Арканум

Тэхен проснулся от того, что кто-то смотрел на него. Это было не звуком и не прикосновением — чем-то более тонким, тем особым зудом между лопатками, который возникает, когда чужой взгляд упирается в затылок дольше нескольких секунд. Он лежал неподвижно, лицом к стене, и притворялся спящим, надеясь, что наблюдатель уйдёт, но взгляд не отводился — тяжёлый, неотступный, как давящая тишина перед грозой. — Я знаю, что ты не спишь, — раздался голос Чонгука. Тихий, хриплый со сна или от долгого молчания, он прозвучал где-то у самого уха, хотя Тэхен был уверен, что между ними — вся комната, добрых три шага. — А ты всегда так смотришь на спящих людей? — спросил Тэхен, не поворачиваясь. — Или я особенный? — Ты ворочаешься. И разговариваешь во сне. Тэхен наконец перевернулся на спину и увидел Чонгука, сидящего на подоконнике — ноги согнуты, спина прижата к косяку, руки свободно лежат на коленях. За его спиной, сквозь мутное стекло, пробивался пепельный свет харонского утра — не золотой и даже не серый, а какой-то мертвенно-бледный, как будто солнце здесь никогда не поднималось достаточно высоко. Тени от решёток падали на пол клетчатым узором, и одна из них пересекала лицо Чонгука, деля его пополам — освещённую и затемнённую. — Что я говорил? — спросил Тэхен, садясь на кровати и растирая затекшую шею. — Не разобрал. Какие-то имена. Потом ты просил прощения. Тэхен замолчал. Просить прощения во сне было глупо — он и наяву-то не помнил, когда в последний раз произносил это слово. Может быть, перед отъездом из Сильтариса, когда прощался с портретом матери в своей комнате, хотя портрет не мог слышать, а мать — тем более. — Тебе снятся кошмары, — сказал Чонгук. Это было утверждением, а не вопросом. — Всем снятся, — отмахнулся Тэхен, нашаривая ногами сапоги. — Это не делает меня особенным. — Я не говорил, что делает. Он спрыгнул с подоконника — бесшумно, как кошка, — и направился к двери, но на полпути остановился, так и не взявшись за ручку. — Сегодня мы идём на рынок, — сказал он, не оборачиваясь. — Свен считает, что нужно изучить местность до праздника. Я покажу тебе Харон. Такой, какой он есть на самом деле, а не из окон гостевого дома. — Звучит угрожающе, — заметил Тэхен, зашнуровывая сапоги. — Так и есть. Дверь закрылась, оставив после себя запах — тот самый, горький и пряный, который Тэхен уже начинал узнавать среди сотни других.

***

Рынок Чёрной Матери находился в самом сердце кратера, там, где улицы расходились в разные стороны, как трещины на застывшей лаве, образуя естественную круглую площадь. В центре её возвышалась статуя Пустошителя — та самая, которую Тэхен видел из окна, но вблизи она казалась ещё более пугающей. Цепи, из которых было соткано тело, были настоящими — ржавыми, кое-где порванными, с каплями красной краски, имитирующей кровь, а лицо существа, как и говорил Чонгук, постоянно менялось: сейчас это была морда с горящими глазами, через мгновение — человеческое лицо с открытым ртом, потом — вообще пятно, в котором невозможно было разобрать черты. — Иллюзия? — спросил Тэхен, не отрывая взгляда от статуи. — Никто не знает, — ответил Чонгук, стоя рядом и рассматривая торговые ряды. — Жрецы говорят, что это сам Пустошитель являет свой лик тем, кто достоин. Я говорю, что это дешёвый фокус, чтобы держать народ в страхе. Но проверять не хочется. Люди на рынке были заняты своим делом — торговались, перекрикивались, таскали мешки с углём и кристаллами. Тэхен заметил, что многие из них были в цепях — не как украшение, а как рабочий инструмент: цепи свисали с поясов, обматывали предплечья, заменяли пояса. Кожа на запястьях у некоторых была стёрта до мяса, но они, казалось, не замечали боли — или привыкли к ней настолько, что она стала такой же естественной, как дыхание. — Почему они носят цепи? — спросил Тэхен, стараясь не пялиться слишком откровенно. — Потому что здесь