Проказа

Псалом 38:6, 14

הִבְאִישׁוּ נָמַקּוּ חַבּוּרֹתָי מִפנֵי אִולְתי׃ וַאֲנִי כְחֵרֵשׁ לֹא אֶשמָע וּכְאִלם לֹא יִפְתח פיו׃

Смердят и гноятся раны мои от безумия моего.

Я же, как глухой, не слышу, и как немой, не открываю уст моих.

      Что-то мерно ухало, и это безумно раздражало, сколько можно размеренно бить кулаком в глухую стену? Раз, другой, третий. Драко очень надеялся на то, что это прекратится, пока не понял, что это его собственная кровь долбится в виски.       И давление в них было первым, что он почувствовал — ритмичное распирание, сраный воздушный шарик, который с каждым ударом пульса надувался всё больше прямо в его черепной коробке. Драко понял, что совершенно ничего не видит, но как оказалось, эта проблема решается всего лишь открытием глаз. После света, от которого голова затрещала пуще прежнего, он заметил знакомую трещину в потолке, и Драко почему-то испытал что-то похожее на облегчение.       Взгляд скользнул дальше, от трещины вниз по стене, и по каким-то трубкам, которые тянулись к его собственной руке. Тонкие, прозрачные, напичканные мутноватой жидкостью, они впивались прямо в вену на запястье.       И прежде чем он задался вопросом, зачем они вообще нужны, уставился в свой живот, который туго был обмотан бинтами. Белая марля кое-где проступала розовыми пятнами, вся эта картина была не самым приятным зрелищем. И, видимо в ответ на его реакцию, желудок скрутило, и он едва успел перегнуться через край кровати, как из горла хлынула чёрная вязкая жижа. Она пахла прелой листвой и чем-то сладковато-гнилостным, от чего новый спазм подкатил сразу следом. Вместе с жижей полезли мелкие и колючие ветки, они царапали горло изнутри, и каждый глоток воздуха теперь ощущался так, будто он глотал битое стекло.       Одна колючка застряла на языке, и Драко выплюнул её прямо на пол, даже не успев побрезговать. Рядом шлёпнулся ещё один комок, не то обломок ветки, не то сгусток слизи вперемешку с кровью. Сначала он висел на губе, и Драко смахнул его дрожащей рукой, чувствуя, как по подбородку стекает что-то тёплое и мерзкое. Вовремя. Если бы он заблевал себя, это было бы последней каплей. А так всего лишь лужа на полу, в которой плавали ошмётки того, что ещё недавно росло у него внутри. Он смотрел на это кровавое месиво и грудь ходила ходуном.       А потом прямо у края растекающейся лужи, едва не касаясь её носком он увидел аккуратные женские туфельки. Сначала он даже не сообразил, они были настолько чистыми и до отвращения нетронутыми, что в голове не нашлось объяснения, как они там оказались.       От них, от самых носков, которые почти задевала чёрная жижа, его взгляд медленно пополз вверх. Серые плотные чулки обтягивали щиколотки, поднимались к коленям. Дальше подол юбки, край которой был чуть сбит набок, будто та, что сидела в этом стуле, провела здесь уже не один час и перестала следить за тем, как выглядит. Выше талия, грудь, вздымавшаяся чаще предполагаемого, и наконец лицо.       О нет.       Грейнджер сидела, вцепившись побелевшими пальцами в открытую книгу, которую держала, в её глазах застыло что-то среднее между ужасом и полной, абсолютной растерянностью. По ней было видно, что жизнь её явно к такому не готовила. Потому что замерла она так, как будто её намертво приморозило к стулу.       Драко облизал пересохшие губы и только теперь осознал, что она только что наблюдала, как его выворачивало наизнанку. До последней капли чёрной жижи.       Запах от лужи стоял такой, что даже он сам едва сдерживался чтобы не поморщиться, Грейнджер же продолжала сидеть в своём оцепенение и молчала, и от этого молчания ему хотелось зарядить Авадой уже не ей, а себе. Драко отвёл взгляд, потому что больше не мог смотреть на её лицо. Он снова покосился на лужу. Ошмётки веток, тёмная слизь, какая-то мерзость, которую он даже не хотел идентифицировать. И прямо у края её туфли. Она их даже не отдёрнула.       — Я уберу, — выдавил он, уже оглядывая тумбочку в поисках палочки. — Сейчас. Я…       Слова вышли хриплыми и с присвистом, и каждое из них царапало гортань изнутри. Он закашлялся, чувствуя, как по языку разливается металлический привкус. Говорить было пиздец как больно. Даже дышать было больно. Но лежать и молчать перед Грейнджер, пока лужа его собственной мерзости растекается на полу, было ещё хуже.       Он похлопал по матрасу, потом по тумбочке. Пусто. Заглянул под подушку. Ничего. Рука сама дёрнулась к карману пижамных штанов, но и там… Блять.       Обернувшись он увидел, как Грейнджер взмахнула своим древком и лужа исчезла вместе с отвратительным запахом.       — Твою палочку забрала МакГонагалл, — сказала она, опуская свою. — Сказала, что тебе лучше побыть без неё.       Он закрыл глаза. Конечно. Конечно, блять. МакГонагалл. Она всегда была предусмотрительной. Перед глазами представилась картина, как старуха вытаскивает его палочку из лужи крови, или где она там валялась, и уносит с собой.       — Грейнджер, — голос прозвучал сбито, как будто он только что орал, а не блевал. — Ты… долго здесь сидишь?       Она медленно — сука, очень медленно, — закрыла ту самую книгу, которую держала в побелевших пальцах и положила её на колени.       — Какое-то время, — сказала она. От его глаз не ушло, что её пальцы всё ещё сжимают обложку. — Помфри сказала, что тебе может стать хуже. Я… не знала, что настолько.       Он закрыл глаза. Пиздец. Просто пиздец. Очевидно ей было очень неловко, может даже больше, чем ему. Но он тут же отмел эти мысли. Ну и отлично, это её проблемы, это не он ждал пока кто-то начнёт блевать ветками у его ног.       — Могла бы и не смотреть, — буркнул он, не открывая глаз.       И тут же закашлялся. Каждое слово отдавалось в глотке тупой и саднящей резью, как по открытой ране. Он скривился и прижал ладонь к шее, чувствуя, как под пальцами пульсирует раздражённая, расцарапанная изнутри плоть. Разговаривать, когда из тебя только что повылетали отростки дерева — наитупейшая идея.       — Я позову Помфри… — и он заметил, как она бросила взгляд на часы в дальнем углу палаты. — И мне уже пора на травологию.       Драко сдержался. Хотел сказать, что лучше того, что она увидела пару минут назад, на травологии не будет. Никакое растение не сравнится с тем превосходным зрелищем, как колючки вырывались из его глотки у её ног. Но сил на очередную колкость не было, слова из него выходили как из скрипящей ивы. Он просто кивнул коротко, не глядя на неё. Да, Помфри сейчас будет как нельзя кстати.       Как только юбка Грейнджер скрылась в проёме, Драко уткнулся лицом в подушку. Салазар, какой позор. Блевать прямо под ноги этой… он даже не смог подобрать слов, и его аж тряхнуло. Он лежал, вжимаясь лицом в ткань, и мечтал, чтобы подушка поглотила его целиком. Желательно вместе с новыми воспоминаниями.       — Мистер Малфой, — сказала Помфри, в её голосе не было ни капли удивления. Разумеется, Грейнджер уже всё доложила.       Она подошла к койке, и первым делом стянула с его лица подушку. Взяла его за подбородок.       — Откройте рот.       Он подчинился. Она заглянула ему в горло, подсвечивая палочкой, и поморщилась.       — Так я и думала. Всё горло расцарапано. Будете пить зелье маленькими глотками.       Она влила ему в рот что-то холодное и вязкое. Горечь обожгла язык, но стало чуть легче, словно залили воду на ожог. Он сглотнул, поморщившись, и откинулся на подушку.       Помфри тем временем уже переключилась на трубки, про которые он успел забыть. — Это питательные растворы, — объяснила она, перехватив его взгляд. — Пока вы были без сознания, мы не могли кормить вас обычным способом.       Он перевёл взгляд на трубки, затем на целительницу.       — Неделя, мистер Малфой, — сказала она, и голос её стал чуть тише. — Мы едва вас вытащили. Ещё немного — и терновник добрался бы до сердца.       — Теперь о том, что из вас вышло, — продолжила Помфри. — Мисс Грейнджер сказала, что это были ветки и колючки. Можете описать подробнее? Какого цвета была жидкость? Какие фрагменты вышли вместе инородными телами?       Он скривился. Нет. Нет, он не собирался перечислять всю эту роскошь по пунктам. Один раз он это уже пережил, и хватит. Вместо ответа он молча указал пальцем на своё горло.       Помфри поджала губы, но кажется, поняла. Или, что вероятнее, решила не тратить время на препирательства. Вместо этого она снова взялась за палочку, проверила его грудь, живот, бинты и вроде бы осталась довольна. Она принялась их разматывать без лишних церемоний, слой за слоем. Драко следил за её руками, чувствуя, как ткань больно отлипает от кожи, и где-то в глубине живота что-то слабо дёрнулось напоминанием.       Когда последний слой бинта упал на койку, он опустил взгляд и замер. Кожа на животе была стянутой, обычного оттенка, но по ней, словно трещины на пересохшей земле, расходились грубые багровые шрамы. Их явно зашивали магическими швами, но даже магия не смогла сделать это аккуратно. Следы от шипов, которые прорвались наружу затянулись, но выглядели так, будто кто-то вспорол ему живот изнутри, а потом наспех стянул края обратно.       — О дальнейшем. Мисс Грейнджер приходила всё это время, пока вы находились без сознания. И будет приходить дальше — это обязательно для вашего выздоровления. Но до того момента, пока вы оба не привыкнете друг к другу, а ваши раны, мистер Малфой, не затянутся, дверь в палату будет открыта. Всегда. И я запрещаю вам разговаривать друг с другом.       Он перевёл на неё взгляд. Запрещает разговаривать с Грейнджер. Драко чуть не усмехнулся. Заебись. Очень вовремя.       Помфри продолжала вещать что-то про то, что ему нельзя лишний раз двигаться, потому что швы на животе ещё свежие, и если он решит, например, резко сесть или дотянуться до тумбочки, они могут разойтись, и тогда она будет зашивать его заново, но уже без обезболивающего. Чтобы он прочувствовал всю глубину своей глупости. Драко слушал вполуха.       Взгляд сам собой скользнул туда, где ещё недавно сидела Грейнджер. На стуле осталась книга, видимо, второпях забыла. Он прищурился, разбирая название на обложке.       «Проклятия, пускающие корни: магические недуги, обратившие тело против самого себя».       Сначала Драко не поверил своим глазам. Потом, блять, даже не удивился. Это же Грейнджер, ей интересно уткнуться носом в любой пергамент, где есть хоть какой-то текст, и чем специфичнее тема, тем лучше. Она готовилась, чёрт её возьми, как к экзамену, пока он валялся в отключке.       Но внутри что-то всё равно царапало. Она могла читать о какой-то абстрактной хвори, или могла уткнуться в любой учебник, но она читала о его болезни. Наверняка сидела тут, закусив губу, и изучала, как он устроен изнутри. Это было… неправильно. Как будто она вскрыла его, хотя на самом деле всего лишь открыла книгу.       Он отвернулся. Не хотел больше смотреть. Ни на книгу, ни на дурацкий стул, на котором она сидела, ни на закладку, торчавшую из корешка.       И тут же зашипел. Случайно задел запястьем край тумбочки. Шип, который ещё не пророс и только угадывался под кожей, натянул её до побеления и отозвался противной болью. Он отдёрнул руку и выругался сквозь зубы.       — Мистер Малфой! — Помфри тут же оказалась рядом, схватила его за запястье и осмотрела шип. — Я же сказала: не двигаться. Вы вообще слушаете, что вам говорят?       Драко закатил глаза. Она заебала. Серьёзно, заебала. Каждый раз одно и то же, как заезженная пластинка: не двигаться, не дышать, не существовать. У него шипы под кожей, дыры в животе, горло разодрано в клочья, а она продолжает сверлить ему мозг, будто он первокурсник, которого поймали в Запретном коридоре.       — Ваше неповиновение чуть не убило вас неделю назад, — отрезала она, отпуская его кисть. — И не думайте, что ваша выходка осталась без внимания. Вы устроили дуэль в больничном крыле, заперли дверь, напали на мисс Грейнджер и едва не погибли сами. Всё это, пока вы были без сознания, уже обсудили наверху. С вами ещё поговорит профессор МакГонагалл.       — И это ещё не всё, — добавила Помфри. — Ваш декан, профессор Слизнорт, тоже очень недоволен. Он оставил вам записку.       Поппи вытащила из кармана больничного халата пергамент с зелёной печатью. Драко развернул его одной рукой, пробежал глазами.       «Мой мальчик, я крайне разочарован… поведение, недостойное слизеринца… подорвали репутацию факультета… надеюсь на ваше скорейшее выздоровление, но имейте в виду…».       Он не дочитал. Скомкал пергамент и бросил на тумбочку.       Все всегда разочарованы. Это слово его преследует, как девиз — «Малфой-младший всегда разочаровывает». Отец вечно разочарован, и сейчас был бы таким, если бы вообще мог сейчас что-то чувствовать, сидя в своей камере в Азкабане, и если бы узнал, что он умирает из-за грязнокровки, что пиздец, как иронично. Учитывая, что это именно то, чему он всегда сам его учил. Интересно, отец бы гордился когда узнал, что эта ненависть теперь его убивает?       Драко представил его, бледного, с потускневшими поредевшими волосами, всё ещё пытающегося держать спину прямо, как будто это имело хоть какое-то значение в стенах, кишащих дементорами.       А мать… о ней он старался не думать. Он не сообщил ей о болезни, просто не мог. Она сидит в поместье, запертая в четырёх стенах, как под домашним арестом. Расследование Министерства всё ещё шло, авроры перерыли каждый дюйм, а Нарцисса не может покинуть Мэнор без разрешения. Не может даже выйти в сад, не чувствуя на себе взгляда авроров, дежурящих у ворот. Ей хватает дерьма и без его колючего недуга.       Так что у него нет ни сил, ни желания соответствовать чьим-то ожиданиям. Особенно сейчас, когда его собственное тело пытается его убить.       Помфри уже взялась за ручку двери, когда вдруг остановилась.       — Мистер Малфой, — сказала она, — Если вы хотите жить, в ваших же интересах пересмотреть свои взгляды.

