Либертин

      

Либерти́н (фр. libertin) — человек, доверивший свою жизнь не законам общества, а свободе собственной воли. Тот, кто крадёт чужие сердца одним дерзким аккордом и не просит прощения за право дышать полной грудью. Исторически их считали бунтарями и грешниками, отрицающими условности морали. Но для одного израненного гения юный либертин с потёртой гитарой за спиной станет кем-то большим, чем просто свободным человеком. Он станет его спасением, его домом и его личной вечностью.

      

***

      Этрета, Нормандия. Июнь, 2011 год.       Колёса фургона тонули в раскисшей от бесконечных дождей глине. Оператор на переднем сиденье грязно выругался, когда машина в очередной раз подпрыгнула на ухабе.       — Хлоя, ради бога, этот твой гений не мог поселиться поближе к цивилизации? Мы тащимся по этой щебёнке уже сорок минут.       Девушка даже не подняла глаз от экрана планшета, методично проверяя список вопросов.       — Марк, мы ждали этого интервью полгода. Канал договорился с автором на эксклюзив. Это наш шанс. Так что следи за дорогой и помалкивай.       У подножия холма, укрытый густым океанским туманом, ждал старый каменный дом. В саду, среди блеклых от морской соли роз, их встретил хозяин. Старый кореец в удивительно хорошей физической форме, с тяжёлым взглядом и серебряными нитями в волосах казался частью этого сурового пейзажа. Несмотря на непогоду и очевидно неблагоприятный климат, трава под ногами была нереально пушистой и зелёной. Этот старик явно нехило отчехлял садовнику за такой сад.       Хлоя, будучи ответственной за проект, вышла на разговор первой. Девушка любила свою работу не меньше своих платиновых от природы волос. Люди удивлялись её способности разговорить любого так же сильно, как и её блонду. Но умение и облик часто сводились к заключению о том, что Хлоя — «стервозная сучка» или «тупорылая блондинка». Каждый коллега почему-то считал подобающим ляпнуть в спину какую-то гадость только потому, что она была девушкой. Мол, высокая должность досталась через постель. Хлоя пыталась как-то возражать, но после очередного игнора решила, что просто будет соответствовать их комментариям и действительно предстала «стервозной сучкой».       — Доброе утро, мсье, — девушка подошла к заборчику, где старик подвязывал очередной куст с белыми розами. — Я – Хлоя, а это Марк. Мы с телеканала ARTE приехали для съёмки интервью. С вашим менеджером договаривались в декабре прошлого года о том, что снимем выпуск о книжном бестселлере, жизни автора, а также сможем получить от вас рукопись романа. Неделю назад интервью утвердили.       — А какой сегодня день? — кореец будто и не слышал девушку, чем вызвал у неё незаметное подёргивание глаза. У Хлои всегда всё должно быть под контролем. Даже задаваемые в ответ вопросы.       — Сегодня третье июня, мсье, а у вас с ночи идёт дождь. Пропустите внутрь? — блондинка мотнула головой Марку, чтобы он доставал из фургончика аппаратуру, пока сама натянуто улыбнулась и толкнула калитку в сад.       — Ох, сегодня уже третье июня, — у старика заметно затряслись руки. Он потёр глаза, пытаясь скрыть влагу, которая образовалась после осознания того, какой сегодня день. — Проходите, Хлоя и Марк. Я вас очень ждал.       Хлоя забежала в дом, не дослушав последнюю фразу. На улице сильно моросило, а она оделась явно не по погоде. В Париже все ходили в лёгких летних платьях и сандалиях, тогда как в Этрете можно было смело накинуть жакет с водолазкой, а на ноги — старенькие челси.       В небольшой гостиной уже горели свечи, приятно пахло мятным чаем, а диван приглашал укрыться шерстяными пледами. Хлоя стремительно прошла мимо кресел, отодвигая их по сторонам, чтобы Марк смог поставить камеры и настроить микрофоны. Девушка вытащила из кожаной потёртой от времени почтальонки свой любимый блокнот и автоматическую ручку, после чего села на табуретку и затрясла ногой. Это всё стресс. Почему все вокруг такие медлительные? Хлоя хотела как можно скорей «отстреляться», забрать рукопись и уехать из этой дыры. Для неё этот день был ничем иным, как очередным интервью у захудалого старикашки, который начеркал в алкогольном бреду историю, внезапно ставшую бестселлером. Ей хватило краем глаза пробежаться по короткому содержанию романа, чтобы понять: сегодняшний разговор будет быстрым. Спрашивать не о чём. Роман выглядел коротким, скучным и слишком простым.       Напротив неё, в глубоком кресле у камина, уже какое-то время сидел старик. В его движениях не чувствовалось суеты. Он спокойно ждал, когда юная девушка задаст первый вопрос. Его сморщенные пальцы мягко поглаживали кожаный переплёт толстой, явно рукописной книги, лежащей на коленях. На обложке вручную было выведено всего одно слово: «Либертин».       — Спасибо за то, что дали согласие на это интервью. И простите мою настойчивость, — начала Хлоя, включая диктофон и подаваясь вперёд. — Роман уже сорок недель возглавляет списки бестселлеров в Европе и входит в топ-5 по Америке. Но критиков и читателей по всему миру волнует один и тот же вопрос. В книге выведен образ Джея — юноши, который кажется нам всем сказочным персонажем. Многие критики выражали сомнения насчёт реалистичности характера парня. Сирота, возомнивший себя великим спасителем всех героев истории... Скажите, этот образ не кажется вам чересчур гиперболизированным для реализма?       Старик тихо усмехнулся. В его тёмных глазах не читалось ни гордости, ни тепла — лишь бесконечная, глубокая, как океан, усталость.       — Сказочный? — голос прозвучал мягко с едва уловимым удивлением. — Нет, в нём не было ничего сказочного. В нём слишком много упрямства, глупости и любви, которую некому было отдать.       Он прикрыл глаза, и внезапно начавшийся стук дождя по стеклу показался ему родным ударом волн о стальной борт огромного судна. Старика уносило туда, в далёкий 1950-й, где его самого никто ещё не звал по имени.

