1. Ритуал.
28 мая 2026 г., 08:24
В тот вечер в поместье было невыносимо тихо. Снаружи бушевал сентябрьский ливень, барабаня по витражным окнам. Внутри же Малфой-мэнора время казалось застывшим и густым, как патока, в которой тонут мухи и мошки. Беллатрикс сидела в глубоком кресле у камина, лениво перелистывая «Ежедневный пророк». Жалкая газетёнка, но, увы, у этого жалкого подобия мужчины, за коим замужем её сестра, не было ничего интереснее этого в кабинете. Газета пестрела заголовками о поисках врагов Министерства, о рейдах и арестах. Ничего из того, чего бы она не знала.
Её взгляд скользнул по первой полосе и замер на кареглазой девчонке.
«Разыскиваются: ГЕРМИОНА ГРЕЙНДЖЕР».
«Нежелательное лицо №2. Особо опасна. Пособница Гарри Поттера».
И движущееся изображение этой самой девушки.
Беллатрикс усмехнулась. Этот раздел вызывал у неё лишь пренебрежение, но отчего-то сейчас она не могла отвести глаз. На фотографии Гермиона смотрела прямо перед собой, в её взгляде читалась решимость, которая в сложившихся обстоятельствах казалась почти комичной. До чего же смешная.
— Опасная? — прошептала женщина в бокал огневиски. — Ты грязнокровка, играющая в героя. Ты даже не понимаешь, насколько ты ничто.
Она провела пальцем по газетной бумаге, прямо по лицу Гермионы. И в этот момент в глубине сознания Беллатрикс что-то произошло, что-то изменилось на уровне инстинктов. Это не было обычное желание убить «грязнокровку», каких она перебила десятки. Это было странное, почти физическое отвращение. Она увидела в этом лице что-то такое, что требовало исправления. Это был чистый, непокорный ум, мощный инструмент, который использовал Орден жареной курицы.
Такой свет... должен либо погаснуть, либо отражать... только мою волю.
людей.
Это были не люди. Манекены. Безликие, с гладкими головами, на которых не было ни глаз, ни рта, только пустая поверхность. Они были одеты в заляпанные фартуки и резиновые сапоги. В руках они держали тесаки, ножи, пилы. И работали молча, с точностью.
Один манекен разрубал огромный кусок мяса на равные части. Тесак поднимался и опускался. Куски падали на стол, истекая соком. Другой нарезал что-то тонкими ломтями, нож ходил туда-сюда, и пласты ложились ровными рядами. Третий пилил кость — пила визжала, кроша костяную пыль в воздух, и звук был таким, что у Гермионы заныли зубы.
Никто не оборачивался. Никто не замечал её.
Она шла мимо разрубленных грудных клеток, мимо тазовых костей, мимо рёбер, из которых вырезали мясо. Шла и не могла остановиться.
Один из манекенов поднял голову. У него не было лица, но Гермиона знала он точно смотрит на неё. Он отложил тесак и медленно, с механическим скрежетом указал пальцем вперёд.
Она посмотрела.
В конце ряда, на отдельном крюке висела туша, непохожая на другие. Она была меньше. И на ней была одежда… гриффиндорская мантия, пропитанная кровью, с гербом, который ещё можно было разглядеть.
Гермиона подошла ближе.
У туши не было лица. Но у неё были каштановые волосы: слипшиеся, мокрые, падающие на плечи. И на руке, на левом запястье был шрам. Тонкий, белый, полукруглый. Шрам, который остался у неё после укуса Коросты на третьем курсе.
Это была она.
Гермиона попятилась, но сзади уже сомкнулись туши. Плотная стена мяса, горячего на ощупь, влажного, дышащего. Она повернулась и увидела, что все манекены остановились. Все стояли, повернув к ней безликие головы. В руках у них были тесаки, ножи и пилы.
А потом они двинулись к ней, волоча ноги по скользкому полу.
Мясо на крюках начало раскачиваться, сначала едва заметно, потом всё сильнее, и туши сталкивались друг с другом с влажными шлепками. Капли крови летели во все стороны. Запах стал невыносимым.
Гермиона закричала.
Беллатрикс стояла над ней и смотрела сверху вниз. Её губы были изогнуты в лёгкой усмешке.
— Всего лишь сон, — произнесла она. — Всего лишь сон, моя дорогая.
или Гарри… это концентрированный смрад разложения вместе со сожжёной душой. Он липнет к горлу, оседает на языке привкусом меди и старой желчи.
Она снова склоняется над варевом, и в отражении густой жижи видит своё осунувшееся, бледное, с тенями под глазами которые, кажется, глубже самой бездны, лицо. Она знает, что следующая пытка потребует чего-то, что она ещё не отдала.
Как и этот мир. Ригель визжит от радости так, что лопается одна ёлочная игрушка, но никто не злится.
Маленький Сириус получил игрушечную метлу, которая действительно летает. Он тут же оседлывает её и врезается в кресло, где сидит Сириус Блэк-старший.
— Осторожнее, нахал! — Сириус-старший подхватывает мальчишку, подбрасывает в воздух и ловит. — Ты в меня врезался! А я хрупкий!
— Ты не хрупкий, — хохочет маленький Сириус. — Ты толстый!
— Я не толстый, я фактурный!
— Вы оба фактурные, — сухо замечает Нарцисса. — Как два кабана.
— Цисси!
— Что? Это комплимент. Я люблю кабанов.
