Фаворит

      

***

      Воскресное утро встретило Чонгука серым, неуютным светом, который пробивался сквозь неплотно задёрнутые шторы. Он не выспался — снова. Ворочался до трёх, думал о вчерашнем, о Тэхене, о словах дедушки. О том, как Тэхен смотрел на Аида. О том, как Аид смотрел на Тэхена. О том, что он, Чонгук, возможно, всё это время смотрел не туда.       Завтракать не хотелось. Он принял душ, натянул джинсы и свитер — утро было прохладным, даже для Чешира, — и вышел на улицу.       Город только просыпался. Узкие улочки Честера были пустыми, только редкие прохожие спешили к церкви — воскресенье, всё-таки. Где-то вдалеке звонили колокола собора, и звук этот плыл над крышами, смешиваясь с запахом свежей выпечки из пекарни за углом. Чонгук сел в «Мартин», завёл двигатель и вырулил на загородное шоссе.       Дорога была почти пустой. Машины попадались редко — семья на старом универсале, пара мотоциклистов, грузовик с прицепом. Чонгук ехал и прокручивал в голове план. Джим и Тэхен работают с Аидом по очереди. Он наблюдает. Ничего сложного.       Он убеждал себя в этом всю дорогу.       За окном проплывали поля — золотистые, уже готовые к покосу. Живые изгороди, старые дубы, крытые соломой коттеджи, которые выглядели так, будто стояли здесь ещё до того, как Англия стала Англией. Небо было затянуто тонкой пеленой облаков, и солнце то пробивалось сквозь них, то пряталось, и тогда мир становился серым и зыбким.       Чонгук свернул на знакомую грунтовку. Гравий зашуршал под колёсами, и машину слегка закачало на ухабах. Ворота клуба были открыты — дежурный уже проснулся и отворил их, пропуская первых посетителей.       Он въехал на парковку около девяти.       Парковка была почти пустой. Воскресенье — работников мало, клиентов почти нет. Только пара машин: старенький «Лэнд Ровер» дежурного конюха, синий «Форд» одного из грумеров, и ещё одна — серебристый седан, невзрачный, мытый, но старый. Чонгук окинул его взглядом — не знакомый, не местный. Чей-то гость. Он не придал этому значения.       Он заглушил двигатель, вышел из машины и потянулся, разминая спину. Утро было свежим — пар изо рта, вороны перекрикиваются где-то в полях, от земли тянет влажной, прелой землёй. Где-то за конюшнями фыркнула лошадь — низко, протяжно, будто здоровалась. Он поправил воротник свитера и пошёл к конюшне.       Он шёл не спеша — не потому, что не хотел торопиться, а потому, что внутри всё сжалось в тугой комок, и он не знал, что ждёт его впереди.       У конюшни он увидел Джима.       Тот выводил Аида из денника. Дверь была распахнута настежь, и из темноты мягко пахло сеном и кожей. Джим шёл осторожно, придерживая коня под уздцы, чуть отступив в сторону — так, чтобы лошадь чувствовала себя свободно, но знала, что её ведут. Аид шёл спокойно — копыта глухо стучали по резиновым матам, голова чуть опущена, уши повёрнуты в разные стороны. Он прислушивался к утру, к звукам, к голосам.       Он пытался услышать кого-то ещё.       Чонгук проследил за его взглядом и увидел Тэхена.       Он стоял у изгороди ипподрома. Опирался спиной на деревянную перекладину — небрежно, словно отдыхал, но Чонгук заметил, что опора нужна ему не для красоты. Руки скрещены на груди, одна нога согнута в колене, носок ботинка упирается в нижнюю перекладину. На нём была простая серая футболка с длинным рукавом и потёртые джинсы. Волосы влажные — видимо, уже успел умыться после дороги.       Он смотрел на Аида. Только на Аида.       Ни на Чонгука. Ни на Джима. Ни на машины, ни на ворон в небе. Только на вороного жеребца, который медленно переставлял ноги, приближаясь к выходу из конюшенного двора.       Джим вывел коня на дорожку и остановился. Аид переступил с ноги на ногу, встряхнул гривой — чёрные волосы взметнулись и упали обратно. Джим переминался с ноги на ногу, явно не зная, что делать дальше. Его лицо было напряжённым — он ждал указаний.       — Доброе утро, — сказал Чонгук, подходя ближе.       Джим вздрогнул — всего на секунду, но Чонгук заметил.       — Господин Чон! Я не слышал, как вы подошли. Я только вывел Аида, он поел, я проверил копыта, подковы в порядке, ничего не шатается…       — Хорошо, — перебил его Чонгук, и в голосе его не было раздражения — только усталость. — Вижу. Всё хорошо.       Он перевёл взгляд на Тэхена.       Тот не двинулся с места. Не выпрямился. Не сделал шаг навстречу. Только чуть склонил голову набок, разглядывая Чонгука сквозь утреннюю дымку. В его глазах не было ни вызова, ни злости, ни даже любопытства. Только спокойствие. Такое, какое бывает у людей, которые уже всё видели и которых трудно удивить.       — Доброе, — сказал он негромко.       Голос был хрипловатым — будто он давно не разговаривал или недавно проснулся. А может, и то и другое.       Чонгук подошёл к изгороди. Остановился в паре метров от Тэхена. Не слишком близко — чтобы не вторгаться в личное пространство. Но и не слишком далеко — чтобы слышать каждое слово.       Теперь они оба смотрели на Аида.       Конь стоял посреди дорожки, перебирал копытами и косился на них — то одним глазом, то другим. Чонгук заметил, как напряжены его уши: они двигались, ловя звуки, но большую часть времени были повёрнуты к Тэхену. Аид знал, кто здесь главный.       — Ты рано, — сказал Чонгук.       — Я всегда рано, — ответил Тэхен. — Лошади не ждут. Особенно такие.       Он кивнул в сторону Аида.       — Джим, — позвал Чонгук, не оборачиваясь.       — Да, господин Чон?       — Ты сегодня первый. Сорок минут. Разминка, галоп, работа над поворотами. Пока без прыжков.       — Я понял.       Джим кивнул, потянул поводья и повёл Аида в сторону крытого манежа. Конь пошёл за ним — нехотя, но послушно. Ещё раз, уже на ходу, повернул голову к Тэхену, будто проверял — не ушёл ли тот.       — Ты следующий, — сказал Чонгук, поворачиваясь к Тэхену. — Сорок минут после Джима. В том же режиме.       — Хорошо.       Никаких «я же говорил». Никаких «посмотрим, как твой мальчик справится». Просто принял условия. Чонгук не ожидал такой лёгкости. Он приготовился спорить, доказывать, настаивать — а Тэхен просто согласился.       — Ты не хочешь сказать что-то? — спросил Чонгук. В его голосе прозвучало подозрение — или разочарование.       Тэхен посмотрел на него с лёгкой усмешкой. Не злой — скорее усталой.       — А что говорить? Ты хозяин. Ты решил. Я буду работать, когда придёт моя очередь.       Он оттолкнулся от изгороди и пошёл к трибунам. Медленно, но без той осторожности, которая бросалась бы в глаза. Чонгук пошёл за ним.       — Ты не хочешь посмотреть на тренировку поближе? — спросил Чонгук, когда они поднимались по лестнице.       — Хочу, — ответил Тэхен. — Там и посмотрю.       Они сели на пластиковые кресла. Тэхен — медленно, опираясь на подлокотник, устраиваясь так, чтобы спина была прямая. Чонгук — как обычно, откинувшись назад и положив руки на подлокотники. Снизу доносились звуки: цокот копыт по мягкому покрытию, голос Джима, подбадривающий Аида, тяжёлое дыхание лошади.       В манеже было светлее, чем снаружи. Стеклянные стены пропускали серый утренний свет, и он ложился на опилки бледными прямоугольниками. Джим начал с разминки. Шаг, потом рысь. Аид шёл ровно, но без той искры, которую Чонгук видел в нём раньше. Джим сидел в седле сосредоточенно, чуть сутулясь, и всё время что-то говорил — подбадривал, командовал, уговаривал. Конь слушался, но в его движениях не было той лёгкости, с которой он носился по ипподрому раньше. Сейчас он просто работал. Без огня. Без жизни.       Тэхен сидел неподвижно. Смотрел вниз, на манеж. В его лице не было ни злорадства, ни разочарования — только спокойное, внимательное наблюдение.       — Он волнуется, — сказал вдруг Тэхен. Не спросил — констатировал       — Кто?       — Джим. Посмотри на его плечи.       