***

      Июнь, 1950 год. Саутгемптонский порт.       Рёв портовых гудков оглушал, смешиваясь с криками тысяч чаек и шумом нарядной толпы. Огромный белоснежный лайнер «Кастор» возвышался над причалом, как настоящий плавучий город для тех, у кого в карманах звенели миллионы.       Двадцатилетний Чонгук бежал по деревянным настилам портовой зоны так, словно за ним гнались все черти ада. Тяжёлый чехол со старой гитарой больно бил по спине, застиранная рубашка взмокла от пота, но он улыбался во весь рот. С сегодняшнего дня его жизнь неизменно должна была стать лучше.       Вчера он снова играл для небольшой публики в пабе, где сидела она. Патрисия была гораздо старше, безусловно богаче, но ощутимо несчастнее. Женщина влюбилась в Чонгука с первого аккорда на сцене. В нём было всё то, чего она так отчаянно желала: харизматичность, доброта и, самое главное, молодость. В отличие от её мужа. Патрисия состояла в браке с известным архитектором надводных судов, которому до чувств жены не было никакого дела. Он уезжал на месяцы в круизы, чтобы заключать сделки с именитыми бизнесменами, пока супруга смирно ждала его дома. Сначала всё так и было. Но со временем одиночество заставило её сменить пустой дом на полумрак пабов, где рюмка за рюмкой запивалось горе. Никакое богатство мужа не могло согреть остывшее сердце.       Чонгук на какой-то период смог.       Их первая близость случилась уже через два дня после знакомства. Патрисия подстерегла парня у выхода из заведения, вложила в его ладонь банкноту в пятьдесят фунтов стерлингов и утянула в горячий поцелуй. Чонгук не возражал. Он считал, что тем самым помогает не только ей, но и себе. Сирота, живущий на улице с одиннадцати лет, должен был уметь зарабатывать на хлеб, чтобы выжить. А пятьдесят фунтов — это запас буханок хлеба на годы вперёд. Чонгука никто никогда не удерживал, а уж тем более не заставлял. Он был абсолютным олицетворением слова «свобода».       «Если улыбаться миру, то и мир улыбнётся тебе» — главный девиз его жизни.       Патрисия не была первой женщиной, с которой он делил постель так легко. В его послужном списке хватало одиноких дам и кавалеров, с которыми Чонгук приятно проводил время, получая взамен то новую гитару, то койку в трактире, то место на сцене очередного кабака. Парень особо не вдавался в обидные смешки за своей спиной — просто не понимал их сути. Неужели этим чопорным людям просто хотелось такой же лёгкости, но рамки приличий и условная мораль не позволяли им жить в удовольствие? Сегодня он мог спать на лавке под шум портового прибоя, а завтра — сопровождать богатую вдову на скачках, делая за неё ставки. Чаще всего неудачные. Чонгук ничего не смыслил в элитарном обществе, их увлечениях и юморе, но его искренняя, непосредственная дурковатость почему-то безумно забавляла богачей. Через этих людей он познавал мир и по-настоящему его любил. Обожал эту фальшь, умудряясь превращать её во что-то лёгкое и невесомое.       Закрывая глаза, Чонгук часто представлял себя орлом, летящим над бескрайним океаном. Вода отражала весь его непоколебимый дух, отвагу и внутреннюю теплоту. Впереди — путешествия, а позади — весь мир. Куда ни оглянись, везде было пространство, чтобы разбежаться и прыгнуть в вечность. Бар, который свёл его с незабываемой Патрисией, останется в памяти навсегда. Так же, как и пекарня дяди Томаса, приютившего в детстве, и мясная лавка тёти Мэри, которая учила маленького Чонгука рубить головы курам, честно отдавая ему часть на суп. Каждый миг и каждый человек в его прошлом были важной частью единого пазла.       Патрисия сделала ему прощальный подарок накануне отправки кругосветного лайнера: выбила билет на борт, где Чонгук мог провести в роли разнорабочего целых сто дней. Этот сирота, который любил жизнь сильнее, чем кто-либо другой, получил шанс увидеть ещё больше красок бесконечной свободы. Он уже предвкушал, как будет стоять на носу корабля, закрыв глаза, расправив руки-крылья и обращаясь в орла, летящего над лазурным полотном из миллионов солнечных бриллиантов. Это и было его единственное богатство — смаковать каждую секунду жизни.       — Эй, Джей! Пошевеливайся, узкоглазый кретин, трап через пять минут убирают! — прикрикнул на него полный боцман в форменной фуражке, сверяя списки.       Чонгук на секунду остановился, тяжело дыша, и пригладил растрёпанные ветром тёмные волосы, поглубже натянув кепи. Кто-то звал его Джоном, но чаще из чужих ртов звучало всё-таки «Джей». Европейцы ломали зубы о настоящее имя, и он уже устал доказывать, что на самом деле его зовут просто Чонгук. Ладно, пусть побудет Джеем. Всего сто дней, а там может кто-то и запомнит его настоящее имя.       Он крепче перехватил гриф гитары, без которой не мыслил своего существования, взбежал по деревянному трапу для обслуживающего персонала и уверенно шагнул в прохладное чрево лайнера.       

