Проказа

Псалом 7:15–16

הִנה יְחַבל־אָוֶן וְהָרָה עָמָל וְיָלַד שקֶר׃ בּוֹר כרָה וַיחְפרֵהוּ וַיפל בשחַת יִפְעָל׃

Вот, зачинает он злодейство

чреват он злобою

и рождает ложь

Ров он роет, и углубляет его,

и падает в яму которую сам приготовил

      — Не дёргайтесь, мистер Малфой.       Помфри стояла у койки, и лицо у неё было как будто ей только что прилетело бладжером прямо по макушке. Ему бы и хотелось дёрнуться, но рука не слушалась, кости будто обтянули прутьями, и туго стянули где-то в районе запястья.       Хуй с ним.       Он попытался глубоко вдохнуть, но вместо желаемого зажмурился и скривился. Он попробовал ещё раз. Воздух застрял где-то в горле, будто наткнулся на колючую проволоку, и вышел обратно коротким, хриплым выдохом. Драко чувствовал в грудной клетке клубок, и теперь он медленно распускался, цепляясь за всё подряд.       — Что со мной?       Она приставила палочку к его груди, чуть ниже ключицы, и замерла, прислушиваясь. Раздался слабый треск, который становился громче, и в нём можно было различить нечто похожее на трение сухих веток друг о друга.       Драко почувствовал это раньше, чем услышал, это было хуже, чем больно. Ощущение, будто внутри него что-то зашевелилось. Ветки, которые медленно тёрлись друг о друга, заскрипели громче, и он вдруг понял, что этот звук идёт не из палочки, а из него. Его собственная грудная клетка издавала этот мерзкий, сухой скрежет, как рассохшееся дерево.       — Так и думала, это магическое растение — терновник. Прорастает в лёгких, сердце, горле. Чрезвычайно редкое. И чрезвычайно… специфическое. Помфри помолчала, будто решая, как много ему можно сказать прямо сейчас. И слабый треск, который не стих сразу, всё ещё шумел — пару мгновений внутри что-то хрустело, успокаиваясь, как оседают старые половицы. Целительница, видимо, тоже обратила на это внимание и промолчала, давая этому звуку выйти наружу.       Такая тактичная пауза.       — Я читала о таких случаях, но не думала, что когда-нибудь увижу своими глазами.       Он моргнул. В голове было пусто. Только эта дрянь под рёбрами, которая, кажется, всё ещё шевелилась.       — Оно питается определённого рода эмоциями. Как правило — ненавистью. Но есть нюанс, мистер Малфой. — Помфри замялась, подбирая слова. — Оно прорастает только тогда, когда ненависть… невзаимная. Понимаете? Вы ненавидите кого-то, а он к вам совсем этого не испытывает. Вообще. Это как… — она на секунду замолчала, и начала щелкать пальцами. — Как пытаться разжечь костёр в пустоте. Искры есть, а гореть нечему. Искры остаются в вас.       Ну пиздец.       Питается Ненавистью. Он чуть не рассмеялся. Значит, всё, из чего он буквально состоит, обрело физическую форму? Каждая его мысль, это теперь колючка? Это всё настолько слащаво-поэтично, что ему еле удалось сдержать подступающий приступ тошноты.       — Чем сильнее вы ненавидите, а вас нет, тем быстрее оно растёт. Терновник прорастает в вас, мистер Малфой, и если ничего не сделать, он убьёт вас. Пять баллов Слизерину, Драко. Вот, пожалуйста — урожай. Профессор Стебель, блять, будет в восторге.       Он перевёл взгляд на свою кисть. Кожа была сухой, стянутой, как пергамент, Ноздри сами собой приподнялись в гримасе отвращения. Ме-е-ерзость. Но это, к сожалению, было ещё не самое худшее. Из-под кожи, натягивая её до побеления, выступали острые шипы, и «выступали» тут — ключевое слово, потому что пока они не проросли, а именно выступали, ожидая момента, чтобы вырваться наружу.       — Как это лечится?