***

      Грейнджер приходила ровно в четыре. Минута в минуту, как по расписанию. Садилась на стул напротив его кровати и начинала что-то строчить на пергаменте, либо читать. Дверь оставалась открытой, Помфри первые пять минут обязательно торчала в проёме, сверля обоих взглядом так, будто ожидала, что они прямо сейчас кинутся друг на друга. Но Драко было не до того. Он смотрел в потолок и злился. Его очевидно идиотский план, на самом деле и был таким. Естественно, Грейнджер не возненавидела его, единственное в чем она чётко убедилась, так это в том, что он придурок. Она была совершенно невредимая, если не считать царапины на скуле, которая уже почти зажила.       На третий день он поймал себя на мысли, что смотрит на часы. В палате было элементарно скучно: ни портсигара, ни палочки, ни единого развлечения. От домашних заданий его освободили, а Драко не был особо предусмотрительным, чтобы заявляясь в лазарет, сразу притащить с собой целую библиотеку. Просить книги у кого-то он тоже не собирался, после своей неудачно выходки унижаться ещё и перед персоналом он точно не станет. Так что оставалось только лежать, смотреть в потолок и ждать хоть какого-то события. Грейнджер была единственным, что вообще происходило в этой палате, если не считать обходов Помфри.       Горло заживало медленно, лекарь поила его какими-то зельями трижды в день, и каждое из них оставляло во рту привкус то ли болотной тины, то ли жжёного сахара, в зависимости от того, какая именно дрянь была в склянке. Обезболивающее действовало недолго. Час-два, а потом боль возвращалась, как будто кто-то медленно проворачивал нож где-то в основании горла. Из-за этого пришлось научиться пить воду крошечными глотками.       И на четвертый день, когда Грейнджер опоздала на пять минут, он словил себя на том, что злится. Он даже подумал о том, что сегодня она своим молчаливым присутствием не напомнит ему о том, какой он идиот. А потом она всё-таки пришла, чуть запыхавшаяся, с набитой пергаментами сумкой, и молча села на свой стул.       Иногда по ночам шипы начинали двигаться под кожей, как будто устраивались поудобнее. Он просыпался от этого ощущения, лежал в темноте, прижав ладонь к животу, и ждал, пока всё затихнет. Каждую ночь он засыпал с мыслью, что эта дрянь всё ещё внутри, и каждое утро просыпался с тем же. Единственное, что менялось в этой волоките одинаковых дней — это цвет гетр Грейнджер.       К концу первой недели она притащила учебники. Сначала просто раскладывала их на коленях, делая вид, что читает. Потом, заметив его взгляд, оставила один на тумбочке — «Продвинутое зельеварение», кажется. Драко дождался, пока она уйдет и пролежал ещё час, прежде чем взял его.       Он прочитал всё, что она принесла. Даже то, что он уже читал до этого. Грейнджер похоже заметила, потому что в следующий раз на тумбочке появился «Справочник по редким магическим растениям». Он фыркнул. Очень смешно. Но книгу взял.       Где-то на шестой день она оставила на подоконнике свои конспекты. Драко покосился на ровные строчки и вдруг понял, что читает из любопытства. Почерк у неё был до отвращения аккуратным, а заметки до тошноты подробными. Он взял перо — Грейнджер в последнее время, всегда оставляла одно на тумбочке, словно специально — и на полях, рядом с абзацем про аконит, вывел: «Неправильно. Нужно три грамма, а не два».       На следующий день Грейнджер долго копалась в своей книге, а затем передала ему пергамент. На той же странице его ждал ответ:       «Я проверила. В учебнике два. Но ты прав, с тремя реакция быстрее. Откуда знаешь?»       Драко пробежал глазами по строчкам и хмыкнул. Он взял перо, покрутил в пальцах, и так как рука все ещё слушалась плохо, вывел кривовато:       «А что мне будет, если я расскажу?»       И бросил конспект на тумбочку. Грейнджер не сразу это заметила, и Драко наконец-то решил снизойти до самоанализа — желание излечиться наконец-то одержало битву с гордостью в его голове.       Она сидела, закусив губу, и читала. Иногда убирала прядь за ухо, хмурилась над особо сложным абзацем. И в этом не было ничего, что можно было бы ненавидеть. Всего-лишь Грейнджер. Обычная девчонка, которая почему-то всё ещё приходила сюда каждый день, невзирая на то, что он пытался её проклясть.       Очевидно, в ней были сотни вещей, что бесили его. Этот дурацкий задранный подбородок, когда она отвечала на уроке. Манера говорить «вообще-то», когда она собиралась кого-то поправить. Гриффиндорскую спесь, от которой у него сводило челюсть. Но если подумать, она не так уж кардинально отличалась от Уизела и Поттера. Те тоже его раздражали. Поттер своей вечной героической физиономией, Уизел своей вопиющей никчёмностью. Но ненависть? Они его определенно бесили, но было бы слишком щедро называть это ненавистью. Тогда почему с Грейнджер всё вдруг стало иначе?       Она же тем временем скомкала пергамент и, недолго думая, запустила им прямо в него. Драко не успел среагировать, бумажный шарик прилетел точно в лоб. От неожиданности он дёрнулся и чуть не врезался затылком в спинку кровати.       От обезболивающих, которыми его пичкала Помфри, рефлексы стали как у низла. Раньше он бы перехватил этот снаряд в воздухе не глядя, а теперь даже не успел заметить, как он прилетел.       Драко развернул пергамент.       «Ты что, издеваешься?»       Он перечитал три слова и вдруг понял, что уголок его рта ползёт вверх. Что-то в этом коротком и злом послании было до того грейнджеровским, что он чуть не рассмеялся.       Он потёр лоб там, куда прилетел бумажный снаряд, и взял перо.       «А ты всегда такая меткая, или только когда злишься?»       И бросил записку обратно. Она поймала её без труда — рефлексы у неё, в отличие от него, явно не страдали. Пробежала глазами, и он заметил, как её брови чуть приподнялись. Потом она быстро нацарапала ответ и швырнула ему обратно. На этот раз он успел выставить ладонь и пергамент упал прямо ему на грудь. Ну хоть не в лоб.       «Я не для того сижу тут каждый день, чтобы перебрасываться с тобой колкостями»       Буквы были вдавлены так глубоко, что Драко удивился, как перо не порвало пергамент насквозь, и этот угловатый почерк уже совсем не походил на её конспекты.       Она смотрела на него с вызовом, но молчала. Грейнджер, как всегда, соблюдала правила.       «А для чего ты тут сидишь?»       Она опустила взгляд на пергамент. Он видел, как её глаза пробежали по строчке раз, другой, и на секунду замерли. И в какой-то момент её лицо стало совсем растерянным. Бинго, он застал её в расплох.       Она взяла перо, что-то вывела на листе, и Драко уже предвкушал её новую реплику, она нарочито медленно, не разрывая зрительного контакта, скомкала пергамент в кулаке. Но вместо того чтобы опять швырнуть в него, подкинула его в воздух прямо над своим плечом. Её губы шевельнулись. Он не расслышал слов, но узнал заклинание. С кончика её палочки сорвался крошечный огонёк, и бумажный шарик вспыхнул прямо в воздухе, уничтожая его вопрос вместе с ответом, не долетев до пола.       Вот сучка.       Она выпрямила спину, поправила край юбки и снова взялась за книгу, как будто ничего не произошло. Драко проводил взглядом последнюю искру, догоревшую у её ног, и откинулся на подушку.