Чонгук присмотрелся. Плечи у Джима были напряжены — подняты, зажаты. Он сидел в седле как на иголках, каждое движение было резким, неестественным.       — Он боится ошибиться, — продолжил Тэхен. — Боится, что ты скажешь: всё, хватит. И Аид это чувствует. Лошади читают страх по запаху.       Внизу Джим попытался перевести Аида в галоп. Конь подчинился, но бежал тяжело, без той лёгкости, с которой он носился по ипподрому раньше. Копыта стучали по покрытию глухо, неровно.       — Он не расслаблен, — сказал Тэхен. — Весь зажатый. Аид отвечает ему тем же.       — Что ему сделать? — спросил Чонгук.       Тэхен помолчал. Внизу Джим пытался заставить Аида ускориться — конь прибавил, но без охоты, которая отличает победителя от участника.       — Перестать бояться. Но это самое сложное.       Джим закончил круг. Остановил Аида у бортика, перевёл дух. Конь тяжело дышал — бока ходили ходуном. Джим что-то сказал ему, погладил по шее. Аид дёрнул головой — не зло, скорее нетерпеливо.       — Пусть пройдёт ещё круг, — сказал Тэхен. — Только не давит. Пусть просто едет. Без команд.       Чонгук хотел спросить, почему он сам не скажет это Джиму, но передумал.       — Джим! — крикнул он. — Ещё круг, без давления, просто едь.       Джим кивнул, тронул коня. Аид пошёл шагом, потом рысью. На этот раз Джим молчал. Тишина в манеже стала другой — не пустой, а напряжённой.       Аид чуть расслабился. Уши его уже не были прижаты, они двигались, ловили звуки. Джим выдохнул — Чонгук видел, как опустились его плечи.       — Лучше, — сказал Тэхен. — Но недостаточно.       Джим сделал ещё один круг, потом второй. Аид бежал ровнее, но всё равно без огня. Как будто согласился работать, но не обещал радоваться.       Чонгук перевел взгляд на мужчину.       Они сидели рядом. Чонгук чувствовал тепло — буквально, плечом. Тэхен сидел близко, так близко, что их локти почти касались. Чонгук не отодвинулся. И Тэхен тоже.       Они смотрели вниз, на манеж, и молчали. Молчание было не тяжёлым, а скорее выжидательным. Будто оба знали, что момент ещё не настал, но он приближается.       — Почему ты вернулся? — спросил Чонгук. Голос его прозвучал тише, чем он планировал.       Тэхен долго не отвечал. Внизу Джим закончил круг и остановил Аида у бортика. Конь тяжело дышал — бока ходили ходуном, из ноздрей вырывался пар.       — Потому что я — жокей, а Аид — моя лошадь, — сказал наконец Тэхен. — Не по бумагам. По-другому.       — И поэтому ты готов работать с Джимом? Смотреть, как он учится? Уступать ему место?       — Я готов быть рядом. — Тэхен повернул голову, и их взгляды встретились. — Даже если это означает быть запасным.       Чонгук не нашел, что ответить. Смотрел в глаза Тэхену — тёмные, спокойные, с лёгкой тенью усталости — и не видел в них лжи.       — Время, — сказал Тэхен и встал. Он посмотрел на Чонгука. — Можно я сам с ним поговорю?       — О чём?       — О том, что он сделал правильно и о том, что не так.       Чонгук помолчал, а потом кивнул.       Тэхен спустился в манеж и подошёл к Джиму. Чонгук не слышал, что он сказал — только видел, как Джим сначала напрягся, потом чуть расслабился. Кивнул. Тэхен хлопнул его по плечу — по-дружески, не по-начальнически.       Джим ушёл в сторону конюшни, уводя Аида. Тэхен остался в манеже один.       Через десять минут Джим вернулся. Привёл Аида обратно — конь был вычищен, подпруга подтянута. Джим передал поводья Тэхену и отошёл к стенке. Встал там, скрестив руки на груди. Будто решил смотреть. Учиться.       Тэхен подошёл к Аиду. Не спеша. Аид повернул голову, понюхал воздух — и Чонгук увидел это. Перемену. Конь расслабился, опустил голову, чуть наклонился к Тэхену, будто здоровался со старым другом. Уши его расслабились, дыхание стало ровнее.       Тэхен ничего не сказал. Просто погладил коня по шее — один раз, коротко, привычно. Потом взял поводья и повёл к центру манежа.       