Даже Андромеда веселится, запрокидывая голову, по-настоящему, со слезами на глазах.
Миссис Грейнджер дарит Беллатрикс шарф. Не магический, не самовяжущийся — обычный, шерстяной, бордовый, связанный её собственными руками. На конце шарфа вышита буква «Б».
— Я знаю, ты можешь соткать шёлк из воздуха, — говорит миссис Грейнджер, вручая подарок. — Но этот с душой.
Беллатрикс берёт шарф, сжимает его в руках. Он пахнет лавандой и тем домом, которого у неё никогда не было в реальности.
— Спасибо, Джин, — говорит она. Голос садится. — Я… я никогда не сниму его.
— Не надо никогда, — улыбается миссис Грейнджер. — Иногда ведь стирать придётся. Вручную. Шерсть не любит ни магию, ни машинку.
— Я буду стирать его руками. Каждую неделю.
— А вот это уже слишком часто для шарфа.
— Тогда раз в месяц.
Они обнимаются. Беллатрикс чувствует, как пахнут родители Гермионы… ванилью, выпечкой, чем-то земным и настоящим. Она вдруг понимает, что плачет.
— Мама Белла плачет! — объявляет Ригель на всю комнату.
— От счастья, — быстро говорит Гермиона, вытирая щёки жены своим рукавом. — Мама Белла плачет от счастья. Это нормально.
— Я никогда не плачу от счастья, — задумчиво говорит маленький Сириус. — Я плачу, когда падаю.
— Ты же никогда не падаешь, — удивляется Ригель.
— Падал один раз. С качели. Было обидно.
Все снова смеются. Беллатрикс вытирает глаза и смотрит на Гермиону. Та кивает ей: «Всё хорошо, я с тобой».
Беллатрикс верит.
выдуманных соседей звенят окна.
***
В течение следующей недели Беллатрикс превратилась в тень. Она больше не искала прямого столкновения — она следила. Она перерыла библиотеки Малфоев и Блэков, чтобы воспользоваться запрещённой магией выслеживания, не оставив при этом следов для Ордена Феникса. План медленно, но верно выстраивался сложной конструкцией у неё в голове, словно она нить за нитью плела паутину из чёрного шёлка. Ритуал. Беллатрикс нужен ритуал, который сможет сломить волю этой грязи. И причём не просто сломить, а переплавить, как переплавляют железо в сталь, выжигая все примеси. Беллатрикс вернулась в поместье Блэков и начала искать на верхних стеллажах ту книгу, которую она видела когда-то в детстве.***
1966 год. Беллатрикс вальяжно лежала на диване, свесив одну ногу, а другую положив на мягкую ткань. Внезапно она раскинула руки, и книга «Тёмные искусства для мага, не знающего своих границ» отлетела в сторону. Раздался глухой звук удара переплёта о ближайший шкаф. Через пару секунд прозвучал ещё один звук, но уже глубже и тяжелее, будто что-то громоздкое рухнуло с высоты. Пятнадцатилетняя Беллатрикс чуть шелохнулась, но не подала виду. Она медленно подняла туловище и свесила свои длинные ноги с дивана. Почувствовав под ступнями опору, она неторопливо перевела взгляд на упавшую книгу. С того места, где она сидела, было невозможно разглядеть, что написано на обложке, но одно можно было отметить точно: это полностью пропитавшийся мглой фолиант, от которого, казалось, исходил едва уловимый запах застарелой крови и пыли веков. Девушку он, конечно, заинтересовал, хотя бы из любопытства возраста. Она резко вскочила на ноги, подошла к стеллажу и подняла книгу. Сощурив глаза из-за потёртостей на обложке, она не без труда прочла надпись: «Чернейшие узы Кровавой барыни».***
Теперь, спустя десятилетия, Беллатрикс искала эту книгу на том же месте, где она когда-то была, но, увы, не нашла. Поиски продолжились и в других библиотеках, к которым она имела доступ, но единственное, что удалось найти — это информацию о том, где фолиант мог бы находиться. Архив при Министерстве Магии... В конце первой Британской войны авроры облазили все, что только можно. Их красные мантии выглядывали из кабинетов и библиотек Лордов и Леди разных мастей. Проиграв войну, эти люди должны были дать чиновникам доступ к своим имениям, чтобы не попасть в Азкабан. И они делали это, отдавали бесценные древние труды. «Видимо, какой-то недоумок взял, — Беллатрикс шумно вдохнула воздух. — Пора бы забрать своё». Однако, прежде чем отправляться в Министерство, следовало ещё раз проверить дом. Старый Арктурус был параноиком — он не доверил бы такую книгу открытым полкам, а перепрятал бы. И она оказалась права.***
Беллатрикс вернулась в поместье Блэков, когда серый лондонский рассвет уже начал сочиться сквозь тяжёлые шторы гостиной. Она не чувствовала усталости — только холодное, пульсирующее возбуждение охотника, почуявшего след. Книга была здесь. Не в архиве Министерства, нет — она нашла упоминание о ней в старом каталоге библиотеки Блэков, составленном еще её дедом. «Чернейшие узы Кровавой барыни» значилась под номером 739, раздел «Запрещенные ритуалы подчинения», стеллаж 12, полка 7. Вот только на седьмой полке её не было. Нигде не было. Беллатрикс провела в библиотеке несколько часов. Она водила палочкой вдоль корешков, шептала поисковые заклинания, даже заставила старого домового эльфа Кричера обыскать каждый закуток. Ничего. Книга исчезла, словно её никогда и не было. И тогда Беллатрикс вспомнила: дед говорил что-то о тайнике. О