Арканум

Границу между Гнилой Топью и Хароном невозможно было заметить сразу — здесь не стояло сторожевых башен, не тянулись пограничные столбы с гербами королевств, не вышагивали патрули с мечами наперевес. Только земля медленно меняла цвет: болотная чернота уступала место рыжеватому суглинку, в котором там и тут виднелись прожилки серого пепла, а воздух, ещё вчера сырой и тяжёлый, становился суше, горячее, пропитываясь тонким, едва уловимым запахом серы. Тэхен почувствовал этот запах первым — за два часа до того, как вдалеке показались первые дымки вулканических труб. Он сидел у переднего края повозки, свесив ноги наружу, и смотрел на дорогу, которая петляла между невысокими холмами, поросшими жёсткой, колючей травой. Чонгук спал — или делал вид, что спит, — свернувшись в углу, подложив под голову свёрнутую куртку, и его дыхание было таким ровным, что Тэхен почти поверил в этот сон. Почти. — Ваше высочество, — Свен подъехал сбоку, придержал коня, чтобы сравняться с повозкой. — Дальше я поеду один. Вам лучше быть внутри. — Почему? — Тэхен не обернулся. — Потому что мы въезжаем на земли дома Вулкан. Здесь не любят чужаков. А чужаков, которые разъезжают открыто, в шелках и с улыбками на лице, — особенно. Тэхен чуть усмехнулся, но спорить не стал. Он подтянул ноги, забрался обратно в повозку и опустил полог, оставив лишь узкую щель для наблюдения. Чонгук, услышав движение, приоткрыл один глаз — тёмный, блестящий, как мокрая галька, — и снова закрыл его, не сказав ни слова. Королевство Харон встречало их не воротами и не приветственными речами. Оно встречало их тишиной — той особенной, давящей тишиной, которая предшествует извержению. Земля здесь гудела, если прижать ухо к камню, — низкий, непрерывный гул, похожий на дыхание спящего великана. Вулканы, которых на юге было больше дюжины, дымились на горизонте, и их дым смешивался с облаками, окрашивая небо в грязно-оранжевый цвет даже в полдень. Тэхен вдруг вспомнил уроки географии, которые ему давали в Сильтарисе. Старый наставник Микаэль, с его картами, пожелтевшими от времени, и длинной указкой из слоновой кости, любил говорить: «Харон — это королевство, которое построено на огне. Там люди живут в кратерах, работают в лавовых шахтах и молятся богу, который обещает им сожрать весь мир. Если вы когда-нибудь туда попадёте — не смотрите в глаза местным. Они сочтут это вызовом». Тэхен тогда смеялся. Сейчас ему не смеялось. Они проехали мимо первой деревни — если можно было назвать деревней десяток каменных хижин, вросших в склон холма, с плоскими крышами, на которых сушились куски кожи. Жители — невысокие, коренастые, с обожжённой солнцем кожей и красноватыми глазами — провожали повозку взглядами, в которых не было ни любопытства, ни враждебности. Только усталость. Такая глубокая, что она казалась частью их лиц, как морщины или шрамы. — Они рабы? — тихо спросил Тэхен у Чонгука. — Свободные, — так же тихо ответил тот, не открывая глаз. — Рабы не живут на поверхности. Рабы в шахтах. — А что они здесь делают? — Ждут. Пока умрут. Тэхен замолчал. Ему вдруг захотелось выйти из повозки, подойти к одному из этих людей, спросить их имена, узнать, как они оказались здесь, в этом сером, выжженном мире, где даже воздух казался пеплом. Но он не сделал этого. Потому что знал: они не ответят. Или ответят, но слова их будут на языке, который он не поймёт.