Чонгук смотрел с трибун. Видел, как Тэхен проверил подпругу — быстро, опытным движением, не глядя. Как подтянул стремена. Как легко, почти небрежно, подтянулся в седло — и в этом движении не было ни спешки, ни показной ловкости. Просто привычка. Тело помнило то, что разум, возможно, уже забыл.       Конь выдохнул — шумно, протяжно, будто вздохнул после долгой задержки дыхания.       — Соскучился? — спросил Тэхен тихо.       Аид мотнул головой. Чонгук не был уверен, что конь понял слова. Аид пошёл шагом. Один круг. Второй.       — Не спеши, — сказал Тэхен. Голос его был низким, спокойным. — Всё хорошо.       Конь расслабился. Уши его уже не были насторожены — двигались плавно, ловили звуки. Дыхание стало ровным. Аид пошёл шагом. Потом рысью. Потом Тэхен что-то шепнул — Чонгук не услышал, — и конь перешёл в галоп.       Аид ускорился. Теперь он бежал легче, чем с Джимом. Не так тяжело, не так напряжённо.       — Видишь? — спросил Тэхен, обращаясь к Джиму — но не глядя на него. — Он не сопротивляется. Он просто хочет знать, что его понимают.       Джим не ответил. Чонгук посмотрел на него — парень стоял, сжав челюсть, и смотрел. В его глазах читалась борьба. Зависть, злость, восхищение — всё вместе.       С Джимом Аид бежал ровно, правильно, дисциплинированно. Как солдат. А с Тэхеном он будто ожил. Уши вперёд, ноздри раздуты, дыхание ровное, но глубокое — как у бегуна, который наслаждается каждым шагом. Конь не выполнял приказ — он летел. И Тэхен летел с ним.       Вдруг, в какой-то момент, Чонгука накрыло.       Он видел это раньше.       Тэхен не командовал. Он почти не двигался в седле — только чуть смещал корпус, и Аид поворачивал. Чуть сжимал ноги — и конь ускорялся. Чуть ослаблял натяжение повода — и Аид замедлялся. Чонгук видел это десятки раз на записях. И всегда, всегда на спине Аида был один и тот же силуэт. Высокий, поджатый, в белой форме с синими полосами.       Тот самый силуэт. Который сейчас был здесь, в его манеже, в старой серой футболке и потёртых джинсах.       Они кружили по манежу — человек и лошадь, два тела, которые двигались как одно. Чонгук смотрел и не мог отвести взгляд. Он вдруг отчётливо осознал, что узнаёт не лицо. Он узнаёт посадку. То, как Тэхен держит спину — неестественно прямо, но при этом расслабленно. То, как его руки лежат на поводьях — мягко, но уверенно. То, как он чуть смещает корпус перед поворотом, и Аид подхватывает это движение за долю секунды. Он чувствовал, как внутри поднимается что-то горькое. Не злость. Не зависть. Что-то другое — то, для чего у него не было названия. Чонгук видел это сотни раз. На экране, на записях, на старых фотографиях, которые дедушка расклеил по стенам кабинета.       Но тогда он смотрел на Аида.       Он смотрел на то, как конь идёт по прямой, как выбрасывает корпус на финише, как дышит после заезда. Жокей был для него просто приложением к лошади. Тенью в седле. Расходным материалом, который меняется, приходит и уходит.       А теперь эта тень обрела лицо. И голос. И усталые глаза.       Чонгук сжал подлокотники кресла.       Он не знал, что с ним происходит. Но чувствовал, как внутри поднимается что-то странное, тянущее. Словно он всю жизнь смотрел на чёрно-белую фотографию, а теперь кто-то включил цвет.       — Он не командует им, — сказал Джим.       Чонгук не заметил, как Джим подошёл ближе, отчего вздрогнул. Парень стоял рядом, смотрел вниз.       — Что? — спросил Чонгук.       — Он не командует Аидом, — повторил Джим. — Они договариваются. По-другому никак.       — Ты злишься? — спросил Чонгук.       Джим помолчал. Внизу Тэхен сделал круг, потом ещё один, и Аид шёл так легко, будто весил вдвое меньше.       — Злюсь, — честно ответил Джим. — Но я не слепой. Он… он чувствует Аида. По-другому. Я так не умею.       — Научишься, — сказал Чонгук, но в голосе его не было уверенности.       — Надеюсь, — ответил Джим и ушёл в сторону конюшни.       Чонгук остался один. Смотрел на Тэхена, который всё кружил и кружил по манежу, и думал: «Как он это делает? Как садится в седло и забывает обо всём? Как заставляет коня слушаться без слов?»       Ответа не было.       Тренировка закончилась через полчаса. Тэхен остановил Аида, спешился — медленно, осторожно, — и что-то сказал коню, погладив по морде. Аид ткнулся носом ему в плечо, будто прощаясь. Потом Тэхен повернулся к трибунам и посмотрел на Чонгука.       Они встретились взглядами. Через полманежа. Через десять лет разницы. Чонгук смотрел и чувствовал, как внутри отступает горечь. Остаётся только… что? Он не знал. Может быть, что-то похожее на уважение. Может быть, что-то, что он не хотел в себе признавать.       Тэхен пошёл к лестнице. Чонгук не встал — ждал, когда тот поднимется.       — Ну как? — спросил Тэхен, остановившись в проходе.       Не вызывающе. Не с вызовом. Просто спросил.       — Ты знаешь, — ответил Чонгук.       И это было правдой.       Тэхен кивнул, сел рядом на одно из кресел. Теперь он не держался так прямо — чуть расслабился, откинулся на спинку. Чонгук заметил, как его плечи опустились, будто только сейчас, после тренировки, он позволил себе выдохнуть.       — У него талант, — сказал он неожиданно.       — У кого?       — У Джима. Он чувствует лошадей. Не так, как я. По-другому. Но чувствует. Если не сломается — будет хорошим жокеем.       Чонгук повернулся к нему. Он хотел сказать, что талант именно у него. Но промолчал.       — Ты правда так думаешь?       — Я не вру про лошадей, — ответил Тэхен. — И про тех, кто с ними работает. Тоже.       Они сидели рядом и смотрели на пустой манеж. Опилки были примяты копытами, свет из окон падал на них неровными полосами. Где-то в конюшне заржала лошадь — низко, протяжно, будто звала кого-то.       — Завтра? — спросил Чонгук.       — Во сколько?       — В восемь. Если хочешь.       Тэхен посмотрел на него. Свет из окон падал на его лицо, делая его старше, уставшее, но глаза — тёмные, живые — смотрели внимательно.       — Хочу, — сказал он просто.       Они вышли из манежа вместе.       — Ты сегодня на автобусе? — спросил Чонгук.       Тэхен мотнул головой в сторону парковки.       — На своей. Вон та, серебристая. Старушка, но ездит.       Чонгук посмотрел туда, куда он указал. Тот самый невзрачный седан, который он заметил утром. Старый «Форд» — может, начала двухтысячных, а может, и раньше. Мытый, но потёртый. Колёса грязные — грунтовка дала о себе знать.       — Давно она у тебя? — спросил Чонгук.       — Пять лет, — ответил Тэхен. — Купил после первых крупных выигрышей. До этого пешком ходил.       Чонгук хотел сказать что-то ещё — про машины, про лошадей, про то, как странно они встретились. Но не сказал. Потому что слова казались лишними.       Тэхен пошел к своей машине. Чонгук остался у крыльца, смотрел, как он садится за руль, как заводит двигатель с третьего раза, как выезжает с парковки.       Когда серебристый «Форд» скрылся за воротами, Чонгук ещё стоял на крыльце. Смотрел туда, где только что были красные огни. Ветер трепал волосы, бросал в лицо мелкую пыль с парковки. Он не двигался.       — Господин Чон?       Он обернулся. Джим стоял в дверях конюшни, держа в руках седло. Взгляд у парня был усталый, но внимательный.       — Чего тебе?       — Я спросить хотел… — Джим запнулся. — Насчёт завтра. Во сколько?       — В восемь, чуть раньше, чем сегодня.       — А он… — Джим кивнул в сторону ворот. — Приедет?       Чонгук помолчал.       — Приедет.       Джим кивнул, но не ушёл. Стоял, переминался с ноги на ногу, явно хотел сказать что-то ещё.       — Что-то не так? — спросил Чонгук.       — Нет. То есть… — Джим вздохнул. — Господин Чон, можно вас спросить?       — Спрашивай.       — Вы ему доверяете?       Чонгук не ожидал этого вопроса. Он посмотрел на Джима — парень смотрел прямо, без обычной своей робости.       — А ты? — спросил Чонгук вместо ответа.       Джим помолчал.       — Я не знаю, — сказал он честно. — Он хороший жокей. Это видно. Но он… чужой. Он не из нашего клуба. Непонятно, зачем он здесь.       — Он здесь, потому что Аид его слушается, — сказал Чонгук. — Ты сам видел.       — Видел, — тихо сказал Джим. — Поэтому и спрашиваю.       — Что именно?       — Вы ему доверяете? Не как жокею. Как человеку.       Чонгук смотрел на него и понимал, что не знает ответа. Он знал Тэхена второй день. Второй день. Этого недостаточно, чтобы кому-то доверять. Но этого хватило, чтобы Чонгук поймал себя на мысли, что ждёт завтрашнего утра. Не чтобы увидеть Аида и чтобы снова сесть рядом с этим человеком на пластиковые кресла.       — Он останется, — сказал Чонгук вместо ответа. — Тренировки будут продолжаться. Твоё место никто не отнимает. Но учиться у него ты будешь. Понял?       Джим кивнул. В его глазах промелькнуло что-то — разочарование? Облегчение? Чонгук не разобрал.       — Понял, господин Чон, — сказал Джим и ушёл в конюшню.       Чонгук остался один. Он постоял ещё минуту, потом вздохнул и пошёл к административному корпусу. Пройдя давно заученный коридор, парень два раза постучал в дубовую дверь и сразу зашел.       Дедушка сидел в своём кресле и читал какую-то старую книгу. Увидев Чонгука, отложил её и снял очки.       — Ну как? — спросил он.       — Нормально.       — Джим не сломался?       — Нет. Но ему тяжело.       — А Тэхен?       Чонгук помолчал. Устроился на стуле, закинул ногу на ногу.       — Аид его слушается, — сказал он. — Лучше, чем Джима.       — Это ожидаемо, — дедушка кивнул. — Они работали вместе несколько лет.       — Знаю.       Чонгук хотел спросить что-то ещё, но не решался. Дедушка заметил его колебания.       — Ты что-то хотел сказать?       — Да нет, — Чонгук пожал плечами. — Просто… странно.       — Что именно?       — Я следил за Аидом. Смотрел записи его скачек. Видел, как он бежит, как берёт повороты, как дышит на финише. Я знаю этого коня. Но почему я не знал Тэхена? Он же был его жокеем. Я должен был его помнить.       Дедушка посмотрел на него долгим взглядом. Потом встал, подошёл к старому металлическому шкафу в углу кабинета. Открыл ключом, достал ноутбук — старый, тяжёлый, с потёртым корпусом.       — Подойди сюда, — сказал он.       Чонгук подошёл. Дедушка сел в кресло, положил ноутбук на стол, включил. Экран засветился бледно-голубым светом.       — Смотри, — сказал он.       На экране открылось видео. Скачки. Солнечный день, зелёное поле, трибуны, полные людей. Чонгук узнал ипподром в Ньюмаркете — он там бывал пару раз.       Старт. Лошади рванули с места. В объектив попал всадник на вороном жеребце — высокий, поджарый, в белой форме с синими полосами.       — Это Тэхен, — сказал дедушка. — Два года назад.       Чонгук смотрел и не верил своим глазам.       Человек на экране был другим. Гладко выбритый, с короткой стрижкой, с холодным, победным взглядом. Он сидел в седле идеально — не напряжённо, а именно идеально, как по учебнику. Каждое движение было выверенным, точным. Он не просто управлял лошадью — он был её частью.       — Это он? — тихо спросил Чонгук.       — Он.       — Но он выглядит… немного иначе.       — Травма, — сказал дедушка. — Два с половиной месяца в больнице. Операция. Потом реабилитация. Он похудел на десять килограммов, сбросил мышцы, оброс. И потом, — дедушка помолчал, — он уже не тот. Не внешне — внутри. Раньше он был холодным. Расчётливым. Он выигрывал, потому что просчитывал всё на три шага вперёд. А теперь он другой.       — Какой?       Дедушка не ответил. Открыл другую папку, запустил ещё одно видео. Это было не с ипподрома. Какая-то кухня, дешёвый телефон, дрожащая картинка. Тэхен сидел за столом, улыбался, что-то говорил — Чонгук не разобрал, звук был плохой. Он был моложе. Живее. Не было этих теней под глазами, не было усталости в каждой линии лица.       — Это за месяц до падения, — сказал дедушка. — Его снимал друг. Тоже жокей.       — Он был другим, — повторил Чонгук.       — Был. А потом упал. И когда очнулся в больнице, ему сказали, что если упадёт снова — может остаться парализованным. Он лежал и думал. Два месяца. И решил: лучше рискнуть, чем жить, зная, что не попробовал.       Дедушка закрыл ноутбук.       — Ты его не узнал, потому что ты смотрел не на него, — сказал он. — Ты смотрел на Аида. На его корпус, на его дыхание, на то, как он идёт по прямой. Жокей был для тебя просто силуэтом в седле, частью лошади.       — А теперь?       — Теперь ты его увидел, — дедушка усмехнулся — чуть-чуть, уголками губ. — По-настоящему увидел.       Чонгук молчал.       — Не прогоняй его, — сказал дедушка. — Хотя бы ради Аида.       — Я не собираюсь.       — А ради себя?       Чонгук поднял голову. Дедушка смотрел на него спокойно, без намёка, без давления.       — Не знаю, — честно сказал Чонгук. — Пока не знаю.       — Ничего, — дедушка кивнул. — Время покажет.       Чонгук встал, вышел из кабинета. В коридоре остановился, прислонился спиной к стене и закрыл глаза.       Перед глазами стояло два образа: Тэхен на видео — молодой, холодный, победный. И Тэхен сегодняшний — уставший, тихий, но живой.       Чонгук не знал, какой из них настоящий. Но хотел узнать. И обязательно узнает.

***

      На улице похолодало.       Ветер дул с запада, холодный, сырой, обещал дождь — тот самый, затяжной, чеширский, который может идти сутками. Небо затянуло плотными облаками, сплошной серой ватой, ни просвета, ни надежды на солнце. Чонгук поднял воротник кофты и быстрее зашагал к парковке.       «Мартин» стоял на своём месте, одинокий среди пустого асфальта. Остальные машины уже разъехались — дежурный конюх уехал ещё час назад, грумеры тоже. Старый серебристый «Форд» исчез — Тэхен уехал ещё полчаса назад.       Чонгук сел в «Мартин», завёл двигатель. Посидел несколько минут, глядя на пустую парковку, на конюшни, на ипподром, который уже начал теряться в тумане. Потом выехал.       Дорога до Честера заняла меньше обычного — он гнал быстрее, чем нужно, и не заметил. Город встретил его серым небом и моросящим дождём, который начинался и прекращался, будто не мог решиться. Дворники мерно скрипели по стеклу, сгоняя капли. Фонари уже зажглись, но их свет тонул в сырости, не добивая до тротуаров.       Чонгук припарковался у своего дома, заглушил двигатель. Посидел, сжимая руль. В голове было пусто — или слишком много всего сразу. Он не мог разобрать.       Вышел. Поднялся в квартиру. Внутри было темно и тихо.       Чонгук не стал включать свет. Скинул кроссовки у порога — они стукнулись о стену, один упал набок — и прошёл на кухню. Привычным движением открыл холодильник. Яйца, упаковка бекона, банка консервированных персиков, купленная неизвестно когда, пара помидоров на дне. Закрыл. Есть не хотелось. Он налил себе воды из-под крана. Стакан был холодным, вода — почти ледяной. Выпил залпом. Поставил стакан в раковину, прислонился к столешнице.       В голове крутился Тэхен.       Не сегодняшний. Тот, с видео. Молодой, холодный, в белой форме с синими полосами — форма сидела на нём идеально, как вторая кожа. Он сидел в седле так, будто родился там. Каждое движение было выверенным, точным. Он не просто управлял лошадью — он был её частью.       Чонгук смотрел на него сотни раз и не замечал. Не хотел замечать. Потому что жокеи для него были расходным материалом — приходят, уходят, приходят новые. Ставка на одного, ставка на другого. Имена менялись, лица сливались в одну безликую массу.       Почему Тэхен не слился?       Когда он запомнил его? С первого дня. С того самого утра у забора, когда Чонгук перелез через ограждение, а Тэхен посмотрел на него сверху вниз.       