около двадцати — не разбойники, как сначала подумал Свен, а наёмники, судя по выправке и слаженности движений. Они выскочили из придорожных кустов, когда отряд въехал в узкий проход между двумя холмами, поросшими чахлыми деревьями, и сразу взяли в клещи — половина с одной стороны, половина с другой, перекрыв дорогу и впереди, и сзади. Их лица были скрыты масками из грубой кожи, но глаза — жадные, злые — горели из прорезей, как угли. Чонгук не думал. Он никогда не думал в бою — размышления были роскошью, которую он не мог себе позволить. Вместо этого он действовал: оценил расстояние до ближайшего врага, просчитал траекторию его меча, шагнул влево, уходя от удара, и вонзил кинжал в шею — туда, где под кожей пульсирует сонная артерия. Кровь брызнула тёплой, липкой струёй, и Чонгук, не глядя на падающее тело, уже разворачивался к следующему. Бой был грязным, быстрым и жестоким. Велантские стражники сражались хорошо — дисциплинированно, без паники, прикрывая друг друга, — но наёмников было больше, и они дрались как волки: без правил, без жалости, используя любую слабость. Чонгук видел, как один из стражников упал, сражённый стрелой в глаз, как другой получил удар копьём в живот и осел на землю, обхватив рану руками, из которых текла кровь. Он слышал крики, хрипы, звон мечей — и всё это сливалось в один сплошной шум, который давил на уши, заставляя вибрировать барабанные перепонки. Он убил ещё двоих — одного ударом в грудь, другого — перерезав горло, — и почувствовал, как его Грань внутри начинает пульсировать, требуя выхода. Пламя — его родная сила — билось под рёбрами, как птица в клетке, и Чонгук сдерживал её с трудом, потому что знал: если выпустит, может сжечь не только врагов, но и своих. Такое уже случалось. В ямах. Он не хотел повторения. — Пёс! — крикнул Свен, отбиваясь от двоих наёмников сразу. — Прикрой повозку! Там принц! Чонгук обернулся. Вторая повозка — та, в которой остался Тэхен, — была окружена тремя наёмниками. Один уже забрался на борт и рвал полог, пытаясь добраться до того, кто прятался внутри. И в этот момент Чонгук понял, что не успевает. Расстояние слишком большое. Он не добежит. Эти трое успеют убить принца раньше, чем он сделает хотя бы шаг. И тогда он выпустил Пламя. Оно вырвалось из его груди как живое — горячая, ослепительная волна, которая прокатилась по земле, выжигая траву и плавя камни. Чонгук направил её в сторону повозки, но не на наёмников — вокруг них, создавая кольцо огня, которое отсекало пути к отступлению. Двое из нападавших отпрянули, закричав от страха и боли — волосы на их головах задымились, кожа покрылась волдырями. Третий, тот, что уже забрался в повозку, не успел выпрыгнуть — огонь лизнул его спину, и он упал на землю, катаясь и пытаясь сбить пламя. Чонгук рванул вперёд, перепрыгивая через тела, и влетел в повозку через разорванный полог. Внутри было темно, пахло гарью и кровью. Тэхен стоял, прижавшись спиной к стенке, с клинком в руке, и его лицо — бледное, с капельками пота на лбу — выражало не страх, а сосредоточенность, почти спокойствие. — Цел? — спросил Чонгук, не глядя на него — высматривая новых врагов через разрывы в ткани. — Цел, — ответил Тэхен, и его голос был ровным, хотя Чонгук видел, как дрожат его пальцы, сжимающие рукоять клинка. — А ты? — Я в порядке. Он выпрыгнул обратно, и бой продолжился. Но теперь наёмники, увидев огонь, дрогнули. Они не знали, что Чонгук не мог использовать Пламя долго — после такого выброса он чувствовал слабость, головокружение, тошноту. Они видели только стену огня и