месте, куда старый Арктурус прятал самые опасные фолианты, те, что могли навредить даже чистокровному волшебнику, если тот возьмётся за них без должной подготовки. Она нашла этот тайник за портретом прабабки Ликоры, там была плита в стене, замаскированная под кирпичную кладку. И поддалась та только после того, как Беллатрикс капнула на неё кровью из порезанного пальца и произнесла родовой девиз Блэков. Плита отошла в сторону с таким звуком, будто каменное горло разомкнуло челюсти после долгого сна. Внутри, в небольшой нише, пропитанной запахом пыли и чего-то металлического, лежали несколько книг, и среди них была она. «Чернейшие узы Кровавой барыни». Беллатрикс вытащила фолиант и провела ладонью по обложке. Книга была тяжёлой, и тяжесть эта ощущалась неправильной — не физической, а какой-то иной, будто на страницах, в словах, было заключено нечто, имеющее собственный вес в реальности. Переплёт из тёмной кожи был холодным на ощупь, как надгробный камень в ноябре, и шершавым — местами протёртым до основы, местами покрытым бурыми пятнами, которые Беллатрикс безошибочно определила как старую кровь. По углам обложки шли серебряные накладки, почерневшие от времени, с выгравированными рунами, значение которых она не могла распознать с первого взгляда, но чувствовала кожей, что они были опасны. От книги исходил слабый, едва уловимый запах: не пыль и тлен, а что-то сладковатое, похожее на гниющие лепестки цветов. Гадость. Она открыла фолиант. Страницы были из настоящего пергамента, выделанного из кожи, не из растительного материала, которым пользовались современные переписчики. Он был желтоватым и ломким по краям, и касаться его нужно было с осторожностью, чтобы тот не рассыпался в труху. Чернила, которыми был написан текст, имели странный цвет: не чёрный и не коричневый, а тёмно-красный, бурый, с ржавым отливом. Беллатрикс знала этот оттенок. Кровь, смешанная с железом и закреплённая магией, не выцветает веками. На титульной странице значилось: «Чернейшие узы Кровавой барыни. Собрание ритуалов подчинения воли, удержания души и перековки сознания. Составлено Дарьей Салтыковой, именуемой Кровавой барыней, в году 1768 от Рождества Христова. Запрещено к чтению, хранению и применению указом Министерства Магии от 12 марта 1843 года. Нарушившему запрет срок в Азкабане на 20 лет и последующий поцелуй дементора». Беллатрикс усмехнулась. Поцелуй дементора. Как мило. Она заслужила его уже раз сотню. Что будет от ещё одного? Она перевернула страницу и начала читать. Текст был написан убористым, наклонным почерком. Буквы цеплялись друг за друга, как ветки терновника, и поначалу разбирать их было трудно. Но чем дальше она читала, тем легче становилось, слова словно сами вползали в сознание, отпечатывались в памяти. Автор, эта самая Дарья Салтыкова, писала не как учёная и не как ведьма. Она писала как человек, который проверил каждое слово на практике десятки, если не сотни раз. «...истинное подчинение не достигается грубой силой. Круциатус ломает тело и дух, но оставляет после себя лишь руины в виде бесполезного, дрожащего обломка человека, который не способен ни на что, кроме как пускать слюни и молить о смерти. Империус даёт контроль, но контроль этот как поводья на диком коне, стоит ослабить хватку, и тварь сбросит седока. Я же говорю о другом. Я говорю об узах, которые не рвутся, потому что жертва не хочет их рвать. О цепях, которые жертва целует. О клетке, которую жертва называет домом...» Беллатрикс перевернула страницу. Её дыхание стало чуть более частым — не от страха, нет, от предвкушения. Она читала дальше. Это было то, что ей нужно. «...первый этап — опустошение. Прежде чем наполнить сосуд, его нужно осушить до дна. Сломить волю недостаточно — нужно сломить саму личность. Всё, что жертва знала о себе, всё, во что верила, всё, что любила, должно быть обращено в пепел. Только на пепелище можно строить новое...» Далее шли описания ментальных техник — сложных, многослойных, требующих от оператора недюжинной силы воли и полного отсутствия жалости. Салтыкова подробно расписывала, как создавать иллюзорные миры в сознании жертвы, как населять их образами, взятыми из памяти самой жертвы, как искажать эти образы, превращая знакомый комфорт в источник боли. «...наиболее эффективны следующие сценарии: утрата близких на глазах жертвы; многократное повторение момента наивысшего унижения; разрушение предмета гордости (знания, магической силы, моральных принципов). Количество циклов не менее пяти. При меньшем числе личность жертвы способна к регенерации, как отрубленная голова гидры...» Беллатрикс провела языком по губам. Пять циклов. Она сделает больше. Она сделает столько, сколько потребуется, чтобы от этой грязнокровки не осталось ничего, даже воспоминания о том, кем она была. Она перелистнула ещё несколько страниц и нашла то, что искала, а именно второй этап. «...