***

К вечеру они добрались до небольшого поселения, которое на карте значилось как «Пепельная Гавань» — перевалочный пункт для торговцев, направляющихся в столицу. Здесь были постоялый двор, кузница и даже что-то вроде рынка — несколько столов под навесами, на которых лежали куски необработанного Кровавого кристалла, светящиеся тусклым красным светом даже в сумерках. Свен договорился о ночлеге, пока стражники разгружали повозки. Тэхен, оставив плащ в комнате (маленькой, с низким потолком и очагом, который дымил так, что слезились глаза), вышел во двор и сел на скамью у стены, наблюдая за жизнью, которая кипела вокруг. Люди здесь были другими — не такими, как в Веланте или Сильтарисе. Они говорили громко, резко, жестикулировали, смеялись грубыми, отрывистыми смехами, и в каждом их движении чувствовалась та же усталость, что и у жителей деревни, но приправленная чем-то ещё. Озлобленностью. Или отчаянием. Чонгук появился через полчаса, когда солнце уже село, и двор осветили факелы, воткнутые в железные кольца на стенах. Он был без куртки — только в чёрной рубахе с закатанными рукавами, — и Тэхен впервые увидел его руки целиком. Не только запястья с татуировкой и цифрой, но и предплечья, покрытые сеткой тонких белых шрамов — некоторые старые, почти незаметные, другие свежие, розовые, ещё не успевшие побелеть. — Сколько их? — спросил Тэхен, когда Чонгук сел рядом на скамью. — Не считал, — ответил тот, вытягивая ноги и скрещивая руки на груди. — Каждый бой оставлял след. Некоторые — от цепей. Некоторые — от осколков. — Тот, на шее, — от чего? Чонгук машинально коснулся правой стороны шеи, где из-за ворота рубахи виднелся край ожога. Три пальца. Рваная линия. — Палач, — сказал он. — В ямах был обычай: если проигрываешь три боя подряд, тебя клеймят. Но я никогда не проигрывал трижды подряд. Это... это потом. После того как меня купили. — Что сделали? — Не важно. — Чонгук убрал руку. — Важно то, что я жив. А палач — нет. Тэхен не стал спрашивать дальше. Он смотрел на руки Чонгука — эти шрамы, эти мышцы, которые перекатывались под кожей при каждом движении, — и думал о том, сколько боли может выдержать человеческое тело. И душа. — Ты знаешь Харон? — спросил он, переводя тему. — Я имею в виду, не только ямы. А вообще. — Знаю, — Чонгук кивнул. — Я здесь два года. Успел изучить. — Расскажи. Чонгук повернул голову — медленно, как всегда, — и посмотрел на Тэхена. В его глазах, в свете факелов, плясали оранжевые блики, и от этого взгляд казался почти живым. — Харон — это не королевство, — сказал он. — Это тюрьма, в которой охранники тоже заключённые. Здесь все кому-то принадлежат: рабы — хозяевам, хозяева — дому Вулкан, дом Вулкан — своему богу. Тому самому, которого зовут Пустошитель. Они не молятся ему открыто — это запрещено даже здесь, — но в подвалах храмов жгут свечи и шепчут его имя. — Что они просят? — Уничтожения. Всех Источников. Всех королевств. Чтобы мир сгорел и из пепла родился новый, чистый. Без магии. Без Грани. Без ограненных. — Но они сами используют ограненных в своих ямах, — заметил Тэхен. — И добывают Кровавые кристаллы, которые работают только на магии. — Поэтому они и ждут Пустошителя, — Чонгук усмехнулся — криво, одними уголками губ. — Потому что сами не могут отказаться от власти. Им нужен кто-то, кто придёт и отнимет её силой. Они замолчали. Где-то во дворе заржала лошадь, кто-то выругался — густым, низким голосом, — и хлопнула дверь постоялого двора. — А что насчёт Источников? — спросил Тэхен, помолчав. — Ты знаешь, зачем мы здесь на самом деле? — Карта к Источнику Пламени, — ответил Чонгук без колебаний. — Твой отец хочет его найти. Вероятно, чтобы использовать против других королевств. — Или чтобы стать богом. — Богов не существует, — отрезал Чонгук. — Есть только сила и цена, которую ты за неё платишь. Я плачу своим телом. Ты — своей свободой. Твой отец, когда найдёт Источник, заплатит чем-то другим. Может быть, рассудком. Может быть, душой. Источники не дают ничего просто так. Тэхен посмотрел на свою левую руку, на спираль, которая сегодня зудела меньше обычного — привыкла, наверное, или устала. — Говорят, что Источник Пламени — единственный, кто может уничтожить Пустошителя, — сказал он. — Говорят много чего, — Чонгук встал со скамьи, потянулся — так, что хрустнули позвонки. — Но я видел Пустошника сегодня. Он не выглядел существом, которого можно уничтожить огнём. Он выглядел... вечным. Как сама Скверна. — И всё же мы идём. — И всё же мы идём, — согласился Чонгук. — Потому что у нас нет выбора. Он направился к дверям постоялого двора, но на пороге остановился и, не оборачиваясь, добавил: — Завтра мы въедем в Чёрную Мать. Город-вулкан. Там не улыбаются чужакам. И не задают вопросов. Держись рядом. И не смотри в глаза местным. Особенно жрецам. — Почему жрецам? — Потому что они видят то, чего не видят другие. И если один из них посмотрит на тебя и поймёт, кто ты — шпион с блокиратором на руке, — мы не успеем даже добежать до карты. Чонгук исчез в темноте коридора, и Тэхен остался один во дворе, под факелами, которые трещали и коптили, роняя капли горячего воска на землю. Он думал о словах Чонгука — о Пустошителе, об Источниках, о цене, которую каждый из них платил за свою силу. И о том, что завтра начнётся самое страшное.