***

      — Прямо по коридору, господин Ким, ваши апартаменты под номером «один» и «два», — палубный дворецкий в накрахмаленной ливрее едва ли не ломал спину в поклоне, увлекая за собой череду носильщиков с огромными кожаными чемоданами. — Лайнер «Кастор» рад приветствовать вашу семью. Если вам что-то понадобится…       — Свободен, — тяжело бросил Ким Чонхён, даже не взглянув на прислугу. Глава семейства брезгливо окинул взглядом полированные панели из красного дерева, украшавшие стены первого класса. — И это они называют лучшим судном десятилетия?       — Отец, не будь так строг, — мягко улыбнулся Сокджин, поправляя воротник дорогого пальто. Он шёл по правую руку от отца, как старший наследник, и изредка бросал обеспокоенные взгляды назад — туда, где бледной тенью следовал их младший брат. — Для круиза на сто дней «Кастор» вполне сносен. По крайней мере, здесь лучшая кухня на всём Атлантическом побережье.       — Нам нужна не кухня, Сокджин, а подписи на бумагах, — подал голос Намджун, средний брат, перелистывая какие-то документы в кожаной папке прямо на ходу. — Портовые доки в Пусане и Гавре приносят убытки уже третий квартал подряд. Если к осени мы не подпишем договор о слиянии с «Пак Чонгонса», наши корабли пойдут на металлолом. Семья Пак контролирует половину чёрного рынка стали в Азии. Они не прощают слабости. Либо мы соединяем наши капиталы через этот брак, либо нас просто сотрут с лица земли.       Ким Юнхи, шедшая чуть впереди, на секунду остановилась, повернув своё ухоженное лицо к младшему сыну.       — Тэхён, ты слышишь, о чем говорят твои братья? Читай это как отче наш. Завтра днём, четвёртого июня, Пак прибудут на борт в Шербуре. И ты обязан выглядеть безупречно. Пак Чэвон — единственная дочь их клана. Тебе тридцать лет, Тэхён. То, что ты до сих пор не женат — позор для нашей фамилии, который мы великодушно прикрывали твоим «поиском себя». Больше времени на глупости нет. Завтра ты сделаешь ей предложение. Ты даже не представляешь, насколько эти люди опасны и сколько ублюдков они скормили рыбам в портах Инчхона за меньшие проступки, чем сорванная помолвка.       Тэхён ничего не ответил. Он шёл, глядя прямо перед собой, чувствуя, как фамильное золото на его часах тяжёлым обручем стягивает запястье. Ему было тридцать, он не знал об этой девушке ничего, кроме имени, и его судьбу только что разменяли, как мелкую монету в портовом кабаке.       — Мама, оставь его, день был тяжёлым, — Сокджин аккуратно шагнул назад, приобняв брата за плечо и слегка сжав его, пытаясь передать хоть каплю тепла. — Тэхён, всё будет хорошо. Потерпи. Завтра важный день.       Дворецкий наконец открыл дверь одиночной каюты люкс.       Тэхён едва дождался, пока носильщики оставят вещи и фальшиво поклонятся ему. Шагнув в полумрак комнаты, он с силой хлопнул дверью, отсекая от себя коридор, голоса родителей и весь этот лицемерный мир.       Спина коснулась холодного дерева. Тэхён медленно сполз по двери прямо на пол. Сил стоять больше не было. Навалившаяся тишина оглушала сильнее, чем рёв портовых гудков за окном. Он поднял руки и судорожно закрыл лицо ладонями в идеально белых, дорогих перчатках, пытаясь заглушить подступающий к горлу крик.       