когда личность жертвы разрушена и сознание представляет собой tabula rasa (чистую доску) можно приступать ко второму этапу — заполнению. Здесь требуется величайшая осторожность и точность. Новые воспоминания должны быть неотличимы от настоящих. Малейшая фальшь, и сознание жертвы отторгнет их, как тело отторгает чужеродный орган. Я рекомендую использовать метод замещения. Не создавать новые воспоминания с нуля — это слишком трудоёмко и редко даёт желаемый результат. Вместо этого следует взять существующие воспоминания жертвы и видоизменить их. Пусть её любовь обратится в ненависть, а её ненависть — в преданность. Это требует времени. Не часов, так дней. Не дней, так недель. Но результат стоит того. Существо, прошедшее через второй этап, не просто подчиняется, оно любит своего хозяина. Оно нуждается в нём, как в воздухе, как в смысле существования. Оно будет целовать руку, которая его пытала, и благодарить искренне за каждый шрам...» Беллатрикс оторвалась от книги и откинулась в кресле, глядя в потолок невидящим взглядом. В голове у неё складывался чёткий, детальный, прекрасный план. Гермиона Грейнджер будет помнить Хогвартс. Она будет помнить уроки, экзамены, библиотеку. Но рядом с ней в этих воспоминаниях будет не Поттер с его дурацкими очками и не рыжий обносок Уизли. Рядом с ней будет сама Беллатрикс. Единственная, кто увидел в грязнокровке потенциал и не побрезговал им. Она заставит Грейнджер полюбить её. И когда эта любовь укоренится достаточно глубоко, когда Гермиона не сможет представить свою жизнь без неё, тогда Беллатрикс приведёт её к Темному Лорду. Не как пленницу. Как свой триумф. Как доказательство того, что даже самая упрямая, самая принципиальная грязнокровка может стать послушным инструментом в правильных руках. Беллатрикс захлопнула книгу и встала. Нужно было готовиться. Для ритуала требовались особые ингредиенты, некоторые из них было непросто достать даже ей. Кровь проводимого ритуал — это само собой. Серебряный нож, освященный в новолуние. Свечи из жира саламандры — гореть будут ровно столько, сколько длится ритуал, не укорачиваясь. Ноготь утопленника… Гадость, но ради этого она сама утопит какого-нибудь магла. Клыки василиска и слёзы феникса… Можно что-то придумать. Гематитовый алтарь — к счастью, в ритуальном зале Блэков такой имелся. И главное: сознание жертвы должно быть подготовлено зельями. Салтыкова приводила рецепт в приложении: «Эссенция покорности», семь капель слёз феникса на стакан яда василиска, давать жертве каждые двенадцать часов в течение трёх дней до начала ритуала. Зелье притупляет волю, но оставляет разум ясным — жертва должна осознавать происходящее. Должна чувствовать, как её личность разбирают на части, кирпичик за кирпичиком. И она будет чувствовать. Каждую секунду. Беллатрикс улыбнулась холодной улыбкой, от которой у любого нормального человека кровь застыла бы в жилах. Она провела пальцем по корешку книги, всё ещё ощущая исходящий от неё холод, и прошептала в пустоту. — Скоро, грязнокровка. Скоро ты станешь той, кем должна быть.***
Четыре дня ушло на приготовление ингредиентов. Ещё день — на подготовку ритуального зала. И только после этого, когда всё было готово и оставалось лишь заполучить саму жертву, Беллатрикс отправилась к архиву Министерства проверить, не ошиблась ли она в своих предположениях. Узнать местоположение и трансгрессировать к архиву было нетрудно, но какое же мрачное удовлетворение она испытала, когда увидела силуэт грязнокровки, которая в последнее время не выходила из её головы, но прямо сейчас выходила из подворотни. Грейнджер двигалась прямо туда, куда направлялась сама Беллатрикс. Мышка сама пришла к кошке. Глупая мышка.***
Гермиона стояла в тёмном углу, где её, казалось бы, никто не видел. Капюшон мантии был накинут на голову, скрывая её каштановые, чуть волнистые волосы. Поза, в которой стояла девушка, была расслабленной, будто это не она была в розыске. Легко прятаться в толпе, когда люди принимают тебя за свою. Будто она одна из них... мерзких Пожирателей. Гермиона опустила эти мысли и загнала их на задворки сознания, продолжая читать. Беллатрикс не врывалась с криками и проклятиями, которых, казалось бы, от неё ожидали. Она вошла в архив бесшумно, как яд входит в кровь. Магия, которую она использовала, была вязкой и удушающей. Та заполнила пространство между книжными полками, вытесняя кислород, а вместе с ним и способность Гермионы колдовать. Гермиона обернулась, будто почувствовав опасность, её рука потянулась к палочке, но было поздно, на целую вечность поздно. — Ты слишком много читаешь, — раздался голос Беллатрикс из темноты. — И слишком мало смотришь по сторонам. Забавно, правда? Все твои знания не спасут тебя от простой невнимательности. Гермиона попыталась выкрикнуть заклинание, которое, может быть, и сработало бы без палочки, но голос застрял в горле, как сухая кость. Магия Беллатрикс ударила её физическим разрядом, параличом воли, лишающим возможности даже мыслить. Она почувствовала, как сознание начинает мутнеть, как стены архива расплываются, превращаясь в серую массу, а затем и вовсе исчезая, оставляя лишь белый свет перед глазами. Беллатрикс подошла к ней вплотную. Она выглядела почти торжественно — как охотник, склонившейся над добычей. Женщина протянула руку и, вместо того чтобы ударить, мягко коснулась лба пленницы. Прикосновение было почти нежным и от этого невыносимо жутким. — Не бойся, — прошептала она, и в её голосе впервые прозвучало что-то пугающее, похожее на извращённую заботу. — Я научу тебя правильному порядку вещей, мой маленький грязный зверёк.***