***

      Помфри оставила его в отдельной крошечной палате, выбеленной до рези в глазах, с единственным узким окном, которое выходило на серую стену. Идеально для человека, который вот-вот превратится в куст. Она объяснила, что не может излечить его заклятием или зельем, его болезнь — это древняя магия, которая идёт изнутри. Его никто не проклял. Всё, что она могла — какое-то время поддерживать его состояние или облегчать симптомы, пока не появится привыкание.       Какое-то время.       А спустя пару часов до выяснения всех обстоятельств и определения объекта ненависти, Драко уже успел пожалеть о своем желании исцелиться, потому что, казалось, на нём решили отработать какую-то древнюю пытку.       Помфри привела с собой старуху МакГонагалл, от чьего вида Драко уже стало ещё более нехорошо, так та умудрилась притащить с собой ещё и грязнокровку. Он тогда настолько опешил, что сначала даже не поверил в абсурд происходящего.       Уже при Грейнджер, которая в ужасе стояла в дверном проходе, глядя на его руки и хлопала глазами, МакГонагалл и Помфри доходчиво ему объяснили, что в старых трактатах по магической медицине это называется «проказа Амаль» — от древнееврейского слова «амаль». Оно означает «злоба, которая мучит носителя».       — Вы… вы носили в себе ненависть, сильную, направленную на одного человека. Она не была разделена, и тогда магия вашего собственного тела обратила её внутрь. Ваша злоба стала… семенем. А тело — почвой. И теперь эта почва рождает только тернии, те, что вы видите.       Драко поражало, как МакГонагалл удаётся произносить это с таким невозмутимым видом, как будто она объявляет об обновившемся расписании, а не сообщает ему, что он скоро сам себя сожрёт.       — В древности, мистер Малфой, был один способ, он описан ещё в книгах Целителей Иудеи. Когда человек ужален собственной ненавистью, он должен смотреть на источник своей боли. На того, кого он сделал врагом. Пока вы не сможете видеть в мисс Грейнджер просто человека, ваше тело будет пожирать само себя.       Ага, щас.       Делают из него недоумка. Гораздо проще вернуть Грейнджер ненависть — она же точно была, только куда испарилась, Драко не понимал. Он нехотя заметил это ещё в начале года: вроде, после войны она должна была ещё острее на него реагировать. Но, увы и ах, она вообще на него не реагировала, чем бесила только больше её это показное спокойствие. Тогда он списал это на более изощрённый способ его раздражать. Просто раньше она отвечала ему тем же, огрызалась, закатывала глаза, шипела сквозь зубы, была предсказуемой в своей ненависти. А теперь… теперь он молился только о том, чтобы у него из члена не вылезла ветка.       — Вы должны смотреть на неё, Драко, — добавила МакГонагалл. — Это может прекратить рост и остановить шипы. Исцеление приходит только через того, на кого была направлена злоба. Это магия более древняя, чем любое известное нам заклинание, магия сочувствия и воздаяния.       Сочувствие. Воздаяние. Слова звенели в голове, как пустые колокола. Сочувствие — это то, что она сейчас испытывает, глядя на него? Это воздаяние за все его грехи? Сидеть тут, нашпигованным колючками, и видеть, как Грейнджер, которую он столько лет презирал, теперь стоит и смотрит на него, как на раненого котёнка? Это унижение было хуже любой боли. Он почти физически ощущал, как терновник внутри него не утихает, а наоборот, подпитывается этой новой, унизительной формой ненависти.       И, честно? Ему насрать было, что старуха там прокряхтела. Да. Для него задачка проще простого: либо избавиться от грязнокровки, запустив Авадой прямо при Помфри и старой карге в её макушку, и делу конец. Нет причины, нет проблемы. Либо действовать не так очевидно и просто заебать эту заучку до такой степени, чтобы ей самой захотелось всадить в его голову непростительное.       — Мисс Грейнджер, — МакГонагалл повернулась к ней и заговорила тем тоном, каким обычно объявляла о снятии баллов, — Я понимаю, насколько это… необычная просьба. Но вы здесь именно поэтому. — она сделала паузу, поправила очки и добавила суше: — Вы поможете мистеру Малфою победить болезнь. Если, конечно, согласитесь. Принуждать вас никто не станет.       Он перевёл взгляд на Грейнджер. Она всё ещё стояла у двери, комкая в руках край мантии. В её глазах не было ни злорадства, ни торжества ничего из того, на что он втайне надеялся. Только ужас. Вид у неё был как у человека, которого заставили смотреть на раненого зверя и сказали: «Исцели». И она, кажется, действительно собиралась попробовать, судя по её короткому кивку в ответ на просьбу декана.       И это взбесило его сильнее, чем если бы она снова назвала его придурком. Где её гриффиндорская важность? Где подбородок, задранный к потолку? Где это «я не обязана»? Она что, решила поиграть в святую? Или ещё хуже, ей действительно его жаль? Он не хотел её жалости. Он вообще ничего от неё не хотел, кроме, может быть, ответного удара. Хоть чего-то, что подтвердило бы: между ними всё по-прежнему. Потому что смирение Грейнджер — это было последнее, к чему он был готов.       Вот сука.       От этой мысли терновник в груди дёрнулся с такой силой, что Драко едва не взвыл. Перед глазами поплыло, побелевшие стены слились в одно мутное пятно, и он вцепился пальцами в край матраса, чувствуя, как шипы под кожей натягиваются до предела. Казалось, ещё секунда и они пробьют его насквозь.       Помфри тут же к нему подскочила. Грейнджер шокированно сложила руки у рта, а МакГонагалл нервно дёрнулась, кажется, впервые за всё время растеряв свою хвалёную невозмутимость. Лекарь закрутилась вокруг него, что-то быстро приговаривая себе под нос, и, не спрашивая разрешения, влила ему в рот несколько зелий подряд. Мерзкая, обжигающая горечь растеклась по языку и горлу. Он закашлялся, дёрнулся, но Помфри уже придерживала его голову, не давая выплюнуть. Пиздец. Его лечат, как комнатное растение, поливают и ждут, печась о том, чтобы оно не завяло.       Он ненавидел её за то что случилось с ним. Салазар, какая же она дура. Разве нельзя просто взять и возненавидеть его в ответ, без этой липкой, унизительной односторонности, которая теперь пожирала его изнутри? Почему он должен страдать, укрытый обезболивающими мазями и зельями Помфри, без возможности даже опереться на бок, не почувствовав под ребром шипы. Блядский терновник — он ненавидел его уже намного больше проклятой гриффиндорской суки. Малфой коснулся ребра, и острая противная колючка впилась в кожу подушечки пальца. Он сжал зубы, чувствуя, как внутри всё кипит.       Помфри активно размахивала руками, явно намекая, что пора оставить его одного.       МакГонагалл поджала губы. Кажется, ей нечасто приходилось сталкиваться с тем, что её выставляют за дверь, но спорить не стала.       — Мисс Грейнджер, уже поздно, нам пора, — донеслось до него сквозь пелену. — Мистеру Малфою нужен покой. Завтра попробуем действовать по плану миссис Помфи. Я освобожу вас от части занятий, не переживайте.       Грейнджер что-то тихо и неразборчиво ответила, он не вслушался. Только смотрел, как она выходит за дверь и её спина исчезает в проёме. Значит, завтра они попробуют «действовать по плану». Что бы это ни значило. Он представил, как Грейнджер снова войдёт в эту палату и будет молчать или того хуже, говорить с ним тем самым голосом, каким разговаривают с больными.       Он медленно и острожно перекатился на бок, чувствуя, как шипы внутри отзываются на каждое движение, но уже без прежней боли. Зелья наконец-то начали действовать. Жаль не столько на проклятую растительность, сколько просто на него самого. Последнее, что он успел почувствовать — как ненависть внутри слабо дёрнулась и затихла. А потом он заснул.