***

      В то время как на роскошных верхних палубах решались вопросы, исчисляемые миллионами фунтов, в душных и раскалённых глубинах «Кастора» бурлила своя, куда более стремительная и насыщенная жизнь.       Чонгук не успел даже толком разложить свои немногочисленные пожитки в тесной каюте для персонала, как по коридору разнёсся громоподобный ор. Грозный шеф-кок, француз с красным от ярости лицом и пышными усами, вылетел в проход, распугивая только что прибывших разнорабочих.       — Розенберг слёг с лихорадкой! Мне нужен кто-то в холодный цех, прямо сейчас! Есть среди вас хоть один, кто умеет отличать нож для рыбы от топора?!       Толпа парней стыдливо замялась, вжимая головы в плечи — никто не хотел подставляться под тяжёлую руку французского мастера в первый же день. Чонгук же, не раздумывая ни секунды, расплылся в своей самой обезоруживающей улыбке. Он грациозно снял кепи и сделал шутливый, но удивительно изящный поклон.       — К вашим услугам, шеф! Всю жизнь у плиты, со мной в кулинарном искусстве мало кто потягается. Мои руки творят чудеса с мясом, — Чонгук подмигнул опешившему французу.       Конечно, он безбожно врал. Вся его «высокая кухня» ограничивалась тем, что в мясной лавке тёти Мэри он лихо рубил головы курам и потрошил свиные туши. Но Чонгук был твёрдо уверен: день, проведённый в новом месте, — уже лучший день в жизни. А с деталями он разберётся по ходу дела.       Уже через десять минут парень стоял посреди огромной, сверкающей нержавеющей сталью кухни. Вокруг всё шипело, шкворчало и плавилось. Чонгук, облачённый в безразмерный фартук, оказался в самом эпицентре кулинарного безумия. Но вместо того чтобы послушно горбатиться над горой грязной посуды или чистить картошку, он включил всю свою пронырливую натуру.       Чонгук виртуозно увиливал от тяжёлой работы, порхая между столами. Там, где другие повара обливались потом, парень стоял рядом, заглядывал в сотейники и соловьём разливался перед су-шефами, отпуская комплименты их мастерству на родном английском с примесью французских словечек, которых нахватался в порту.       — О-ля-ля, мсье Пьер, этот соус бешамель выглядит как произведение искусства! Моя скромная душа трепещет от одного только запаха, — восторженно шептал Чонгук, пока его пальцы хитрым образом умыкали с разделочной доски сочный кусок подкопчённого окорока.       — Эй, Джей, ты почистил спаржу? — кричал ему старший повар.       — Уже заканчиваю, мой дорогой друг! — отзывался Чонгук, ловко закидывая в рот спелую ежевику, предназначенную для украшения десертов. — Нам нужно добавить щепотку страсти в это блюдо, верно?       Он умудрялся успевать везде: тут подхватил соусник, там переставил поднос, тут перекинулся шуткой с кондитером, который через пять минут общения уже готов был отдать корейскому проныре все секреты выпечки.       Ближе к вечеру, благодаря его тщательному — пусть и чисто теоретическому — присмотру, сервировочный, десертный и основной столы для вип-зала первого класса были готовы. Чонгук облокотился на стол, жуя украденный круассан, и уставился на главного метрдотеля, который отбирал официантов для вечернего банкета. Парни в белоснежных отутюженных смокингах выстраивались по линейке. Чонгуку до смерти захотелось туда, наверх. Увидеть этих роскошных, загадочных богатеев, вдохнуть запах дорогого парфюма и посмотреть, как живут люди на вершине этого плавучего мира.       — Мсье Жан, — Чонгук бесшумно вырос за спиной метрдотеля, заглядывая тому прямо в глаза своими чёрными, искрящимися преданностью пуговицами. — Посмотрите на этих парней. Они же деревянные! Французский шик требует лёгкости. Позвольте мне вынести основные блюда. Я не подведу честь кухни.       Метрдотель, уже изрядно уставший от суеты и окончательно очарованный этим странным азиатским юношей, лишь обречённо махнул рукой.       — Ладно, Джей. Надень форму. Но если ты разобьёшь хоть одно блюдо из лиможского фарфора — я лично скормлю тебя акулам.       Спустя полчаса Чонгук, сияя в новой белоснежной форме, шагнул в украшенный золотом и хрусталём зал первого класса. Вокруг гремел оркестр, звенели бокалы, дамы в шелках смеялись, а мужчины вели ленивые разговоры. Чонгук шёл в шеренге официантов, едва сдерживая восторг. Он умудрялся улыбаться гостям, кому-то незаметно подмигивать, ловя удивлённые, но забавные взгляды аристократов.       Он оказался у центрального стола, где восседала высокомерная, мрачная корейская делегация. Чонгук даже не обратил внимания на лица — он смотрел куда-то вглубь зала, разглядывая роскошную люстру, затем фрески на потолке, и улыбался во весь рот, пока его глаза превращались в полумесяцы с лукавыми искрами.       В руках парня был тяжёлый поднос. С лёгким изяществом, но совершенно нарушая все правила личной дистанции, Чонгук плотно прижался бедром к плечу одного из молодых господ, буквально втискиваясь между ним и спинкой стула, чтобы поставить тарелку. Перед носом мужчины опустилось роскошное каре ягнёнка с розмарином и брусничным соусом.       Тэхён, чьи мысли всё ещё были погребены под тяжестью грядущего позорного брака, недовольно нахмурился. Мало того что палубный сервис оставлял желать лучшего, так этот беспардонный официант ещё и нагло толкал его, нарушая границы приличия.       Только Ким повернул голову, собираясь сделать жёсткое замечание, как Чонгук, продолжая улыбаться кому-то на другом конце зала, резким движением развернул тяжёлую шёлковую салфетку. Он должен был аккуратно положить её на колени посетителя, но, не глядя, просто отпустил ткань прямо над Тэхёном.       Белый шёлк, плавно соскользнув, проехался Киму прямо по лицу, смазав идеально уложенную чёлку и задев нос.       — Какого... — Ким резко дёрнулся, сбрасывая ткань с лица. Глаза вспыхнули праведным гневом. Он открыл рот, чтобы позвать метрдотеля и стереть в порошок этого наглеца, но...       Официанты уже закончили подачу. Всё, что увидел Тэхён — это удаляющаяся, задорно покачивающаяся тёмная макушка в белом чепце, которая скрылась за дверями кухни так же стремительно, как и появилась.       Тэхён замер, тяжело дыша и сжимая салфетку в кулаке. Его старшие братья даже не заметили инцидента, продолжая обсуждать юридические вопросы, но младший негодовал. Что это за «элитный круиз» с таким отвратительным сервисом?       