Беллатрикс оставила Гермиону в своей комнате под чарами глубокого, мертвенного сна, из которого не было выхода без её воли, а сама завершила последние приготовления. Несколько подброшенных писем, несколько намёков, пара свидетелей, видевших, как Гермиона говорит с «подозрительными людьми»... Этого хватит. Дружба — такая хрупкая вещь, когда добавляешь в неё щепотку сомнения и щедрую горсть страха. К тому моменту, как Поттер и Уизли перестанут её искать, Гермиона уже будет принадлежать ей. За три дня до ритуала Беллатрикс начала давать пленнице «Эссенцию покорности», как предписывала Салтыкова. Гермиона пила, не сопротивляясь, её затуманенный разум не мог распознать ни вкуса, ни запаха. А Беллатрикс сидела рядом и наблюдала с тем же терпением, с каким змея наблюдает за мышью, зная, что та уже никуда не денется.***
В поместье Блэков воздух всегда казался плотным, как застоявшаяся вода в глубоком колодце. Он был пропитан ароматом плесени, старого камня и едва уловимым металлическим привкусом — запахом страха, въевшимся в сами стены за десятилетия тёмных ритуалов. На уже четвёртый день Беллатрикс стояла у высокого стрельчатого окна, наблюдая, как первые признаки предрассветных сумерек лениво просачиваются сквозь тяжёлые бархатные портьеры. В её руках был бокал с тёмным эльфийским вином, но она не пила. Она смотрела на свои длинные, бледные, украшенные множеством колец пальцы. В этих руках была сила, способная превратить плоть в пепел. Но сегодня ей хотелось не уничтожения. Точнее, не только его. Ей хотелось обладания — полного, абсолютного, до последней мысли в чужой голове. Она обернулась. В углу комнаты, прикованная магическими путами к массивному дубовому креслу, сидела Гермиона Грейнджер. Та не шевелилась. Её глаза, обычно полные живого, острого интеллекта, сейчас были затуманены, а именно пустыми, словно кто-то выключил свет изнутри. Три дня зелья сделали своё дело — и Гермиона была достаточно осознающей себя, чтобы ощущать происходящее, но недостаточно сильной, чтобы сопротивляться. Идеальное состояние для ритуала. Именно такое, какое нужно. — Ты молчишь, — тихо произнесла Беллатрикс. Её голос, обычно визгливый и истеричный, сейчас звучал мягко, как шёлк. — Ты всегда была такой разговорчивой, Гермиона. Столько правил, столько доводов, столько нелепых моральных догм, которые ты прививала своим бестолковым друзьям. Где же они сейчас? Почему они не пришли за тобой? — Гарри... — прошептала Гермиона. Голос звучал хрипло и саднил, как будто она не говорила годами. — Рон... Беллатрикс рассмеялась. Этот звук отразился от каменных стен, вернувшись к ней искажённым эхом. Она подошла ближе, опустилась на корточки перед креслом и протянула руку, проведя кончиками пальцев по скуле пленницы. Кожа Гермионы была как лёд, словно у человека, который уже наполовину покинул собственное тело и был глубоко не в себе. — Гарри и Рон, — повторила Беллатрикс, смакуя имена, как отравленное лакомство. — Они не придут, маленькая грязнокровка. Знаешь, почему? Потому что они тебя не ищут. Они верят, что ты предала их ради выживания. Письма, которые я подбросила в конуру к рыжим, сработали безупречно. Они не просто злятся, Гермиона. Они тебя презирают. Они рады, что ты исчезла. Последние слова были сказаны с шипением прямо над ухом молодой девушки. Гермиона чисто на инстинктах дёрнулась в путах, стараясь отодвинуться от прикосновения, но магия Беллатрикс держала её крепко, не давая ни единого шанса на спасение. — Гарри... — выдохнула она. — Джинни... — Ох, любимая моя грязнокровка, — пролепетала детским голосом Беллатрикс, и эта смена интонации была страшнее любого крика. Она резко встала, её настроение мгновенно сменилось с насмешливого на яростное. Она схватила Гермиону за подбородок, заставляя смотреть затуманенным взором прямо в свои безумные, расширенные зрачки. — Ты чувствуешь это? Это одиночество. Это осознание, что ты никому не нужна. Привыкай к нему. Это твоё единственное будущее... если только ты не примешь другое. Беллатрикс выпрямилась и статной тенью прошлась вокруг кресла, в котором сидела Гермиона. Женщина вытащила палочку и сняла путы с молодой девушки одним взмахом, но та всё равно не двигалась и продолжала смотреть в пустоту перед собой. Беллатрикс цокнула языком, как хозяйка на нерадивого питомца. — Пошли, я приведу тебя к Гарри и Рону. — Ложь, причём очевидная, но ведь ей нужна жертвенность девушки, её согласие, пусть даже добытое обманом. Гермиона встала и нетвёрдым шагом подошла к Беллатрикс. Они чётким шагом двинулись в подвал, где ныне находилась ритуальная комната. Черноволосая ведьма была на два шага впереди и вела