цепи — это свобода, — ответил Чонгук, сворачивая в узкий проход между двумя палатками. — Чем больше цепей ты носишь, тем больше рабов ты имеешь. Это статус. Король Вулкан носит цепь, которая весит двадцать килограммов и опоясывает его торс трижды. А рабы вообще не носят цепей — они закованы в кандалы, которые не снимаются. — Извращённая логика. — Это Харон. — Чонгук остановился у прилавка, где продавали Кровавые кристаллы — небольшие, размером с кулак, они лежали на чёрном бархате и светились изнутри тусклым красным, как тлеющие угли. — Здесь всё извращённо. Продавец — низкорослый, с лицом, покрытым ожогами, — что-то рявкнул на харонском, и Чонгук ответил ему на том же языке, коротко и резко. Торговец отступил, но глаза его остались недобрыми. — Что ты сказал? — спросил Тэхен, когда они отошли. — Сказал, что мы покупаем не его гнилые камни, а кое-что получше. — Чонгук сунул руки в карманы куртки. — В Хароне нельзя показывать слабость. Если бы ты стоял и глазел на его товар дольше трёх секунд, он бы поднял цену вдвое. А потом позвал стражу, сказав, что ты украл кристалл. Здесь так работают. — А если бы я действительно украл? — Тогда ты бы уже был мёртв. Кровавые кристаллы не крадут. Их добывают в шахтах, где средняя продолжительность жизни — три года. Каждый такой камень стоит человеческой жизни. Здесь это понимают. Тэхен почувствовал, как по спине пробежал холод — не от ветра, потому что ветра в кратере почти не было, а от осознания. Харон был не просто жестоким королевством. Харон был машиной, которая перемалывала людей, превращая их в кристаллы, цепи, рабов и смерть. И каждый, кто здесь жил, был частью этой машины — либо её колесом, либо жерновом. Они прошли мимо клетки, в которой сидели люди — человек десять, грязные, полуголые, с клеймами на лбах. Некоторые смотрели в пространство пустыми глазами, другие — рыдали, уткнувшись лицами в колени. Над клеткой висела табличка с ценой: «Рабы для шахт. Молодые. Сильные. Торг уместен». — Это законно? — спросил Тэхен, и голос его дрогнул. — В Хароне — да, — ответил Чонгук. Его лицо было непроницаемым, но Тэхен заметил, как побелели костяшки его пальцев, которые он тут же сжал и спрятал в карманах. — Я был в такой клетке. Пять лет назад. Меня продали в ямы как бойца. В этой клетке или в такой же — не помню. — Сколько ты стоил? — Меньше, чем этот кристалл. — Чонгук кивнул в сторону прилавка с красными камнями. — Меня отдавали за два мешка угля и старый меч. Тэхен отвернулся, чтобы не смотреть на клетку. Он чувствовал подступающую тошноту — не от запаха, которым здесь пропахло всё, а от собственного бессилия. Он не мог освободить этих людей. Не мог даже предложить за них выкуп, потому что любая сумма, потраченная на рабов, была бы замечена, и их миссия провалилась бы. Он был здесь не для того, чтобы спасать. Он был здесь, чтобы красть карту для короля, который собирал пальцы врагов в перстни. «Чем я отличаюсь от них? — подумал он, глядя на свои руки. — Я тоже раб. Только цепи у меня под кожей». Они молча пошли дальше, и тишина между ними стала тяжёлой, как свинец. Именно тогда они увидели его. Человек стоял у входа в храм — не тот, где была статуя Пустошителя, а другой, поменьше, с дверями в виде разинутой пасти и колоннами, обмотанными цепями. Он был высок — выше большинства харонцев, — с широкими плечами и коротко стриженными тёмными волосами. Одежда — чёрная, из грубой кожи, без украшений, но сидела на нём так, как сидит только на тех, кто привык к власти: свободно и властно одновременно. Лицо его было молодым — может быть, чуть старше Чонгука, — но изрезанным шрамами, как карта боёв, и один из них, самый длинный, тянулся от виска к подбородку, рассекая губу. Он смотрел прямо на них. Не на Тэхена — на Чонгука. Чонгук замер. Тэхен, шедший рядом, почувствовал, как напряглось его тело — так напрягается сталь перед ударом, так замирает зверь, понявший, что его заметил хищник крупнее. — Кто это? — шепнул Тэхен. — Хару Вулкан, — ответил Чонгук, и в его голосе не было ничего — ни страха, ни злости, только ровная, пустая констатация факта. — Сын короля. Мой бывший... хозяин. Тэхен почувствовал, как у него пересохло во рту. Сын короля Харона. Человек, которому принадлежали Кровавые ямы. Человек, который смотрел на Чонгука не как на врага и не как на беглого раба, а как-то иначе.  