***

Heaven - I monster

Иов 7:13–15

אִם־אָמַרְתי תנַחֲמֵנִי עַרְשי יִשׂא שיחִי מִשכבִי׃ וְחִתתנִי בַחֲלֹמוֹת וּמֵחֶזְיוֹנוֹת תבַעֲתַני׃ וַתבְחַר מַחֲנָק נַפְשי מָוֶת מֵעַצְמוֹתָי׃

Утешит меня постель моя,

унесёт жалобу мою ложе моё, —

Ты страшишь меня снами,

и видениями пугаешь меня.

И желает душа моя удушения,

смерти — больше, чем костей моих.

      Лес, а точнее какие-то дикие заросли, стояли вокруг плотной стеной. Ветви сплетались так, что ничего было не разглядеть. И откуда-то ниже поднимался густой белёсый пар, и настолько его было много, что он стелился, оседая на коже испариной.       Драко попробовал поднять руку, чтобы разогнать его, но наткнулся не на воздух, а на что-то твёрдое и острое. Колючка тут же впилась в ладонь, и он лишь немного коснулся горячей воды. Он опустил взгляд. Огромная ванна, почти такая же, как в башне старост. Только вместо пены и ароматических масел она была заполнена терновником. Длинные чёрные ветви плавали в воде, переплетаясь между собой и оплетая его тело. Один шип проколол кожу на предплечье и торчал наружу тонкой иглой, вокруг которой медленно набухала алая капля. Другой впился под рёбра. Драко почувствовал его, когда попытался пошевелиться. Третий замер у самого горла, едва касаясь кадыка.       Так, Драко. Дыши. Блять, просто дыши.       Тревожнее всего было от того, что шипы были снаружи, а не оплетали его изнутри.       Горячий пар щекотал горло, смешиваясь с каплями крови на коже, и застилал глаза. Он лежал в этой колючей горячей колыбели, не в силах пошевелиться, и смотрел, как вода плескается о его грудь.       Драко услышал шорох и тут же дернулся в его сторону, всё-таки поранив горло, и тут же выругался. Но к его удивлению, боли изнутри горла не было.       Из-за деревьев вышла босая девушка в тонкой белой рубашке, которая намокла от тумана и прилипла к телу.       Что вообще тут происходит?       На голове у неё был терновый венок. Шипы впивались в кожу, и по вискам стекали тонкие струйки крови. Алые, на бледном, почти светящемся в полумраке лице. Но он никак не мог разглядеть его.       Девушка подошла ближе, остановилась у края зарослей, прямо напротив него, и медленно начала расстёгивать рубашку. Драко глубоко вздохнул и с характерным звуком выпустил из щек воздух.       Ткань её рубашки заскользила по влажной коже, и он заметил, что все её тело покрыто испариной. Она стянула её и отбросила в сторону — мокрая ткань беззвучно упала на мох.       Она шагнула прямо в водные заросли. Ветки цеплялись за лодыжки, оставляли длинные царапины и рвали кожу. Драко видел кровь, и то, как она остаётся на шипах. Ему хотелось, чтобы она наконец заметила происходящее, посмотрела вниз, увидела это, испугалась. Но она продолжала идти, будто ничего не происходило. Капли тумана оседали на ней, стекали вниз, и он проследил за одной из них взглядом. Вода стекала от ключицы, между грудей, по животу и утонула в ямке пупка.       Он не видел её лица. Оно всё ещё скрывалось в полумраке, под тенью тернового венка. Но что-то в её движениях, в том, как она склонила голову набок, показалось ему знакомым.       Драко не нарочно облизал пересохшие губы, когда вода плеснулась у её бёдер. Она опустилась на колени прямо перед ним, и вода сомкнулась вокруг нее. Он услышал, как капли срываются с её подбородка и падают в воду между ними.       Она протянула руку и почти лениво коснулась его груди, там где под кожей ещё угадывались шрамы. Её пальцы были почти обжигающими и он вздрогнул от прикосновения. Теперь он видел её глаза, горевшие в полумраке.       — Тебе больно? — спросила она. Голос звучал глухо, как сквозь толщу воды, но он узнал его. Как можно было не узнать?       Драко тут же дёрнулся и отпрянул от неё, чувствуя, как вода прошлась волной от края зарослей, а иголки воткнулись в предплечья.       — Грейнджер… оденься, — бросил он через плечо, и голос прозвучал совсем не так, как он хотел.       Она не двинулась. Он слышал, как ровно она дышит. Почему она всё ещё здесь?       — Почему? — спросила она обволакивающим, как этот чертов пар, голосом.       Да блять, почему. Он сглотнул и покосился на неё краем глаза. Её лицо наконец-то выступило из полумрака. Мокрые кудри облепили шею, а на лбу, под самым венком, темнели капли крови. Она смотрела на него в упор, и по её коже тянулись тонкие алые царапины от шипов, на ключицах, на груди, но она совершенно не обращала на них внимания. Вся она была пугающе спокойной.       — Пиздец, — пробормотал он. — Просто пиздец.       Драко попытался встать из этой ёбаной ванны, плевать уже на шипы. Рванулся вперёд, но ветви тут же ожили и стянули его за плечи, оплели запястья и с силой приковали обратно. Он висел в колючей клетке, прижатый к краю зарослей, и не мог пошевелиться. Почему его самого эта дрянь держала как пленника, а её нет?       Она потянулась к нему рукой и осторожно коснулась его подбородка, заставляя взглянуть на неё. Грейнджер была слишком близко, настолько, что он мог рассмотреть тёмные ресницы, отбрасывающие тени на скулы. Он хотел отвернуться, но тут же осёкся, потому что она уже перекинула ногу через его бёдра и села сверху, прижимаясь к нему всем телом. Её влажная грудь коснулась его и он почувствовал, как сильно колотится её сердце. Или это его собственное, он уже не различал. Грейнджер наклонилась и замерла в миллиметре от шеи, там где пульсировала жилка. Он услышал, как она втянула воздух.       Её губы приоткрылись, и он почувствовал их тепло ещё до прикосновения. А потом она коснулась его кончиком влажного языка. Он зажмурился, чувствуя, как она ведёт губами по кадыку, по краю челюсти, и каждый этот поцелуй был медленным, как будто она пробовала его на вкус.       