***

Руфь 2:10

מַדּוּעַ מָצָאתִי חֵן בעֵינֶיךָ לְהַכירֵנִי וְאָנֹכִי נָכְרִיה

Отчего я нашла милость в твоих глазах, что ты принимаешь меня, хоть я и чужеземка?

      Утро, впрочем, ничего доброго не принесло. Горло пересохло. Он жадно схватил бокал с водой с тумбочки и быстро его осушил.       Фух.       Драко понял, что смешно было ожидать от ночи отдыха. Как будто мало было этой болезни, всю ночь во сне Грейнджер собирала колосья в его волосах. Она аккуратно перебирала их пальцами и складывала куда-то в подол, а он сидел на земле, скрестив ноги, и даже не пытался шевелиться, только касался нагретой травы. Он даже во сне чувствовал, как её руки касаются головы — бережно, почти невесомо, — и это было настолько нелепо, что сейчас, лёжа с открытыми глазами, он скривился от собственного подсознания.       Нет, серьезно — какого черта? Как он очутился внутри такой пасторальной, блять, сцены…       Но проснувшись после этой дивной и, безусловно, отвратительно милой ночки, Драко не сразу понял, что именно изменилось. Воздух входил свободно, не цепляясь за колючки, он обнаружил это, гипнотизируя белоснежный потолок. Вдохи были слишком ровными, будто воздух проходил не через лёгкие, а через пустые древесные полости. Он осторожно пошевелился. Шипы не впивались в кожу изнутри. Он резко подорвался с кровати, и уставился чуть выше своего пупка, в ожидании привычного ощущения. Замер и прислушался. Обычно боль встречала его раньше, чем он успевал окончательно открыть глаза. Терновник затих — но он всё ещё чувствовал его глухое и отдаленное присутствие, но по крайней мере эта дрянь больше не напоминала о себе при каждом вдохе ощущением, что что-то рвется наружу. Она словно… свернулась?       Затаилась.       Как бы не хотелось списать всё на действие зелий, факт оставался фактом: после того как Грейнджер, пусть и в его бредовом сне, гладила его по голове, ему стало лучше. Пиздец. От одной этой мысли захотелось заорать.       Впрочем, сна он толком не помнил — только обрывки, а раз так, то и толковать тут нечего. Он и не приверженец гаданий на стеклянном шаре. Поэтому Драко, довольный хотя бы тем, что боль хоть и временно отступила, и никто не крутил внутри ржавую проволоку, без особых усилий поднялся с кровати и отправился в душ. И это было почти облегчением.       Почти.       Он вышел из душа, промокая волосы полотенцем. Капли воды стекали по вискам, по шее, он стирал их с лица, чувствуя, как холодная ткань приятно стягивает кожу. Пижамные штаны свисали на бёдрах и тянули вниз. Как он успел так похудеть? Раньше они сидели нормально, а теперь хоть подтяжки носи. Драко мельком взглянул на себя в зеркало: рёбра проступили отчётливее, чем он помнил, ключицы стали резче, а татуировка на левом предплечье, казалось, слегка сместилась вместе с кожей. Эта дрянь выжирала его изнутри, и теперь это было видно снаружи. А всё его облегчённое состояние было похоже на короткую передышку, которую хищник даёт добыче только затем, чтобы та не сдохла слишком рано.       Дверь открылась без стука. Мд-а. Помфри.       — Доброе утро, мистер Малфой, — бодро начала она, сразу же раскладывая на тумбочке свои инструменты. — Как вы спали?       — Как компостная куча, — буркнул он, — Всю ночь перегнивал, а к утру вроде даже посвежел.       — Метафорично.       Она повернулась на него и осеклась на полуслове.       — А, вы… стоите?       Он лишь развёл руками — ну, блять, как видишь.       — Подойдите, мне нужно вас осмотреть.       Он подчинился — как будто бы у него был выбор. Она задрала его майку, провела палочкой вдоль рёбер, что-то зашептала себе под нос. Кончики её морщинистых пальцев были холодными, и он вздрогнул, когда она коснулась места, где под кожей угадывались шипы.       — Хм, — сказала она.       — Что «хм»?       Она выпрямилась и посмотрела на него.       — Удивительно. За ночь рост замедлился. Шипы всё ещё здесь, но они… успокоились, если можно так выразиться. Не такие агрессивные. Как будто что-то изменилось.       Малфой уже открыл рот, чтобы сказать, что ничего не изменилось, но осёкся. Сон. Неужели это правда как-то связано?       — Я бы сказала, что вчерашняя встреча пошла на пользу, — продолжила Помфри, и в её голосе прозвучало что-то почти радостное. — Хотя, вчера я не была в этом уверена…       Он закатил глаза.       — О, прекрасно. Значит, теперь меня будут лечить Грейнджер. Я в восторге. Где мой больничный завтрак?       Помфри кивнула на поднос, который стоял на соседней тумбочке. Овсянка. Тост без масла. Бледный чай. Он скривился.       — Потрясающе. Просто королевский пир.       — Мистер Малфой, — она вдруг стала серьёзнее, и голос потерял ту бодрую ноту, — Проблема не в самих шипах.       А в чём же, блять, проблема. Драко рывком обернулся на целителя. Сука, так и знал, что она что-то недоговаривает.       Помфри без осторожности коснулась палочкой его груди чуть ниже ключицы.       — Шипы — это только то, что тело уже не может удерживать внутри. — она провела палочкой вдоль ребра, и он ощутил, как под кожей что-то натянулось, и затягивалось в невидимую, но уже осязаемую петлю.       — Хуже то, чего мы пока не видим. Корни. Они глубже, оплетают сердце, лёгкие, артерии. Шипы можно обрезать, прижечь или обезболить. Но если корни останутся, они дадут новые побеги.       Лекарь убрала палочку и посмотрела ему прямо в глаза.       — Вы должны понять, мистер Малфой. То, что мы видим снаружи — это только малая часть. Основная битва идёт внутри, и выиграть её можете только вы сами.       Он опустил взгляд на свою грудь, туда, где секунду назад была её палочка, и ему вдруг показалось, что он чувствует всё разом. Он сглотнул. Пиздец. Кажется, впервые в жизни ему нечего было сказать.       — Скоро должна прийти мисс Грейнджер, — добавила Помфри, уже собирая свои инструменты. — После её визита я снова вас осмотрю. Посмотрим, как ваш терновник на неё отреагирует. Это поможет понять динамику.       Он ничего не ответил. Только сжал челюсть и проводил её взглядом до двери. Грейнджер. Прекрасный план. Он взял тост, и резко его откусил — сухо и пресно, как жевать песок, и уставился в стену. Завтрак, Помфри, Грейнджер, которая ещё даже не пришла, но уже действовала ему на нервы. Всё его бесило, в особенности то, что Помфри права: ночью терновник затих и это явно как-то связано с грязнокровкой.