Хару сделал шаг вперёд, затем другой. Он двигался плавно, почти лениво, но в каждом его движении чувствовалась скрытая сила — как у пантеры, которая ещё не решила, стоит ли нападать. Когда он подошёл достаточно близко, Тэхен увидел его глаза — чёрные, без единого светлого оттенка, с вертикальными зрачками, как у змеи. Мутация. Ограненный. Или потомок тех, кто слишком долго пользовался магией. — Пёс, — сказал Хару, и его голос оказался низким, с хрипотцой, похожей на звук трущегося металла. — А я думал, ты мёртв. — Как видишь, — ответил Чонгук, не опуская взгляда. — Слышал, тебя купили велантцы. Дёшево, — Хару усмехнулся, и шрам на его губе изогнулся вместе с улыбкой. — Я бы заплатил больше. Но меня не спросили. — Тебя никогда не спрашивают, когда речь идёт о деньгах твоего отца. Хару перевёл взгляд на Тэхена — медленно, как бы нехотя, и этот взгляд был похож на прикосновение холодного лезвия к шее. — А это кто? Твой новый хозяин? — он усмехнулся. — Слишком красив для велантца. И слишком... мягкий. Похож на сильтарийскую куклу. — Я принц Ким Тэхен из дома Эйнар, — сказал Тэхен, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, чем он себя чувствовал. — И я не хозяин Чонгуку. Мы партнёры. — Партнёры, — повторил Хару, словно пробуя слово на вкус. — Собаки не бывают партнёрами. Они бывают верными или мёртвыми. — Я не собака, — сказал Чонгук, и в его голосе впервые прозвучала сталь. Хару посмотрел на него — долго, так долго, что Тэхен начал считать удары собственного сердца. А потом Хару рассмеялся — тихо, безрадостно, как смеются люди, которые разучились радоваться. — Ты прав, — сказал он. — Ты не собака. Ты был собакой, пока дрался в моих ямах. А теперь ты... кто? Шпион? Убийца? Игрушка для чужого принца? — А тебе какое дело? — спросил Чонгук. Хару шагнул ближе — так близко, что они почти касались носами, — и Тэхен увидел, как побелели костяшки пальцев на руках Чонгука. — Никакого, — ответил Хару. — Просто интересно, сколько ты протянешь на свободе. Мои собаки обычно дохли через полгода после того, как их продавали. — Он отступил, повернулся к Тэхену и добавил: — Береги его, принц. Он единственный, кто стоил своих цепей. И, не прощаясь, он ушёл — скрылся в темноте храма, где горели красные свечи и пахло кровью. Чонгук стоял неподвижно, глядя ему вслед, и Тэхен видел, как дрожит его нижняя губа — едва заметно, как дрожит натянутая струна. — Что он имел в виду? — спросил Тэхен. — Про то, что собаки дохнут? Чонгук медленно выдохнул — долго, шумно, как будто выпускал из лёгких что-то, что копилось годами. — В Хароне есть традиция, — сказал он, не глядя на Тэхена. — Когда боец становится ненужным, его отпускают. Делают вид, что дарят свободу. Но перед этим в его еду подсыпают яд медленного действия. Он умирает через несколько месяцев, далеко от Харона, и никто не связывает его смерть с теми, кто его отпустил. Чисто, красиво, без лишних вопросов. — Ты думаешь, тебя отравили? — Не знаю, — Чонгук наконец повернулся к нему, и в его глазах было что-то, чего Тэхен не видел раньше: уязвимость. Такая острая и незащищённая, что у Тэхена перехватило дыхание. — Но я чувствую, как что-то гниёт во мне с каждым днём. Не только Тишина. Что-то ещё. Может быть, яд. Может быть, проклятие. Может быть, просто... усталость. Он замолчал, а потом добавил, почти неслышно: — Может быть, поэтому я не сплю. Боюсь, что однажды проснусь и пойму, что уже мёртв.