Тонкие пальцы скользнули по его плечам, по шрамам на животе, по тем местам, где ещё недавно торчали чёрные прутья. Всё тело отозвалось мурашками, которые пробежали от затылка до копчика. Она трогала его так, как будто знала каждую отметину на его теле. И он склонил голову, изучая её движения.       Она была красивой, её окровавленная грудь вздымалась при каждом вдохе, тем самым касаясь его сосками где-то в области рёбер.       Её скользкие от воды и испарины бёдра сжали его, и тело Грейнджер скользнуло по нему. Она чуть подалась вперёд, притираясь. Его собственные бёдра дёрнулись навстречу помимо воли, и уже болезненно твёрдый член скользнул по гладкой коже, но не вошёл — лишь размазал по ней влагу, от чего с губ сорвался сдавленный выдох.       Это же Грейнджер. Он повторил это про себя, будто это напоминание должно было что-нибудь изменить. Она слегка приподнялась и рукой направила его внутрь себя. Мягкие ткани сжимали его по мере скольжения. Он замер, давая им обоим привыкнуть. Она была такой узкой, и он ощущал, насколько же тесно и горячо внутри неё.       Он должен был испытывать что угодно: раздражение, злость, желание сбросить её с себя. Но всё это вдруг показалось таким далёким и незначительным, что он даже не смог за это ухватиться. Он начал двигаться, сначала осторожно, но с каждым хлюпающим толчком контроль ускользал, шипы впивались в спину и рёбра. Он чувствовал, как капли крови стекают по лопаткам, но он не мог остановится, тем более сейчас, когда она вся дрожала и поддавалась хрупкими бёдрами навстречу.       Её влажные кудри облепили его плечи, а затем с её губ сорвался тихий, дрожащий вздох. Терновник вокруг них сплетался всё плотнее, образовывая колючий кокон, и шипы вонзались повсюду при каждом движении.       — Блять, — выдохнул он ей в шею и тут же прикусил кожу, чувствуя, как она вздрагивает. Ему нужно было больше.       Она стонала при каждом его толчке, прерывисто и сбивчиво, и её дыхание обжигало ему шею. Чёрные демонические прутья обвили её талию, бёдра, но она, кажется, совершенно не замечала их. Шипы царапали ей рёбра, оставляя тонкие тёмно-бордовые полосы на влажной коже. Драко не прерывая движения наклонился и мокро провёл языком по одной из них. Вкус крови, металлический и солёный, смешался с её запахом, из-за чего она дрогнула, сжавшись вокруг него ещё сильнее и плотнее прижалась к нему, двигаясь навстречу. Её пальцы скользнули по его взмокшему затылку, запутавшись в мокрых волосах. Он толкнулся глубже, чувствуя, как сильно она сжимает его внутри, и из горла вырвался сдавленный глухой стон. Всё, что он мог сейчас чувствовать — это её жар, влажность, дыхание, сбивающееся вместе с его. И шипы, которые рвали его на части, но он не мог остановиться.       Его ладонь скользнула вверх, касаясь груди, дошла до ключиц и влажной от пота шеи. Пальцы сомкнулись уверенно, обхватывая её горло. Он почувствовал, как под ладонью бьётся её частый и сбивчивый пульс. Она не отстранилась. Только прикрыла глаза и выдохнула, и её тело обмякло, принимая этот жест. Он сжал чуть сильнее, чувствуя, как гортань двигается под пальцами при каждом её судорожном вдохе, и что-то внутри него перевернулось от этого безоговорочного доверия.       Грейнджер была обжигающей, тесной, и каждый сантиметр её тела сжимал его так плотно, что перед глазами плыло.       — Мистер Малфой!       Он распахнул глаза. Помфри стояла над ним, сжимая в одной руке палочку, в другой — склянку с зельем. Лицо у неё было такое, будто она не знала, то ли лечить его, то ли придушить.       — Вы кричали, и стонали… — она была встревожена. — Вам больно?       Драко не сразу сообразил, где именно находится. Сон всё ещё держал его, вкус её крови на губах, разливающийся жар между бёдер. Он моргнул и тут же ощутил, как член, всё ещё твёрдый и болезненно пульсирующий, упирается в простыню. Блять. Только не это. Он замер, надеясь, что Помфри не опустит взгляд ниже его лица.       — Нигде не болит, — прохрипел он. Голос сорвался, и он закашлялся.       — Вы весь горите, — отрезала она и приложила прохладную ладонь к его лбу. Он чуть не застонал от контраста. Только что его касалась горячая и влажная Грейнджер, а теперь эта ледяная рука. — И шипы. Посмотрите на свои руки.       С руками и вправду была какая-то хрень. На тыльной стороне ладони, прямо между костяшек, проступили острые шипы. Кожа вокруг них побагровела и натянулась, иголки уже успели прорвать её. Тонкая чёрная игла была отчётливо видна в блестящем свете палочки. Драко перевернул руку — на предплечье то же самое.       — Теперь всё ясно. Нужно прижигать, — отрезала Помфри, и её голос не оставлял места для возражений. — Сейчас.       Поппи уже держала палочку наготове, а лицо её не предвещало ничего хорошего.       — Прижигать? — переспросил он, прижимая скомканную простынь к члену, который, впрочем, на это зрелище уже не стоял.       — А вы думали, они просто исчезнут? Терновник пускает новые побеги, и если их не остановить, они полезут везде. — она кивнула на его руки. — Это только начало.       Она прижала его запястье к тумбочке. Палочка засветилась, и он зажмурился, перед тем как её кончик раскалился добела.       — Будет больно.       — Да что вы говорите, — выдохнул он и палочка коснулась запястья. Драко вцепился свободной рукой в край матраса, чувствуя, как по телу прокатывается волна тошноты. Запахло его собственной палёной плотью, и он зашипел, прикусив край подушки.       Помфри работала быстро, но каждый раз, когда палочка касалась шипа перед глазами вспыхивали белые пятна. Он пытался думать о чём-то другом, например, о том как Грейнджер смотрела на него из-под тернового венка, но это не помогало. Её лицо, её тело, её вкус, всё это теперь было пропитано болью и стыдом, отчего вся эта процедура была просто отвратительно паршивой.