пленницу за собой, улыбаясь про себя. Ей предстояло хирургическое вмешательство в саму душу. Она начала произносить заклинание ритуала, ритмичное и тягучее, прямо на ходу, и слова падали в тишину, как камни в глубокий колодец. Animam confringere, voluntatem subvertere. Velamen mentis, rumpere vincula. Te rego, tu es nihil. Tua mens in perpetuam caliginem mergitur. Surde, caece, inaniter. Obedi. Спускаясь вниз, более чем на нулевой этаж, чувствовалось, как меняется давление. Воздух здесь становился плотным и пах озоном, остывшим ковким металом и чем-то неуловимым, что было забыто задолго до основания этого проклятого безумием рода. Гермиона шла, не спотыкаясь, но и не осознавая пути, просто тело, ведомое чужой волей, спускалось всё глубже и глубже, в место, откуда жертвы не возвращаются прежними. Отворив огромную дверь, Беллатрикс увидела столь родные стены. Стены зала, сложенные из Черного Базальта. Этот камень никогда не знал тепла. Если приложить к нему ладонь, он жадно впитывает жар тела, оставляя лишь онемение, а затем забирает и его, завещая лишь холод, который ощущается уже не кожей, а где-то глубже, в костях. Купол зала, уходящий в темноту, лишён углов. Его своды сходятся в точке, напоминающей зенит беззвёздного неба, вызывая у любого, кто осмелится поднять взгляд, головокружение, тошноту и ощущение падения в бесконечность. В центре пола лежит огромный камень и мозаика из метеоритного железа и кости. Астрологическая карта Блэков выгравирована прямо под ногами, но созвездия в ней это глубокие трещины, заполненные серебром, потускневшим от времени и пролитой здесь крови. Когда в зале начинается действо, серебро оживает. Беллатрикс подвела ничего не понимающую девушку к камню посреди зала и оставила её в ритуальном круге. Сама же женщина вышла за пределы круга и взяла нож, что так услужливо был повешен около двери в комнату. Тот самый серебряный клинок с черной рукоятью, освященный в новолуние, как того требовал ритуал Салтыковой. Вдоль стен горели свечи из жира саламандры, их пламя было ровным, без единого колебания. Беллатрикс схватилась за лезвие и резким движением полоснула ножом вдоль своих вен, и кровь потекла ручьем — густая, почти черная в полумраке, шипящая при падении на камень. Ведьма продолжила читать ритуальную песнь, но если та часть, которая была до этого, предназначалась для опустошения, то этот отрывок был для заполнения сути, для того, чтобы влить себя в образовавшуюся пустоту. Кровь лилась рекой прямо на круг, и серебряные линии на полу начинали светиться, жадно впитывая подношение. Tabula rasa, vacuum formatum. Nunc vocem meam exspectas. Ut umbra corpus sequitur, Ita meae voluntati oboedies. Non cogitas, donec iubeo. Non sentis, donec permittam. Ab hoc momento, tu es instrumentum. Fata tua in manibus meis sunt. Vivi, sed mihi. Fiat. Fiat. Fiat.***
Fiat... Сквозь сознание пробилось это слово, произнесённое её мучителем, но Гермиона уже в своём разуме перенеслась в Хогвартс — в единственное место, за которое её разум цеплялся, как за спасительный якорь в море боли. Запретная секция всегда казалась Гермионе храмом знаний, но здесь она превратилась в бесконечный лабиринт из гниющего дерева. Стеллажи уходили в такую глубокую тень, что казалось, они подпирают само небо, скрытое за тяжелыми бархатными шторами. Воздух был пропитан запахом озона и старого пергамента, но с каждой секундой в нём проступала едкая нотка жжёного металла и чего-то сладковатого… тошнотворного запаха разложения. Гермиона бежала, перебирая дрожащими пальцами корешки книг. Ей казалось, что, если она найдет правильное заклинание, этот морок рассеется. Она всегда верила в знание, в то, что ответ можно найти, если достаточно долго искать. Она выхватила тяжелый фолиант, но стоило её взгляду упасть на страницы, как чернила потекли, словно кровь из раны. Буквы перестраивались, сливаясь в пульсирующее слово «ГРЯЗНОКРОВКА». Оно билось на странице, как сердце, вырванное из груди. Страницы под её пальцами вдруг стали тёплыми, влажными и эластичными, они превратились в гниющую кожу, а затем стали настолько мягкими, что книга буквально растворилась в её руках, оставив на ладонях липкий, гнилостный след. Она огляделась вокруг: другие книги стали горками опарышей, шевелящихся и бесконечно голодных. Позади раздался шорох. Даже скорее скольжение хищника, наслаждающегося каждым мгновением чужого ужаса. Беллатрикс не спешила. Она медленно проводила длинным, острым ногтём по корешкам книг, вызывая скрежет, от которого зубы Гермионы начинали ныть. Страшно. Так страшно, что хотелось перестать существовать. — Ты ищешь ответы там, где живут только воспоминания, — прошептал голос холодный, как ветер из открытой могилы. — Но твои знания — это лишь пыль. Всё, что ты выучила, всё, что ты поняла, всё это ничего не значит здесь. Здесь имею значение только я. Беллатрикс возникла из тени, словно сотканная из клубов чёрного дыма. Она не ударила. Она лишь коснулась подбородка Гермионы, заставляя её поднять глаза. В зрачках Беллатрикс Гермиона увидела своих родителей, которым стёрла воспоминания. Они смотрели на неё и не узнавали. Они улыбались пустыми, безмятежными улыбками людей, которые забыли, что у них когда-то была дочь. — Ты уже сделала это однажды, — прошептала Беллатрикс. — Ты уже стёрла себя из чьей-то памяти. Теперь пришла твоя очередь исчезнуть.***