***

      — Ну ты и даёшь, Джей! Мсье Жан чуть инфаркт не схватил, когда ты из кухни уходить не хотел, — Фрэнк, двадцатитрёхлетний американец с кудрявой копной русых волос, весело хохотал, выпуская струю дыма прямо в ревущий поток воздуха.       Они стояли в узком проходе технической зоны, на самой уединённой полупалубе кормы. Сюда почти никто из персонала не заглядывал: близился вечер, все были по уши заняты работой, да и ветер на этой открытой площадке дул просто нереальный — холодный, кусачий, сбивающий с ног так, что обычный человек не выдержал бы здесь и минуты. Но Чонгуку было плевать. Его распирало от дикого восторга.       — Зато я видел этот зал, Фрэнк! Видел эти люстры и фрески на потолках, — Чонгук задорно рассмеялся, подставляя лицо ледяным брызгам и ветру, который трепал его тёмные волосы. — Они сидели с кислыми минами, когда вокруг них находились такие красивые вещи. Как по мне, так это грех!       Скоро садилось солнце. Небо над Ла-Маншем окрасилось в багрово-розовые тона, и Чонгук, затаив дыхание, уставился на горизонт. Это был его первый день в совершенно новом, неизведанном месте. И всё происходило именно так, как он мечтал: бескрайний, могучий океан, залитый угасающим золотом и миллионами бриллиантовых искр, где-то глубоко под тёмной водой угадывались величественные силуэты китов, а попутно штормовому ветру летели белокрылые птицы. Они кружили над волнами, будто сопровождая одного из своей стаи — того, кто принял человеческий облик, чтобы лететь навстречу своей мечте.       А какая мечта была у Чонгука? Просто жить. Впитывать этот мир каждой клеточкой кожи, дышать полной грудью, петь, когда поёт душа, и никогда, ни ради кого не запирать себя в клетку.       Они быстро сблизились с Фрэнком. Американец старше его всего на три года, но на корабле крутился уже второй сезон. Днём он, как и Чонгук, вкалывал разнорабочим, таская тяжеленные ящики, а вот по вечерам ему приходилось стоять за барной стойкой в закрытом салоне третьего класса. Там, в потёмках и дыму, небогатые посетители лайнера, мелкие торговцы и матросы играли в покер, курили дешёвые сигары и до хрипоты обсуждали свои дела.       Когда Чонгук услышал об этом месте, его глаза снова засияли огнём очередной безумной авантюры. Он резко повернулся к другу, хватая его за плечо:       — Фрэнк, а у вас там есть сцена? Или хотя бы пятачок у барной стойки?       Фрэнк удивлённо приподнял бровь, стряхивая пепел за борт.       — Ну, есть небольшой подиум для музыкантов. А тебе зачем?       Чонгук театрально повёл плечами, на его губах заиграла дерзкая, обещающая чертовски хорошее шоу, улыбка.       — Разрешишь мне там выступать? Гитара у меня с собой, голос при мне, улыбка — сам видишь. Давай, Фрэнк, я устрою им настоящую встряску сегодня!       Американец оглядел поношенный внешний вид корейца: застиранная серая рубашка, потрёпанные брючные подтяжки, старая кепка. Он уныло хмыкнул, качая головой:       — Ты в этом, что ли, выступать собираешься, Джей? Тебя туда даже в полной темноте не пустят, публика хоть и из третьего класса, но приличия знает.       Чонгук ничуть не обиделся. Он сделал последнюю затяжку, затушил сигарету о подошву ботинка и плавным движением убрал мешающую глазам длинную чёлку под кепи, задорно подмигнув другу. Всегда срабатывало, поэтому американец — не исключение.       Фрэнк посмотрел на это бьющее через край обаяние, обречённо вздохнул и тоже докурил сигарету.       — Ладно, уговорил, проныра. Есть у меня для тебя кое-какие вещички. Пошли в каюту, будем делать из тебя приличного человека.       