Теперь этот жокей сидел в его конюшне, пил чай из дешёвой кружки — белой, с отколотым краем, — и разговаривал с Аидом так, будто они были старыми друзьями. Не командовал. Именно разговаривал. Низким, спокойным голосом, от которого у Чонгука каждый раз что-то сжималось в груди.       Чонгук провёл рукой по лицу — от лба к подбородку, как стирают усталость.       — Идиот, — сказал он себе.       Не понял, к кому это относится — к себе или к Тэхену.       Он прошёл в гостиную, сел на диван. Тело было тяжёлым, как после долгой дороги, хотя он просто сидел на трибунах и смотрел. Смотрел. Чувствовал, как тепло Тэхена просачивается сквозь ткань их одежды.       Включил телевизор — просто чтобы был звук. Какое-то ток-шоу, люди спорили о чём-то громко и фальшиво. Ритм был неправильным, слишком быстрым для его состояния. Чонгук не слушал.       Достал телефон. Полистал новости — ничего важного. Сообщения — пара рабочих вопросов, реклама, Джим написал: «Спокойной ночи, господин Чон». Чонгук ответил: «И тебе». Потом подумал и добавил: «Выспись».       Закрыл телефон. Положил на журнальный столик. Тот щёлкнул пластиком по дереву.       В комнате стало тихо — только телевизор бормотал что-то про политику. Чонгук выключил его. Тишина стала полной, почти осязаемой. Можно было резать ножом.       Он смотрел в потолок — там, на белой поверхности, расползалась тонкая трещина. Раньше он её не замечал. Или замечал, но не придавал значения.       Думал о Тэхене.       О том, как он сегодня сидел рядом на трибунах — близко, слишком близко. Их локти почти касались. Чонгук чувствовал тепло его плеча. Он не отодвинулся. И Тэхен тоже.       О том, как Тэхен смотрел на Аида — не как на лошадь, как на друга. Как на существо, которое понимает каждое слово. Как на того, кто никогда не предаст.       О том, как он сказал: «Я готов на всё, чтобы быть рядом с этим конём».       Он встал, прошёл в спальню. Разделся — бросил джинсы на стул, свитер туда же. Лёг, натянул одеяло до подбородка.       Сон не шёл.       Он переворачивался с боку на бок — на левый, на правый, на живот. Сбивал простыни, поправлял подушку, снова переворачивался. Смотрел в потолок. Потом закрывал глаза и снова открывал — перед ними всё равно стояло лицо Тэхена.       Резкие скулы. Тени под глазами. Морщинки в уголках — те, которые появляются, когда человек много улыбался. Или когда много пережил.       Чонгук думал о том, почему это его так зацепило. Он встречал красивых людей. Встречал умных. Встречал талантливых — таких, что дух захватывало. Но никогда не ловил себя на том, что не может выбросить кого-то из головы после двух дней знакомства.       Двух дней.       Это же смешно. Это ненормально.       Может быть, дело в том, что Тэхен ничего от него не хотел. Не просил денег, не просил работу, не просил внимания. Он просто приходил, делал своё дело и уходил. А Чонгук оставался и смотрел ему вслед. Как дурак.       Или в том, что Тэхен был настоящим. Не тем, кто кланяется и заглядывает в глаза, не тем, кто говорит «да, господин Чон» и «нет, господин Чон», не тем, кто боится сказать лишнее.       Или в том, что Тэхен был сломан. Спина, шрам, титановые винты — Чонгук не знал деталей, но чувствовал. Видел, как Тэхен держится — неестественно прямо, будто боится согнуться. Как трёт поясницу, думая, что никто не замечает. Как садится в машину — медленно, осторожно, будто проверяет, выдержит ли тело.       И при этом он не жаловался. Не ныл. Не искал сочувствия. Просто делал. Приезжал в клуб, садился на Аида и работал.       Чонгук не знал, что это — смелость или отчаяние. Или и то и другое.       Чонгук усмехнулся в темноте. Перевернулся на спину, уставился в потолок.       — Глупости, — сказал он вслух.       Голос в пустой спальне прозвучал чуждо, будто говорил кто-то другой.       Но он не поверил себе.       Он никогда не верил себе, когда дело касалось Тэхена.