***

Чёрная Мать, предместья — следующий день, раннее утро Город-вулкан Харона не был похож ни на один город, который Тэхен видел прежде. Он не стоял на скале, как Крепость-на-Крови, и не парил над лагуной, как Жемчужная Гавань. Он лежал внутри кратера действующего вулкана — огромной чаши диаметром в несколько миль, стены которой поднимались к небу чёрными, обгоревшими утёсами, а дно было выстлано слоем застывшей лавы, потрескавшейся и осевшей, как старая кожа. Дома здесь вырубали прямо в базальте — низкие, приземистые, с плоскими крышами, на которых сушились шкуры и развешивались цепи. Улицы были узкими, извилистыми, вымощенными чёрным камнем, который блестел, как полированный уголь, и пахло здесь — серой, гарью, горелой плотью.  Их отряд остановился у южных ворот, где их встретила стража — не в доспехах, а в кожаных безрукавках, с обнажёнными торсами, покрытыми ритуальными шрамами. У каждого на поясе висела цепь — не оружие, а символ: цепь, которой они прикованы к своей земле, к своему королю, к своему богу. Начальник стражи — мужчина лет сорока, с лицом, изборождённым оспинами, и единственным глазом — подошёл к Свену и что-то спросил на харонском наречии, гортанном и резком, похожем на лай собак. — Торговцы минералами, — перевёл Чонгук тихо, чтобы слышал только Тэхен. — Едем в столицу по приглашению дома Вулкан. — А на самом деле? — На самом деле — шпионы. Но они не должны это узнать. Переговоры заняли около получаса. Свен говорил мало, но весомо, и когда наконец показал печать с гербом Веланта — волком в терновом венце, — начальник стражи склонил голову и жестом пригласил их внутрь. — У нас есть провожатый, — сказал Свен, когда они въехали в город. — Мальчик из местных. Покажет дорогу до гостевого дома, где мы остановимся. Провожатый оказался подростком лет тринадцати — тощим, с огромными глазами и выбритым черепом, на котором красовалась татуировка в виде паука. Он говорил на общем языке с сильным акцентом, глотая окончания и путая падежи, но его было понятно. Он вёл их по узким улочкам, мимо лавок, где торговали цепями и кандалами, мимо кузниц, где из горнов вырывалось пламя, мимо храмов — чёрных, низких, с дверями в виде разинутых пастей, — и Тэхен ловил себя на мысли, что этот город давит на него. Не физически — морально. Он чувствовал, как стены смыкаются, как воздух становится всё плотнее, как где-то глубоко под землёй пульсирует магма, готовая вырваться наружу. — Это место, — сказал он Чонгуку, когда они проезжали мимо очередной кузницы, — оно построено на страхе. Каждый камень здесь пропитан им. — Добро пожаловать в мой старый дом, — ответил Чонгук, и в его голосе не было иронии. — Здесь боится даже тот, кто держит цепь. Потому что завтра цепь могут надеть на него.