***

      В дверь каюты Тэхёна тихо постучали. На пороге стоял Сокджин. Лицо, обычно весёлое, сейчас выглядело усталым, но взгляд лучился искренней теплотой.       — Тэхён, ложись спать пораньше, — мягко произнёс старший брат, заглядывая во тьму комнаты. — Завтра тяжёлый день. Нам предстоит встреча и знакомство с семьёй Пак, ты должен быть отдохнувшим.       Тэхён слабо кивнул и выдавил из себя натянутую бледную улыбку, которая стоила ему огромных усилий.       — Хорошо, хён. Доброй ночи.       Он стоял у двери, провожая глазами брата, пока тот не скрылся в своей каюте. Как только шаги Джина стихли, Тэхён опёрся лбом о косяк. Сегодня он хотел одного — просто стереть из памяти этот бесконечный день. И следующий.       И всю свою жизнь.       Он ненавидел эту жизнь. Ненавидел каждую секунду этого фальшивого мира, этих просчитанных до цента улыбок и разговоров о миллионах. Но самое страшное — он не мог жить иначе. Потому что... а как это? Как живут люди по-другому? У него не было ответа.       Подойдя к зеркалу, Тэхён принялся медленно снимать дорогую одежду. Тёмно-синий мундир, который так плотно облегал тело, казался ему клеткой. Пальцы скользнули по крупным круглым пуговицам, расстёгивая их одну за другой, освобождая шею от жёсткого, удушающего воротника-стойки, покрытого витиеватой золотой вышивкой. Этот золотой узор, похожий на переплетение дорогих цепей, оставил на коже лёгкое красное пятно. Вместо мундира Тэхён натянул простую белую рубаху из тонкого хлопка, свободные чёрные штаны и накинул сверху длинный тяжёлый плащ из плотной ткани. Сунув в глубокий карман сигареты, серебряный портсигар, потрёпанный блокнот и небольшое перо, он решительно вышел за порог.       Мужчина из первого класса спускался всё ниже и ниже, преодолевая пролёт за пролётом. Туда, куда аристократам с верхних палуб путь был заказан. В самое чрево лайнера, на нижние палубы третьего класса, где по-настоящему пахло жизнью. Там, за железными переборками, люди смеялись во весь голос, пили дешёвый эль, любили без контрактов и танцевали так, словно завтрашний день никогда не наступит. Тэхён любил эту жизнь. Любил ту самую свободу, к которой сам не мог дотянуться даже кончиками пальцев. Он приходил сюда, чтобы вдохновляться ими. Чтобы украдкой записать пару строчек в стихах или прозе, поймать чужую живую эмоцию и перенести её на бумагу. В его голове рождались сотни идей, сюжетов, образов, но реализовывать их он не мог — Ким не имели права тратить время на глупое писательство.       У самого входа в нижнее питейное заведение Тэхён остановился. Запустив пальцы в идеальную волосок к волоску уложенную чёлку, он с силой взлохматил её, избавляясь от укладки.       Шаг.       И он внутри.       Здесь шумно, душно и пахло дешёвым табаком, алкоголем и жжёным углём. Из недр палубы доносилась музыка — не скрипки первого класса, а трубные звуки, скрежещущие в такт работе огромных поршней корабля. Пассажиры третьего класса кружились в неистовом танце. Посередине зала стоял огромный дубовый стол, за которым мужчины, шумно споря, курили крепкие сигары и швыряли на кон мятые банкноты. Тэхён почувствовал, как внутри сладостно заныло — он хотел присоединиться к ним, раствориться, исчезнуть.       Пройдя к дальнему углу, Ким заметил среди толпы несколько знакомых лиц — парочку крупных бизнесменов из первого класса. Они сидели в тени, ослабив галстуки, прячась от лоска богатства, натянутых улыбок и собственных жён. Встретившись взглядами с Тэхёном, они молча приподняли стаканы и тут же отвели глаза, сделав вид, что не узнали в этом парне в плаще представителя великой семьи Ким. Здесь, внизу, действовало негласное правило — все маски оставались наверху.       Тэхён сел за свободный столик в самом углу. Он заказал крепкий, обжигающий горло напиток, достал из кармана блокнот, закурил сигару и прикрыл глаза. Дым окутал его плотным коконом. Парень буквально растворился в компании собственного одиночества среди бушующей толпы. Горький дым, горький напиток, горькое внутреннее состояние. Всё в его жизни сейчас казалось беспросветно горьким. Даже красивая мелодия, которая внезапно смолкла, сменившись тишиной и выжидающим гулом людей, отдавала горечью.       Но эта горечь сидела внутри ровно до того момента, пока на небольшую, освещённую тусклым фонарём сцену не вышел юноша.       Тэхёна передёрнуло. На парне была простая чёрная рубашка с грубо закатанными до локтей рукавами, обнажающими сильные предплечья, а в руках плотно сидела потёртая гитара. На его лице блуждала неприлично широкая дерзкая улыбка. Причём юноша улыбался так открыто и уверенно, будто весь зал принадлежал только ему одному, хотя, кроме самого Тэхёна, на него пока толком никто и не смотрел — люди продолжали пить и переговариваться.       «Возомнил о себе невесть что...» — раздражённо подумал Ким, затягиваясь сигарой.       Но стоило азиату ударить по струнам и запеть, как мир вокруг Тэхёна перестал существовать.       Глубокий, бархатный голос парня, несущий в себе дыхание морского ветра и пугающую свободу, пронзил прокуренный воздух зала. Тэхён медленно опустил сигару, замерев, и снова поднял взгляд на сцену.       В это же мгновение сердце пропустило удар.       Юноша на сцене больше не смотрел по сторонам. Он пел, а его чёрные, как ночная тьма, глаза смотрели прямо на него. В самый угол. Прямо в душу Тэхёна.