***

Они вернулись в гостевой дом за час до заката. Свен уже ждал их в общей комнате, разложив на столе снаряжение — верёвки, крюки, факелы, несколько флаконов с мутной жидкостью (зажигательная смесь, как объяснил начальник стражи) и три чёрных облачения жрецов Харона — грубая ткань, пропитанная чем-то едким, с капюшонами, скрывавшими лицо. — Завтра Ночь Сломанных Цепей, — сказал Свен, когда все собрались. — Город будет пьян. Стража — тоже. Мы войдём в шахту через старый вход на северной стороне кратера. Там есть потайная дверь, которую не охраняют — слишком мало кто о ней знает. — Откуда ты знаешь? — спросил Чонгук, который стоял у окна, прислонившись плечом к косяку. — У короля Эйнара есть свои люди в Хароне. Не все они — рабы и купцы. План был простым, а потому опасным: трое — Свен, Чонгук и Тэхен — проникнут в шахту в облачениях жрецов, остальные стражники останутся снаружи, чтобы прикрывать отход. Внутри они должны найти карту — по данным разведки, она хранилась в бывшем склепе одного из древних королей Дракониса, который харонцы превратили в алтарь Пустошителя. — Что мы будем делать, если нас обнаружат? — спросил Тэхен. — Убивать, — ответил Свен без колебаний. — И бежать. — А если не сможем? — Тогда умрём. Но перед этим постараемся уничтожить карту, чтобы она не досталась врагу. Совет закончился, когда за окном окончательно стемнело. Свен ушёл проверять оружие, стражники разошлись по своим углам, и в комнате остались только Чонгук и Тэхен. Свеча на столе догорала, оплывая жёлтым воском, и тени от неё плясали на стенах, как языки пламени. — Ты боишься? — спросил Тэхен, глядя на огонь. — Нет, — ответил Чонгук. — Врёшь. — Да, — Чонгук сел на стул напротив, положил руки на стол. — Боюсь. Не смерти. Боюсь, что внутри, под землёй, моя Грань взбесится. Тишина и Пламя — они не любят замкнутых пространств. В ямах было легче — там был песок, небо, воздух. А там... там лава, камни, темнота. — Я буду рядом, — сказал Тэхен, и это вырвалось прежде, чем он успел подумать. Чонгук поднял на него глаза — тёмные, глубокие, с красноватыми отсветами свечи. — Ты не сможешь меня защитить, если я превращусь в монстра. — Не превратишься. — Откуда ты знаешь? Тэхен не знал. Но он протянул руку через стол и положил её поверх руки Чонгука — туда, где кожа была серой, почти каменной. Чонгук вздрогнул, но не отдёрнул руку. Просто смотрел на их соединённые пальцы, и в его взгляде было что-то похожее на удивление. — Ты теплый, — сказал он. — Это Пламя, — ответил Тэхен. — Твоё. Оно всё ещё во мне, от того раза, когда ты меня спас. — Оно осталось в тебе? — Не знаю. Может быть, я просто... запомнил тепло. Они сидели так — молча, глядя на их руки, на серую кожу и бледные пальцы, — и тишина между ними была не тяжёлой, а какой-то новой, непривычно тёплой. Свеча догорела, и комната погрузилась во тьму, но ни один из них не пошевелился. — Тэхен, — впервые Чонгук назвал его по имени, без «принца» и без издёвки, и это имя в его устах прозвучало странно — как заклинание, как что-то, чего не должно было случиться. — Что? — Если завтра я... если я начну терять контроль... убей меня. Не дай мне превратиться в Пустошника. — Не убью, — ответил Тэхен, и его голос был твёрже камня. — Тэхен... — Я сказал — не убью. Потому что ты не превратишься. Я не позволю. Во тьме Тэхен не видел лица Чонгука, но услышал, как тот выдохнул — долго, прерывисто, почти как всхлип. А потом почувствовал, как пальцы Чонгука сжали его руку — крепко, почти до боли, — и так же внезапно отпустили. — Спасибо, — прошептал Чонгук, и это слово было таким тихим, таким неуверенным, будто он произносил его впервые в жизни. Тэхен не ответил. Он сидел в темноте, слушая дыхание Чонгука, и думал о том, что завтра, возможно, они оба умрут — но сейчас, в эту минуту, между ними было что-то, что стоило любой смерти.