человека, который её создал, стоящего посреди пепелища с кинжалом в руке, и решили, что это не та добыча, ради которой стоит умирать. Они отступили так же быстро, как и напали, — растворились в кустах, оставив на дороге восемь трупов (пять наёмников, трое стражников) и запах крови, смешанный с гарью. Чонгук опустил кинжал. Руки его дрожали — не от страха, от усталости. Пламя, которое он выпустил, выжгло часть его изнутри, и он чувствовал, как пульсирует Грань, требуя покоя. Он отошёл к повозке, прислонился спиной к колесу и медленно сполз на землю, закрывая глаза. — Ты ранен? — Голос Свена прозвучал где-то рядом, но Чонгук не открыл глаз. — Нет, — соврал он. Потому что не мог объяснить, что его рана — внутри, и что она болит больше, чем любая внешняя. — Принц жив? — Жив. — Это был не его голос — Тэхена. Чонгук почувствовал, как кто-то опустился рядом на корточки, и открыл глаза. Тэхен сидел в грязи, в своём синем плаще, который теперь был испачкан кровью и землёй, и смотрел на него странным взглядом — не благодарным, не испуганным, а каким-то... изучающим. Как будто видел его впервые. — Ты сжёг их, — сказал Тэхен тихо. — Не целиком, но... ты мог. — Мог, — согласился Чонгук. — Не стал. — Почему? Чонгук посмотрел на небо — серое, низкое, готовое разразиться дождём. Капли уже начали падать — холодные, редкие, ударяющие по лицу как иглы. — Потому что ты сказал, что умеешь сражаться, — ответил он. — А врать, как я понял, ты не умеешь вообще. Значит, ты бы справился с одним. А трое — это уже перебор. Тэхен моргнул. И тогда — впервые за всё время их знакомства — Чонгук увидел на его лице не улыбку, не маску, не иронию, а что-то другое. Что-то, похожее на удивление, смешанное с теплом. — Ты защитил меня, — сказал Тэхен. — Признай. — Я защитил миссию, — поправил Чонгук. — Ты — её часть. Не льсти себе. Он закрыл глаза, чтобы не видеть этого взгляда — слишком пронзительного, слишком внимательного. Но даже сквозь веки он чувствовал, как Тэхен продолжает смотреть. И это было странно — не страшно, не раздражающе, а... тепло. Как будто кто-то накрыл его одеялом, когда он замёрз. «Глупости, — подумал Чонгук, прогоняя это чувство. — Просто усталость. Просто последствия Пламени. Завтра я снова буду ненавидеть его так же сильно, как и вчера».

***

Лагерь у развилки — вечер того же дня Они разбили лагерь в низине, где росли кривые берёзы, защищавшие от ветра, и развели три костра — один для стражников, один для Свена и его помощников, один для Чонгука и Тэхена. Повозки поставили по краям, образовав импровизированное укрытие, и лошадей расседлали и пустили пастись на длинных верёвках. Небо к вечеру очистилось, и звёзды — редкие, бледные — зажглись над головой, как маленькие дыры в чёрной ткани, сквозь которые пробивался свет из другого мира. Тэхен сидел у костра, поджав ноги по-турецки, и перевязывал рану на руке — не свою, а Чонгука, которую тот получил, когда прыгал в повозку и задел ножом осколок дерева. Чонгук не хотел, чтобы его перевязывали, но Тэхен настоял — с той тихой, упрямой настойчивостью, которая, казалось, была у него в крови. — Не так туго, — сказал Чонгук, когда Тэхен затянул бинт. — Если не затянуть туго, будет кровить, — ответил Тэхен, не поднимая головы. — Или ты хочешь, чтобы твоя рана загноилась? — Я хочу, чтобы ты отстал. — Поздно. Он закончил перевязку и откинулся назад, рассматривая свою работу. Бинт лежал ровно, белая ткань выделялась на смуглой коже Чонгука, и Тэхен поймал себя на мысли, что разглядывает его запястье — тонкое, с выступающими косточками, с