***

      Этрета, Нормандия. Июнь, 2011 год.       Старик старался звучать ровно, но дыхание предательски срывалось, не давая сделать и единого полного вдоха. Он поднял глаза к потолку, пытаясь отыскать в линиях старых балок силы продолжить.       — Сделать паузу? — Марк осторожно выглянул из-за огромной камеры на штативе, обращаясь к Хлое.       Но журналистка не ответила — она уже какое-то время и сама не могла дышать, заворожённая этой исповедью.       — Когда Джей вышел на сцену… — прервал оператора старик, его пальцы на кожаной обложке замерли. — Этот упрямый, вечно громкий мальчишка, который никогда ничего не боялся, вдруг впервые в жизни поджал хвост от страха. Думаю, он уже тогда, на подсознании, предчувствовал: где-то совсем рядом находится сокровище, которое его разум не мог даже вообразить.       Кореец тихо усмехнулся, возвращаясь к мягкому поглаживанию переплёта рукописи.       — Но стоило ему запеть, как весь страх испарился. Взгляд сам, как примагниченный, отыскал в прокуренной темноте единственного человека, который смотрел на него в упор. Тот взгляд до сих пор стоит у меня перед глазами... Это были глаза того, кто умудрился потерять то, что сам Джей так отчаянно и слепо любил. Жизнь. Мальчишка тогда и близко не догадывался, что своей песней уже спасает чью-то вселенную. Пусть только на один этот вечер, но ведь даже одного дня порой достаточно, да?       Старик прикрыл глаза, и на его губах появилась слабая улыбка.       — В ту самую секунду Джей ощутил внутри себя что-то колоссальное, что-то гораздо сильнее и глубже, чем вся его хвалёная любовь к свободе. Это было похоже на древнюю сказку, в которую никогда не верилось: земля ушла из-под ног, а он безрассудно камнем бросился вниз. Всего один миг, один случайный взгляд — и вольный орёл, не знавший оков, навсегда провалился в бездонный омут под названием вечная любовь. Одного взгляда оказалось достаточно, чтобы обречь себя на вечность.       Хлоя сидела неподвижно, боясь даже пошевелиться. Её напускная стервозность, парижский цинизм и желание поскорее «отстреляться» рассыпались в прах от этого хриплого голоса. Она смотрела на рукопись, что покоилась на коленях старика, затем на его подрагивающие пальцы, и внутри неё всё перевернулось. Роман больше не казался ей простым или скучным. Он дышал.       — Мсье... — Хлоя сглотнула подступивший к горлу комок, её голос прозвучал непривычно тихо. — Вы так отчётливо помните те события, будто сами стояли на той палубе. Кто вы в этой истории?       Старик медленно поднял на неё тёмные глаза, в которых на мгновение отразился блеск далёкого июньского солнца 1950 года. Он бережно опустил сухую ладонь на пожелтевшую рукопись, его палец замер прямо над выцветшими чернилами названия.       — Я и есть эта история, — тихо произнёс кореец, едва заметно улыбнувшись. — Здесь написано «Либертин». Так называют тех, кто превыше всего на свете ценит свободу, бунтует против правил и вечно ищет свой собственный берег. Более полувека назад на том корабле одного упрямого матроса звали именно так.       Старик чуть прищурился. В глубине его взгляда на секунду промелькнула мальчишеская искра.       — И если вы откроете первую главу, то встретитесь со мной лицом к лицу.       Старик замолчал, устремив взгляд в окно, где нормандский туман медленно поглощал белые скалы Этрета. А на аудиозаписи диктофона Хлои, сквозь шум помех и дождя, теперь отчетливо слышался призрачный гул океанского лайнера, уходящего в своё самое главное плавание.