***

      В палате было тихо, только изредка доносились шаги целительницы из соседнего крыла. Драко лежал на койке, закинув руку за голову, и смотрел в потолок. Трещина в углу, тонкая, как волос, стала его единственным ориентиром в этом белом стерильном аду. Он знал её уже лучше, чем расположение комнат в собственном крыле Мэнора. От левого угла она ползла вправо, чуть изгибаясь, и исчезала где-то за балкой. Он мысленно дал ей достойное и величественное имя: Трещина. Очень в духе этого места.       Он взглянул на часы, завтрак принесли час назад. Овсянка остыла и покрылась плёнкой, тост зачерствел, а чай был таким же безвкусным, как и всё, что ему здесь давали. Он съел половину тоста, просто чтобы занять челюсть, и отодвинул поднос. Есть не хотелось. Хотелось курить, а ещё хотелось встать и выйти отсюда, а ещё, чтобы шипы под рёбрами перестали напоминать о себе при каждом резком движении.       Размечтался.       Он перекатился на бок медленно и осторожно, прислушиваясь к ощущениям внутри. Драко всё ещё чувствовал глухое и отдаленное присутствие, чувствовалось это занозой, которую загнали слишком глубоко и забыли вытащить.       Снова лёг на спину и уставился в потолок, Трещина никуда не делась, всё та же. Провёл языком по зубам. Вкус больничного чая всё ещё стоял во рту, смешиваясь с привкусом зелий, которые Помфри влила в него ночью. Мысли текли вяло, цепляясь одна за другую, как старая пластинка, которую заело на одном месте. Грейнджер. Терновник. Грейнджер. Опять Грейнджер.       Малфой раздражённо цокнул языком и сел на кровати. Рука сама потянулась к тумбочке, где лежал портсигар, но пальцы нащупали только пустоту. Точно. Помфри отобрала ещё вчера. «Никакого табака в больничном крыле, мистер Малфой. Вы и так едва дышите». Сука. Но тут она была права.       Он и правда едва дышал.       Драко спустил ноги с койки и больше не придумал, чем себя занять, из развлечений у него было только сидеть в разных положениях.       — Блять, — выдохнул он в потолок.       Шаги в коридоре раздались неожиданно, он не сразу их услышал, сначала не распознав далёкое эхо, которое становилось всё ближе и наконец стихло прямо за дверью в его палату.       Тишина и пауза, как будто она стояла там и решала, стоит ли входить.       Ну, давай же, смелее, ты же гриффиндорка.       Дверь открылась после короткого стука. Сраная формальность. Грейнджер вошла и остановилась на пороге, неуклюже переминаясь и сжимая в руках какую-то книгу. Судя по виду, она явно не хотела здесь находиться, но пришла. Хоть в чём-то они похожи.       — Доброе утро, — сказала она ровным, почти безжизненным голосом.       Драко проследил за ней взглядом, пока она шла к стулу. Ну что ж, пора привести грязнокровку в чувства. Он медленно, стараясь не делать резких движений, поднялся с койки якобы для того, чтобы поправить одеяло. Правая рука скользнула под подушку, пальцы сомкнулись на древке, и он невербально наложил запирающие чары на дверь. Та едва слышно щёлкнула, но Грейнджер, занятая своей книгой, не обратила внимания. Отлично. Палочка скользнула в карман пижамных брюк и он снова опустился на край койки, сидя теперь напротив неё, всего в нескольких футах.       — Итак, — начал он, откидываясь на подушку и скрещивая руки на груди, — Я впечатлён. Обычно ты избегаешь меня, как драконьей оспы. Что, МакГонагалл пообещала тебе дополнительный балл к СОВ за благотворительность?       — Я пришла, потому что не хочу, чтобы кто-то умирал, — сказала она, не поднимая глаз со своей книги. — Не ради баллов.       — «Кто-то», это я. И конечно, чувство долга. Святая Грейнджер. — он закатил глаза. — Всегда готова помочь, даже тем, кого ненавидит.       — Я не говорила, что ненавижу тебя. — она наконец подняла взгляд. — Это ты говоришь.       — Потому что это правда. — он прищурился. — Ты всегда меня ненавидела.       Она не ответила, просто на пару секунд вылупилась на него, как на больного, и в её глазах не читалась даже злость, одно сплошное недоумение, а потом опять уткнулась в свою дебильную книгу.       Ладно. Спокойно. Главное не кидаться сразу, попробовать словами. Она же гриффиндорка, гордая, упрямая, должна взорваться, если надавить на больное. А если нет… тогда магия.       — Ты серьёзно принесла книгу? — спросил он, не скрывая издёвки. — Думаешь, мне станет легче от того, что ты будешь сидеть тут и читать, как библиотекарь?       — Я думала, тебе нужно, чтобы я была рядом, — ответила она, снова уткнувшись в страницы. — Помфри сказала, что одного присутствия может быть достаточно.       Он хмыкнул и бросил взгляд на часы. Времени было мало, а он не собирался торчать тут до вечера, изображая пациента. Ещё Помфри могла обнаружить запертую дверь в любой момент, а если Грейнджер вдруг решит, что с неё хватит, и дёрнет ручку до того, как он успеет довести дело до конца… Всё пойдёт к чёрту. Она поймёт, что заперта, поднимет шум, и тогда МакГонагалл лично проследит, чтобы его палочку сломали пополам и скормили гиппогрифу. Нет уж. Надо действовать быстрее.       Он перевёл взгляд на грязнокровку. Она всё ещё сидела, делая вид, что читает.