***

Гостевой дом дома Вулкан находился в северной части кратера, где воздух был чуть чище, а дома — чуть выше и просторнее. Здесь останавливались иностранные купцы и дипломаты — те немногие, кто отваживался приезжать в Харон по делам. Свен распределил комнаты: стражникам — общие помещения на первом этаже, себе и помощникам — на втором, Тэхену и Чонгуку — две смежные комнаты на третьем, с видом на центральную площадь, где днём и ночью горели факелы, освещая чёрный камень кровавым светом. Тэхен скинул плащ на кровать и подошёл к окну. Вид открывался мрачный, но величественный — кратер, уходящий ввысь, стены, иссечённые пещерами, и в центре, на самой площади, — статуя. Не человека. Не бога. Существа с телом, сотканным из цепей, и лицом, которое невозможно было разглядеть — оно постоянно менялось, как дым, как туман, как сама Скверна. — Пустошитель, — сказал Чонгук за его спиной. Тэхен не слышал, как он вошёл — тот двигался бесшумно, как всегда. — Они не молятся ему открыто, но статуи ставят. На всякий случай. — На всякий случай чего? — На всякий случай, если он проснётся. И решит, что ему нужны жертвы. Статуя — это подношение. Знак уважения. Тэхен отвернулся от окна. — Ты веришь в него? В Пустошителя? Чонгук пожал плечами — движение, которое у него получалось особенно красноречивым. — Я верю в то, что вижу. А вижу я, что мир гниёт. Королевства воюют друг с другом. Ограненные сгорают заживо или превращаются в монстров. Скверна расползается всё дальше, и никто не знает, как её остановить. Если Пустошитель — это ответ на всё это, то, может быть, он не такой уж и злой. — Ты это серьёзно? — Я это устал, — поправил Чонгук. — Устал бояться. Устал убивать. Устал быть пешкой. Если Пустошитель придёт и уничтожит всё — я, возможно, даже обрадуюсь. Потому что тогда не нужно будет ничего решать. Тэхен подошёл к нему ближе — почти вплотную, — и посмотрел в глаза. В них не было той пустоты, которую он видел раньше. Была боль. Такая огромная, что она не помещалась в зрачках, выплёскивалась наружу, заставляя плечи Чонгука напрягаться, а пальцы — сжиматься в кулаки. — Ты не это имеешь в виду, — сказал Тэхен. — Ты хочешь жить. Просто не знаешь зачем. Чонгук отдёрнулся, как от удара. — Не говори за меня, принц. Ты меня не знаешь. — Знаю, — Тэхен не отступил. — Может быть, не всего. Но достаточно, чтобы понять: ты не хочешь умирать. Ты хочешь, чтобы кто-то сказал тебе, что ты имеешь право быть живым. Чонгук смотрел на него. Долго. Так долго, что Тэхен услышал, как где-то внизу бьют часы — глухой, металлический звон, разнесшийся по всей площади. — А ты, принц? — спросил Чонгук, и его голос стал тише, почти беззвучным. — Ты знаешь, зачем живёшь? Тэхен хотел ответить — что-то умное, красивое, как он умел, — но слова застряли в горле. Потому что он не знал. Он никогда не знал. — Нет, — признался он. — Не знаю. Чонгук кивнул — один раз, коротко, — и отошёл к своей комнате. — Тогда мы квиты, — сказал он, закрывая за собой дверь. Тэхен остался один. В комнате пахло серой и старым деревом, и где-то за окном, на площади, факелы продолжали гореть, освещая статую Пустошителя, который смотрел на город пустыми глазницами. «Мы оба потерянные, — подумал Тэхен. — Просто он это признаёт, а я — нет».