Гермиона сидит на стуле. Когда она села? Она огляделась и увидела, что вновь находится в Хогвартсе, однако в этот раз на каком-то экзамене. Здесь время тянулось нугой. Низкий, давящий потолок зала лишал возможности выпрямиться. Сотни учеников за столами не двигались, их лица были стёрты, как у манекенов, но перья в их руках скребли по пергаменту с безумной скоростью, и звук этот был похож на скрежет тысяч крысиных когтей. Гермиона смотрела на свой стол. Перед ней лежал кусок сырой, бледной кожи. Она пыталась писать, но чернила мгновенно впитывались, оставляя глубокие, кровоточащие борозды. Каждая рана на «пергаменте» отпечатывалась на ней самой, на её теле и на её душе. Она знала, что должна ответить на вопрос, но ответ ускользал, как сон на рассвете, как вода сквозь пальцы. Беллатрикс была здесь надзирателем. Она медленно прохаживалась между рядами, её каблуки выбивали ритм, похожий на удары сердца жертвы, размеренный и неотвратимый. Когда она остановилась у стола Гермионы, та не могла даже вздрогнуть, стул словно прирос к полу, а ноги в свою очередь онемели. — Не успеваешь? — Беллатрикс наклонилась так близко, что Гермиона почувствовала запах её духов. — Ты всегда думала, что знания спасут тебя. Что если ты будешь достаточно умной, если выучишь достаточно заклинаний, ты сможешь защитить себя и своих друзей. Она взяла руку Гермионы и, выхватив перо, чиркнула на коже, которая когда-то была пергаментом слово «ГРЯЗЬ». Кончиком пера она вырезала на ладони очередное слово, и боль была острой, но почти призрачной. Та боль, которая ощущается где-то глубже, чем тело. — Экзамен не закончится, пока ты не признаешь, что твоя истинная сущность — не в знаниях, а в боли, которую я тебе дарую, — прошептала она, и зал вокруг них начал медленно растворяться, оставляя их в абсолютной, звенящей пустоте.***
Гостиная Малфой-мэнора всегда была местом её самого страшного поражения. Здесь краски были искажены: стены казались цвета гниющих листьев, а ковер под ногами виделся густым, как запекшаяся кровь. Гермиона лежала на полу в собственной крови, чувствуя холод камня и тепло красной жидкости. Это была не её память, но теперь это была её реальность. Беллатрикс сидела напротив, на трансфигурированном диване, играя с изогнутой палочкой, как с любимой игрушкой. — Давай ещё раз, — сказала она с наигранным энтузиазмом. В дверях появились Гарри и Рон. Гермиона знала этот сценарий наизусть. Он уже был. Они бросились ей на помощь, их лица были полны решимости, но Беллатрикс лишь лениво взмахнула палочкой. Вспышка зелёного света Авада Кедавры — и они упали, словно марионетки с перерезанными нитями. — Нет! — закричала Гермиона, но её голос утонул в смехе Беллатрикс. Мир дёрнулся, как испорченная плёнка. Всё снова стало как прежде: Гарри и Рон снова в дверях, снова бегут, снова погибают. На этот раз от Бесконечного Круциатуса. Их крики длятся и длятся, не прекращаясь. — Ты можешь пробовать вечность, — Беллатрикс наклонилась к самому лицу Гермионы, и её глаза светились безумным торжеством. — Это мой дом, моя сцена, и ты будешь смотреть мой спектакль столько раз, сколько я захочу.***
Коридор, по которому бежала Гермиона, постоянно менял геометрию. Пол уходил из-под ног, образуя бездонные провалы, а стены сжимались, стремясь раздавить её. Картины были искажены. Дама в шляпе в конце коридора уже не улыбалась с веером, а резала овцу прямо на полотне, и ошмётки жертвы вываливались из рамы. Барон на коне в середине второго коридора уже не был на скакуне, а был под ним. Лошадь втаптывала его в землю, и он смотрел на Гермиону выпученными глазами, полными невыразимой муки. В руке Гермиона сжимала палочку из виноградной лозы, свою единственную надежду. Она пыталась произнести Акцио на предметы, которые ей встречались, но дерево в её ладони всё больше пульсировало. Оно стало тёплым, влажным, покрылось чешуей. Палочка, её верная помощница, превратилась в живую змею, которая обвила её запястье, впиваясь клыками в кожу. Гермиона вскрикнула и попыталась разжать пальцы, но деревце вросло в её кость, стало частью её самой, и жгучий яд потёк по венам. Из тени, возникшей в конце коридора, вышла Беллатрикс. Она даже не доставала свою палочку. Она просто шла, а пространство вокруг неё скручивалось и умирало. — Ты думала, что магия принадлежит тебе? — Беллатрикс засмеялась, и этот звук резонировал в самой крови Гермионы. — Нет, милочка. Магия — это дар. А ты в свою очередь этого дара не заслуживаешь. Ты его украла. Ты воровка, которая пробралась в мир, где ей не место. Гермиона почувствовала, как сила, накопленная годами учёбы, как её собственная магия, начинает вытекать из неё через раны, оставленные змеёй-палочкой. Она перетекала к Беллатрикс, которая с каждым шагом становилась выше, сильнее, реальнее, превращаясь в величественную и ужасающую фигуру, затмевающую собой весь взор. Гермиона упала, чувствуя, как внутри неё образуется ледяная пустота, как будто из груди вынули что-то жизненно важное и оставили зиять дыру. Холодно. Так холодно, что даже боль отступает перед этим холодом***