***

      На следующий день Грейнджер не пришла.       Сначала он не придал этому значения. Она уже опаздывала один раз, могла задержаться на занятиях, или МакГонагалл опять подкинула ей какое-нибудь поручение. Но когда время на часах показало половину пятого, а стул напротив кровати был пуст, у него заломило челюсть — он понял, что слишком плотно сжимает зубы.       Драко лежал и смотрел на уже породнившуюся трещину в потолке. Помфри сняла ему бинты, наконец-то. Живот выглядел почти нормально, только багровые шрамы напоминали ему о том, что когда-то оттуда рвалось нечто цвета дёгтя. На руках красовалось множество пластырей, прикрывающих маленькие ожоги в тех местах, где недавно были шипы, как будто об него тушили сигареты. Его взгляд снова и снова возвращался к пустому стулу. Её книги всё ещё лежали на подоконнике. Конспекты на тумбочке. Как будто она сейчас возьмет и появится тут.       К семи часам злость стала плотной, вставшая в горле комом, и он отвернулся к стене, чтобы не видеть этот дурацкий пустой стул. Не пришла. Ну и ладно, ему-то что. Она ему не какая-нибудь сиделка и не… никто.       В восемь Помфри принесла ужин и очередную порцию зелий. Драко выпил молча, даже не поморщившись. Помфри ушла, прикрыв за собой дверь, сегодня ей не нужно было поддерживать правило открытой двери. И в палате снова стало совсем тихо. В этой тишине воспоминания давили сильнее, чем шипы. Он хотел бы их стереть, но они въелись в кожу, как запах больничных зелий в подушку.       Драко ткнул вилкой в шницель с такой силой, что тарелка жалобно звякнула. Тонкая царапина осталась на эмали, и он отбросил идею есть вообще. Ничего не хотелось, кроме как перестать думать о вчерашнем сне.       Но даже это его единственное желание, не исполнилось. Как только он прикрывал глаза, она уже стояла перед ним — босая, в мокрой рубашке, с этим терновым венком на голове. Член дёрнулся, и Драко замер, чувствуя, как ткань штанов натягивается. Сука.       Он сжал вилку так, что побелели костяшки, и отшвырнул её на поднос. Блять, хватит, почему собственный разум делает с ним это. В последнее время жизнь с ним совсем несправедлива. Он упёрся ладонью в матрас и зажмурился, пытаясь думать о чём-то другом. К примеру о Помфри и её фартуке, провонявшем насквозь медикаментами, или ещё о какой-нибудь ерунде. Открыв глаза, он попытался зацепиться за что-нибудь взглядом, но даже трещина в потолке напоминала о ней. Всё в этой палате напоминало о ней. Стол, книги, конспекты, это дурацкое перо. Даже запах, который давно выветрился, всё ещё мерещился ему, когда он поворачивал голову к двери.       Когда часы показали одиннадцать, он попытался уснуть. В любом случае, она уже точно не придёт. Это очевидно. И сначала всё шло неплохо. Он нашёл удобное положение на боку —шипы почти не кололи, — стоит отдать должное, Помфри знала своё дело. Выровнял дыхание и даже начал проваливаться в ту приятную пустоту. Но окончательно уснуть не получалось.       Он тяжело выдохнул и перекатился на другой бок. Подушка была горячей, а простыня сбилась, поэтому он дёрнул её ногой, пытаясь распрямить. Ткань натянулась, но легче не стало. Всё было как-то по-дурацки неудобно, и он снова дёрнул лодыжкой, уже сильнее, чтобы простыня легла ровно.       Перевернулся на спину и уставился в потолок. Сон, который он хотел забыть, был единственным, о чём он мог думать. И это выводило его из себя. Не сам сон, а то, что он не мог от него избавиться. Что его собственный разум, который всегда был его главным оружием, теперь работал против него.       — Блять.       Драко уже почти заснул, когда дверь в палату скрипнула. В проёме показалась голова, кудри Грейнджер свисали вниз, как мокрые пружины. Она стояла в этом положении и смотрела в темноту, явно пытаясь понять, спит он или нет.       