едва заметными синими венами под кожей. И с татуировкой. Пепельной розой, обвитой колючей проволокой. — Что это значит? — спросил он, кивнув на татуировку. Чонгук отдёрнул руку, натягивая рукав куртки, чтобы скрыть изображение. — Ничего, — сказал он. — Просто рисунок. — Ты врёшь. — А ты читаешь мысли? — Мне не нужно читать мысли, чтобы видеть, как ты напрягаешься, когда кто-то смотрит на твоё запястье. Чонгук замолчал. Костер трещал, бросая на его лицо оранжевые блики, которые танцевали на скулах, на шраме через бровь, на тени под глазами — тени человека, который не спал много ночей подряд. — Мою мать звали Роза, — сказал он наконец. — Она умерла, когда я родился. Я сделал эту татуировку, чтобы помнить. — Иглой и углём, — добавил Тэхен. — В шестнадцать лет. Чонгук поднял голову, и его глаза — чёрные, блестящие в свете костра — встретились с глазами Тэхена. — Откуда ты... — Я не читал твои мысли, — перебил Тэхен. — Я прочитал досье. В нём было всё. Твоя мать — Роза, ссыльная из Дракониса. Твой отец — неизвестен. Ты родился на Острове Пепел. В двенадцать лет у тебя проснулась Грань. В пятнадцать тебя продали в Харон. Я знаю о тебе почти всё. — Почти, — повторил Чонгук. — Но не всё. — Что я не знаю? Чонгук отвернулся к огню. Взмахнул рукой — и пламя в костре взметнулось выше, послушное его воле, потом опустилось, успокаиваясь. — Ты не знаешь, каково это — убивать, когда у тебя нет выбора. Ты не знаешь, каково это — просыпаться ночью от собственного крика, потому что тебе снятся лица тех, кого ты убил. Ты не знаешь, каково это — быть проданным, как скотина, и знать, что ты никогда не будешь свободен. Потому что свобода... — он помолчал, подбирая слова, — свобода — это роскошь только для тех, у кого есть имя. А у меня есть только клеймо. Он поднял левую руку и показал на внутреннюю сторону предплечья — там, под грязной кожей, виднелась выжженная цифра: «49». Номер боя. Количество убитых. Тэхен смотрел на эту цифру, и в горле у него пересохло. Он хотел сказать что-то — "мне жаль", "ты не виноват", "ты больше, чем это число", — но все слова казались фальшивыми, пустыми, недостойными того, чтобы их произносить. — Я не знаю, — сказал он наконец. — Ты прав. Я не знаю. Но я хочу... я хочу понять. Чонгук усмехнулся — криво, одними уголками губ. — Не пытайся, принц. Это выше твоих сил. И выше моих. Он встал, отряхнул штаны от налипшей земли и пошёл в сторону повозки, не оборачиваясь. Тэхен остался сидеть у костра, глядя ему вслед, пока тень Чонгука не слилась с темнотой ночи. Потом он опустил голову, уставился на огонь, и долго сидел так, не двигаясь, слушая, как потрескивают дрова, как где-то вдалеке кричит ночная птица, как стражники переговариваются тихими голосами, обсуждая сегодняшнее нападение. «Чон Чонгук, — подумал он. — Пёс с Острова. Сорок девять убитых. И татуировка в память о матери, которую он никогда не видел». Он провёл пальцами по своей левой руке, по спирали блокиратора, которая зудела и ныла, напоминая о том, что он тоже не свободен. Что у него тоже есть клеймо — только спрятанное под кожей. «Мы оба узники, — подумал он. — Просто у него цепи видны, а у меня — нет». Где-то в повозке скрипнуло дерево — Чонгук лёг. Тэхен представил, как он сидит в своём углу, прижавшись спиной к холодному борту, и смотрит в темноту открытыми глазами, не в силах уснуть. Таким же, как он сам. «Может быть, — подумал Тэхен, засыпая у костра, подложив под голову свёрнутый плащ, — может быть, мы не такие уж и разные». Это была опасная мысль. Он знал это. Но прогнать её не смог.