***

Гостевой дом, тайная встреча — поздний вечер Свен созвал совет в своей комнате — большой, с картами на стенах и пепельницей, полной окурков. Кроме него, там были двое его помощников — мужчины лет тридцати, молчаливые, с такими же серыми глазами, как у всех велантцев, — и Чонгук с Тэхеном. Окна занавесили плотной тканью, дверь заперли на засов, и Свен развернул на столе карту Харона, испещрённую пометками и стрелками. — Карта, которую нам нужно найти, — сказал он, водя пальцем по пергаменту, — находится в подземельях под Чёрной Матерью. Вход — через старую лавовую шахту, которая сейчас не используется. По крайней мере, официально. — А неофициально? — спросил Тэхен. — Неофициально там могут быть... проблемы. — Свен поднял глаза. — Шахты — любимое место культистов. Они проводят там обряды. Приносят жертвы. Иногда — человеческие. — Сколько охраны? — спросил Чонгук, который стоял у стены, скрестив руки на груди. — Точно неизвестно. Но судя по данным нашей разведки — не меньше двадцати человек. Плюс, возможно, магическая защита. — Я справлюсь с магией, — сказал Чонгук. — Вопрос в том, как попасть внутрь незамеченными. — У нас есть план, — Свен указал на карту. — Через три дня в Хароне праздник — Ночь Сломанных Цепей. Все будут пьяны. Стража — тоже. Мы проскользнём в шахту под видом жрецов. У меня есть контакты, которые достанут нам облачения. — А если нас разоблачат? — спросил Тэхен. — Тогда мы умрём, — ответил Свен без тени эмоций. — Но умрём с оружием в руках. Это лучше, чем умереть на плахе в Веланте за провал миссии. Тэхен посмотрел на Чонгука. Тот едва заметно кивнул — согласие, или, по крайней мере, отсутствие возражений. — Хорошо, — сказал Тэхен. — Три дня. Будем готовиться. Совет закончился. Помощники свернули карту и вышли, Свен ушёл проверять посты, и в комнате остались только Тэхен и Чонгук. Свечи догорали, оплывая жёлтым воском на деревянную столешницу, и тени от них плясали по стенам, как призраки. — Ты боишься? — спросил Чонгук, когда тишина стала слишком тяжёлой. — Нет, — соврал Тэхен. — Врёшь. — Да, — признал он. — Боюсь. Не смерти. А того, что не справлюсь. — Не справишься с чем? — С защитой тебя, — вырвалось у Тэхена раньше, чем он успел подумать. Чонгук замер. Его лицо в полумраке казалось вырезанным из слоновой кости — бледным, неподвижным, с глазами, в которых читалось удивление. — Защитой меня? — переспросил он. — Ты меня? — Ты — единственный, кто может уничтожить Пустошников, — сказал Тэхен, отводя взгляд. — Если ты умрёшь, миссия провалится. — А если умрёшь ты? — Тогда вы найдёте карту без меня. Чонгук подошёл ближе — так близко, что Тэхен почувствовал жар его тела, смешанный с запахом серы и ещё чем-то неуловимым, что было только у Чонгука. — Ты не должен меня защищать, — сказал Чонгук, и его голос стал ниже, почти шёпотом. — Мы не друзья. Мы не союзники. Мы два человека, которых заставили работать вместе. Если я умру — ты поедешь дальше. Если умрёшь ты — я поеду дальше. Это всё. — Тогда почему ты вчера спас меня? — спросил Тэхен, поднимая глаза. Чонгук молчал. Так долго, что Тэхен уже решил, что не получит ответа. Но потом Чонгук сказал: — Потому что ты не заслужил умирать в болоте. И потому что... — он запнулся, — потому что в тебе есть что-то... живое. То, чего у меня нет. Он развернулся и вышел, не закрыв за собой дверь. Тэхен слышал его шаги в коридоре — бесшумные, кошачьи. Он провёл рукой по лицу, чувствуя, как дрожат пальцы и думал о том, что только что произошло.