Драко специально не шевелился. Хватило же наглости всё-таки явиться.       Она просунулась дальше, и теперь уже какая-то дурацкая походная кофта с закатанными рукавами показалась в проеме. Она вошла почти бесшумно, постоянно озираясь назад, и в руке у неё была маленькая бисерная сумочка на длинном ремне, перекинутом через плечо. Что это вообще за наряд?       Влажная кожа, запах леса, вкус крови. Это всё нахлынуло новой волной так резко, что ему пришлось отвести взгляд. Он не станет упрощать ей задачу и продолжит притворяться, что спит, пусть сама разбирается.       Она подошла прямо к кровати, и он почувствовал кончик её палочки, упирающийся ему в плечо. С каждым тыком она тихо, но настойчиво произносила его имя.       — Драко.       Он продолжал лежать с закрытыми глазами. Она не приходила весь день, а теперь является посреди ночи и тычет в него палочкой, как в дохлого низла. Пусть теперь выкручивается.       — Я знаю, что ты не спишь.       Он не шелохнулся. Грейнджер цокнула и направила палочку прямо ему в лицо. Слабый Люмос вспыхнул, и он открыл глаза.       — Какого хера, Грейнджер? — он зажмурился от света, прикрывая лицо ладонью.       — А не надо было притворяться. Пойдём.       Она уже отвернулась, но он не двинулся с места. Лежал, приподнявшись на локтях, и смотрел, как она роется в своей крохотной сумке. Вид у неё был до того деловитый, будто она проделывала это каждую ночь, а не впервые явилась к нему в палату в наряде для какого-нибудь хайкинга.       — Пойдём куда? — спросил он, не скрывая скепсиса.       — Встань сначала. Надень это. — она выудила из сумки что-то тёмное и швырнула ему на кровать. Это «что-то» оказалось плотным свитером грубой вязки явно с чужого плеча. Следом полетели толстые носки. — Там холодно.       — Где «там»?       Драко приподнял свитер двумя пальцами, вытянув руку во всю длину. Он не мог идентифицировать чей он, но что-то вызывало безошибочную ассоциацию с рыжими волосами и бесконечными воплями за столом.       — Это что, свитер Уизли? — он брезгливо отвёл руку ещё дальше, будто вещь могла его проклясть.       Грейнджер даже не обернулась. Она отошла к двери и высунула голову в коридор. — Надевай.       Драко скривился, когда оглянулся к паре теплых носков и свитеру Уизела. Нет, что она, блять, вообще от него хочет. Заскучала по своим друзьям и теперь ему нужно нарядиться в эти обноски?       — Я никуда не пойду, пока ты мне не объяснишь.       На самом деле, он поймал себя на мысли, что думает не о месте назначения, а о том, как она выглядела без этой дурацкой кофты. Хуже было то, что он представлял, как она выглядит без всего в реальности.       — Малфой, у нас нет на это времени. — Грейнджер всё ещё смотрела в коридор, но в голосе уже звенело нетерпение. — Если хочешь остаться в палате — пожалуйста.       Она помедлила, а потом обернулась через плечо и посмотрела на него. И до того эта Грейнджер и Грейнджер из сна были идентичны, что ему даже померещился венок на её голове.       — Да или нет?       Он сжал челюсть. Блять. Вот так просто? В любом случае, даже тряпки рыжего были лучше этого больничного ада, где каждая минута напоминала о том, чего он не мог получить наяву.       — Если я в этом сдохну, — пробормотал он, натягивая свитер через голову, — Передай Уизли, что его вязание такое же убогое, как и он сам.       — Обязательно.       До слуха донёсся её довольный хмык, и от этого звука по спине пробежали мурашки. Те самые что были в лесу, когда она шептала ему на ухо. Да, в этой палате он окончательно ёбнулся.       — Кстати, — Грейнджер снова сунула руку в свою бездонную сумку и выудила оттуда пару крепких походных ботинок. — Ещё тебе понадобится это.