Meds — Placebo      

      — Знаешь, Грейнджер, я тут подумал, что может я просто недостаточно старался? Может, всё, что было до этого — детский лепет? — он склонил голову набок. — «Грязнокровка»? Ты к этому привыкла. «Гриффиндорская сука»? Ты слышала это сотни раз. Ты выработала иммунитет, а мне нужно, чтобы ты меня ненавидела по-настоящему.       — Зачем тебе это? — Грейнджер не отступала, но наконец-то захлопнула свой сраный фолиант. — Ты правда думаешь, что это поможет?       — Помфри сказала, «ненависть должна быть взаимной». — он дёрнул плечом. — Если ты не можешь ненавидеть меня добровольно, я заставлю.       Малфой рывком поднялся с кровати, и тут же чуть не взвыл от боли, бьющей в рёбра, но твёрдо решил не показывать вида. Драко обошёл её, как хищник, и она повернулась вместе с ним, не желая оставаться спиной к его лицу.       — О, нервничаешь? — он усмехнулся.       — Я понимаю, чего ты добиваешься, Малфой, — и прозвучало это до отвращения безэмоционально. — И это глупо.       Он замер; она ведёт себя с ним так, как будто он ребенок, который закатил истерику. Вот что по настоящему глупо, так это думать, что ты умнее всех.       — А ты считала глупым, когда выла от боли в Мэноре? — выплюнул он, и слова сорвались с языка раньше, чем он успел их остановить. — Когда моя тётка втыкала кинжал в твою руку, а я стоял рядом?       — А что ты мог сделать, Малфой? — спросила она тихо.       И тут же встала со стула. Он моргнул. Это не был риторический вопрос. Лучше бы она издевалась.       — Думаешь, я не способен на жестокость? Что я мог сделать? — повторил он, и его голос прозвучал глухо. — Что я мог сделать? Да всё что угодно, Грейнджер! Я стоял в двух шагах от тебя и смотрел, как ты корчишься на полу, и ничего не сделал. Ты понимаешь? Ни-че-го. Потому что мне было всё равно.       Всего на одну секунду её лицо дрогнуло, но он успел заметить это недоумение и тень сомнения, которая мелькнула в глазах, но к сожалению тут же исчезла, стёртая упрямым движением. Она вздёрнула подбородок и посмотрела на него почти с вызовом.       — Ты был там не по своей воле, — сказала она всё тем же ровным, спокойным голосом, но теперь Малфой знал, что она специально сдерживается. Это игра. — Мы были детьми, но по разные стороны, как ты не поймёшь? Ты был ребёнком, напуганным, загнанным в угол, подчинённым приказам.       — Знаешь что, Грейнджер, — сказал он наконец, — Раз ты такая… понимающая, давай проверим, насколько далеко это зайдет…       Драко выхватил палочку, а она даже не дрогнула. Только уставилась на него, как будто даже не веря в происходящее.       — Ты что, даже не будешь защищаться? — он нахмурился.       — А ты собираешься нападать? — спросила она в ответ. — Серьёзно? В таком состоянии?       — В таком состоянии я всё ещё способен проклясть тебя. — играючи протянул он.       — Я думаю, ты и до двери не дойдёшь без того, чтобы не задохнуться.       Ауч, это было унизительно, но правдиво. Он сжал палочку до побелевших костяшек.       — Ладно, раз так, Грейнджер, значит, мы поиграем.       Он легко подкинул древко в руке, и тут же без предупреждения из кончика вырвалась ослепительная вспышка. Грейнджер едва успела увернуться: заклинание обожгло воздух там, где только что была её голова, и врезалось в стену, оставив на камне подпалину.       — Контерус! — выкрикнул он, и новое заклинание полетело в неё. Она отразила его щитом, но тут же последовало Локомотор Мортис, от которого у неё подкосились ноги, и она неуклюже рухнула на голые колени, успев выставить Протего, принимая на щит удар.       — Вставай, Грейнджер! — он двинулся на неё, не давая передышки. — Покажи, на что ты способна!       Она поднялась, тяжело дыша и сдувая кудри, упавшие на лицо, но палочку не опустила. Он послал в неё заклинание, и она отбила его так резко, что оно ушло в потолок, осыпав их обоих каменной крошкой.       — Уже лучше! Серпенсортиа! — выкрикнул он.       Из кончика его палочки вырвалась чёрная змея и с шипением метнулась к ней. Гермиона вскрикнула и взмахнула древком. Змея исчезла в облаке дыма, но Драко тут же добавит Петрификус Тоталус, которое она не стала отражать щитом — вместо этого она ушла в сторону, развернувшись на каблуках с такой плавностью, что ему на секунду показалось, она танцует. Сковать её не удалось, луч ушёл в стену, а она уже стояла вполоборота, готовая к следующему удару.       Она не атаковала ни разу, только защищалась, но как она это делала.       Заклинание Левикорпус, рассчитанное на то, чтобы вздёрнуть её в воздух и лишить опоры, она сняла прежде, чем оно успело коснуться её. Короткое и хлёсткое Фините Инкантатем, брошенное почти небрежно, рассыпалось в воздухе, не долетев до цели.       В дверь с жуткой силой затарабанили.       — Мистер Малфой! Откройте немедленно! — в голосе Помфри была одна паника. Она дёрнула ручку раз, другой. — Что здесь происходит?!       — Не входите! — крикнула Гермиона, обернувшись. И Драко воспользовался этим моментом.       Её взгляд дёрнулся к двери лишь на долю секунды, но ему хватило. С кончика его палочки сорвался Редукто, нацеленный точно в пол у её ног. Взрыв каменной крошки должен был взметнулся вверх, чтобы сбить её с ног и лишить равновесия. Он хотел увидеть, как она рухнет и поймет, что он не шутит.       Но Грейнджер уже развернулась. Её палочка описала короткую резкую дугу и щит вспыхнул перед ней в тот момент, когда заклинание должно было ударить. Редукто разбилось о него, разметав в стороны обломки камня и создав облако пыли. Щит разверзнулся между ними и отбросил Драко на несколько шагов. Он пошатнулся, хватаясь за грудь. Терновник внутри, кажется, взвывал, пуская новые ветви и шипы по всему его телу, но Драко не собирался останавливаться.       — Мисс Грейнджер! — Помфри снова задёргала ручку, потом выкрикнула Алохомора. Ничего. Ещё раз. Дверь не поддалась. С той стороны донёсся приглушённый возглас разочарования, за которым последовала короткая пауза, а затем быстрые удаляющиеся шаги. Помфри побежала за помощью.       Драко услышал это сквозь звон в ушах. Времени почти не осталось. Он выдохнул и поднял палочку снова. Дым от Редукто осел, и он увидел, как она вытерла кровь от попавшего ей в щеку каменного осколка, даже не поморщившись.       — Ну давай, Грейнджер. Последний шанс. Прокляни меня.       — Нет, — сказала она в порыве глубокой отдышки. — Я не буду.       — Ты сумасшедшая.       Она едва успела выпрямиться после своего «не буду», всё ещё хватая ртом воздух, как он снова выбросил вперёд палочку. Заклинание сорвалось с кончика древка, он вложил в него остатки злости, что копилась у него с того самого дня, как он впервые увидел её в мантии Гриффиндора.       Его заклинание даже не разбилось, а ударившись о щит скользнуло в сторону, разнеся в щепки то, что осталось от тумбочки. Грейнджер тяжело дышала, и он видел как капли пота текли по её вискам, но палочка в руке даже не дрогнула.       — И это всё, Малфой? Я думала, ты покажешь мне, на что способен, а ты… — она обвела взглядом разгромленную палату, — Разнёс тут всё, а толку — ноль.       Он выпрямился, чувствуя, как растение под рёбрами напоминает о себе резкой, острой болью. Но останавливаться было нельзя. Не сейчас.       — Я только разогреваюсь.       — Ну так разогрейся уже, — бросила она, и её голос наконец-то перестал быть незаинтересованным. Слава Салазару, в Грейнджер проснулся азарт.       Она взмахнула палочкой, и с кончика сорвалась Риктусемпра. Щекотка. Сука, самое дурацкое и самое унизительное заклинание из всех возможных. Он не успел поставить щит и на секунду его тело пронзила волна неконтролируемого зуда, вылившегося в идиотский смех. Он согнулся пополам, хватая ртом воздух, чувствуя, как рёбра отзываются болью, но не мог остановиться.       — Ты… — выдохнул он сквозь смех, — Ты охренела?       — Ты сам сказал: «Раз так, значит, поиграем». — она стояла, выставив на него древко, и смотрела на него с таким видом, как будто он досадная помеха. — Так что играем.       Он снял заклинание резким взмахом и выпрямился.       — Ладно, — процедил он, поднимая палочку. — Раз ты так хочешь.       Он больше не сдерживался. Заклинания посыпались одно за другим без пауз. Эверте Статум, Диффиндо, Экпульсо, он не давал ей передышки, заставляя отступать и уворачиваться, ставить щиты. Она отвечала только точными отражениями, что его собственные заклинания рикошетили во все вокруг. Одно из них разнесло койку, а другое выбило стекло, и в палату ворвался ветер.       — Экспеллиармус! — выкрикнула она.       Он перехватил палочку левой рукой, и заклинание ушло в стену. Правая рука онемела после собственных заклятий, но он не собирался показывать слабость.       — Неплохо, Грейнджер. Но недостаточно.       И тут ему действительно показалось, что она его прокляла, тело за секунду сложилось пополам, будто кто-то ударил под дых, и Драко рухнул на колени. Опустив взгляд он увидел, как футболка на животе натянулась и с влажным треском разошлась в стороны. Из под ткани полезли ветки, покрытые шипами и тёмной корой в его собственной крови, и, кажется, частями внутренних органов.       Они прорастали из его живота, раздвигая мышцы и разрывая кожу. Один шип проткнул ткань и замер в дюйме от его лица, он был мокрый, с каплей крови на кончике. Драко бы хотел открыть рот, но не смог даже закричать.       Боль пришла не сразу, как будто тело ещё не осознало что случилось, но когда это случилось, рвущая агония скрутила его пополам, и он вцепился пальцами в пыльный пол, пытаясь удержаться. Ветки шевелились у него в животе, и он чувствовал каждое их движение, ощущал то, как они трутся о рёбра изнутри, и как безжалостно рвутся наружу.       Грейнджер оказалась рядом раньше, чем он успел сообразить, что она вообще сдвинулась с места. Её палочка валялась на полу рядом с ним, очевидно, она её бросила. Ну и дура. Её руки сжали его плечи с такой силой, что он почувствовал её ногти через ткань.       — Малфой! — голос пробился сквозь шум в ушах. — Посмотри на меня!       Она била его тёплыми ладошками по скулам и трясла его лицо, и это совсем не походило на ту беззаботную сцену из его сна.       Он наконец приподнял голову. Грейнджер стояла на коленях, прямо в осколках стекла и каменной крошке, её лицо было настолько белым, что кажется сливалось с больничными стенами, царапина на её скуле всё ещё кровоточила, и кровь тонкой струйкой стекала к подбородку. Но она, кажется, её даже не замечала — она смотрела прямо на него, всё ещё тряся лицо.       — Помфри! — заорала она, и её голос надорвался. Она закашлялась, вытерла рот тыльной стороной ладони, размазав по лицу кровь и слюну, и снова закричала.       Голос сорвался на втором крике, и дальше она уже хрипела, но всё равно орала, захлёбываясь собственным дыханием.       Драко смотрел на неё снизу вверх, стоя на коленях в луже собственной крови, и не мог отвести взгляд. Из живота всё ещё торчали мокрые ветки в слизи и сукровице, он хотел сказать ей, чтобы она перестала. Что толку орать, если дверь заперта, а у него внутри всё разорвано в клочья, но вместо этого он смотрел на неё и думал, что она, наверное, единственный человек, который после драки с ним орёт так, будто это её собственное сердце сейчас прорывается ветками наружу.       Она отпустила его лицо только для того, чтобы задрать остатки футболки и посмотреть, что там, внизу. И замерла. Он даже пожалел, что увидел её реакцию, её зрачки расширились, а губы моментально побелели. Руки, перепачканные в его крови зависли в воздухе, не зная, за что схватиться — это было жутко.       Она что-то нервно шептала, и аккуратно, трясущимися руками опустила его тело на свои тёплые колени. Приятно. Когда он пытался прикрыть глаза, ему мерещилось, что они на пшеничном поле, и она не пытается выдрать руками ветки, которые прорываются к сердцу, а нежно убирает колосья с его волос. Но как только он задерживал глаза закрытыми слишком долго, тут же получал пощёчину от Грейнджер, которая даже сейчас вела себя до жути упрямо.       — Малфой, скажи что-нибудь. Что угодно. Ты меня слышишь?       Он слышал, но ответить не мог. Челюсть свело так, что зубы скрипели. Боль в животе пульсировала, и ему казалось, что рядом с желудком выросло второе сердце. Грейнджер нервно шерудила ладонями по полу в поисках древка, вся дрожа она наконец схватила палочку, и нацелила ему на живот.       — Я не знаю, поможет ли это, я не учила ничего для такого, но я попробую, просто не шевелись, хорошо? Просто не шевелись.       Она выдохнула, и её палочка засветилась мягким, золотистым светом. Драко не знал, что это за заклинание, но когда оно коснулось его груди, боль совсем немного отступила. Он выдохнул и закрыл глаза.       — Эй, — она снова тряхнула его за плечо, — Не отключайся. Смотри на меня. Слышишь? Смотри на меня и говори что-нибудь.       Он с трудом разлепил веки, её лицо плавало над ним, как отражение в мутной воде. Веснушки на её лице казались зернистыми помехами картинки.       — Грейнджер, — выдавил он; голос прозвучал как скрежет металла.       — Отлично, давай. Всё равно что, — как ты меня ненавидишь, как ты хочешь меня проклясть. Как…       — Ты… у тебя… кровь на лице.       Она моргнула. Поднесла свободную руку к щеке, посмотрела на испачканные пальцы и вдруг издала звук. Не то смешок, не то всхлип.       В этот момент дверь с грохотом распахнулась, и в палату ворвалась МакГонагалл, а за ней Помфри. Целительница ахнула, увидев их на полу в луже крови, и тут же бросилась к нему, на ходу выхватывая палочку. МакГонагалл замерла на пороге, с окаменевшим лицом, обводя взглядом разгромленную палату.       — Гермиона! — резко бросила она через плечо и тут же опустилась рядом с Грейнджер, подхватывая Драко под плечи. — Держите его. Не дайте ему двигаться, пока она работает.       Гермиона даже не подумала возражать. Её руки всё ещё дрожали, но она сильнее прижала Драко к полу. МакГонагалл тем временем разодрала остатки футболки, оценивая масштаб повреждений, и её лицо стало ещё мрачнее.       — Давно это началось?       — Только что, — выдохнула Гермиона, чуть ли не заикаясь. — Он дуэлировал со мной и вдруг…       — Понятно, — перебила МакГонагалл, и в её голосе не было ни капли осуждения, только сосредоточенность.       Помфри поспешно выхватывала из кармана пузырьки, одновременно направляя палочку на живот Драко. Она шептала заклинания одно за другим, свет от её палочки пульсировал, менял цвет от золотистого к холодно-синему и обратно. Ветки, торчащие из живота, задрожали и начали медленно, нехотя втягиваться обратно. Драко чувствовал, как они скользят внутри, задевая рёбра, и каждая секунда этого процесса была наполнена тупой выматывающей болью.       — Держите его, — сказала Помфри, даже не глядя на остальных. — Он сейчас начнёт сопротивляться.       И точно через секунду тело Драко выгнулось дугой, а из горла вырвался сдавленный крик.