Цикл повторился. И ещё раз. И ещё. К тридцатому повторению Гермиона уже не кричала. Она просто смотрела, как умирают её друзья, как с ней играются, как она проваливается в небытие, и чувствовала, как внутри что-то гаснет навсегда.***
Гермиона очутилась в неизвестном ей месте. Комната была пуста, если не считать огромного зеркала в тяжёлой позолоченной раме, которое занимало всю стену. Тишина здесь была осязаемой, она давила на перепонки, требуя звука, но Гермиона боялась даже дышать. Боялась, что любой звук разрушит это безмолвие и принесёт что-то худшее. Она подошла к стеклу, надеясь увидеть хоть что-то знакомое, но поверхность зеркала была покрыта густым слоем инея. Дрожащей рукой она стёрла холодную пелену. С той стороны на нее смотрела девушка — растрёпанная, с блеском в глазах, в разорванной мантии. Отражение не повторяло её движений. Оно улыбалось неестественно, как кукла, которой нарисовали улыбку карандашом. — Ты всегда была такой правильной, — произнес голос прямо за её спиной. Гермиона резко обернулась, но там никого не было — только пустота, серая и бесконечная. Когда она повернулась обратно к зеркалу, Беллатрикс уже стояла в стекле за её двойником. Она нежно, почти любовно расчёсывала волосы Гермионы своими длинными ногтями и медленно впивалась ими в кожу головы, оставляя красные борозды. — Хочешь увидеть, что скрыто под этой маской отличницы? — Беллатрикс рассмеялась, и этот смех отозвался эхом в самой комнате, многократно отражаясь от невидимых стен. — Хочешь увидеть, кто ты на самом деле, без всей этой храбрости, без всех этих принципов? Зеркало начало покрываться трещинами. Каждая трещина становилась новым шрамом на лице Гермионы. Боль была настоящей, физической, режущей, пронзительной. Беллатрикс рассмеялась ещё безумнее и сняла остатки кожи с лица Гермионы, слой за слоем. Девушка в отражении не двигалась и улыбалась, как и раньше, но теперь это была улыбка на лице без кожи. Сознание меркнет. Боль. Бесконечная, заполняющая всё, не оставляющая места ни для чего другого.***
Гермиона открыла глаза. Или ей показалось, что она их открыла. Она больше не была уверена, где заканчивается сон и начинается явь, где проходит граница между её сознанием и тем кошмаром, которые вплетала в него Беллатрикс. Она стояла посреди циркового шатра. Это был не обычный цирк, не тот, куда родители водили её в детстве: с яркими огнями, запахом попкорна и смехом толпы. Нет. Этот шатёр был пуст. Абсолютно, звеняще пуст: ни зрителей на трибунах, ни артистов на арене. Только ряды пустых складных стульев, уходящие в темноту, да одинокий прожектор, бьющий в центр манежа. И тишина. Густая, как вата, в которой её шаг отдается гулким эхом. Пол под ногами был усыпан опилками, такими старыми, потемневшими, слипшимися от чего-то влажного. Гермиона опустила взгляд. Щепки были пропитаны чем-то бурым. Чем-то, что пахло железом. Она попыталась сделать шаг назад, но ноги не слушались. Что-то держало её на месте — не магия, не путы, а животный, первобытный ужас, который парализовал каждую мышцу. Из тени на противоположной стороне арены вышла первая фигура. Это был клоун. Высокий, неестественно худой, в мешковатом костюме, который когда-то, наверное, был ярко-красным с жёлтыми оборками, но теперь выцвел до цвета запёкшейся крови и старой ржавчины. Его лицо было покрыто густым слоем белого грима, который пошёл трещинами, как фарфоровая маска, и сквозь эти трещины проступало что-то тёмное, не кожа, а словно сама пустота. Губы были накрашены алым слишком широко, так что улыбка растягивалась от уха до уха, буквально разрезая лицо пополам. А глаза... Глаз у него не было. Только чёрные провалы, в которых что-то влажно блестело. Слёзы? Клоун нё шел — он двигался иначе. Его походка была дёрганой, как у сломанной марионетки, которую кто-то пытается заставить танцевать, дёргая за невидимые нити. Каждый шаг сопровождался тихим, влажным хлюпаньем, будто внутри его огромных ботинок что-то чавкало. Он остановился в центре арены, прямо в луче прожектора, и медленно, со скрипом повернул голову к Гермионе. Улыбка стала шире, хотя, казалось бы, куда уж шире. — Гермиона, — произнес он, и его голос был... неправильным. Слишком высоким и слишком низким одновременно, как будто несколько голосов говорили разом, не попадая в унисон. — Гермиона, мы так долго тебя ждали. Из теней позади него начали выходить другие. Десятки клоунов: высоких и низких, толстых и тощих, в рваных костюмах всех цветов радуги, но каждый цвет был неправильным, болезненным, будто краски разложили на спектр и собрали заново в неверном порядке. У одних не было рук, только пустые рукава, которые шевелились сами по себе. У других лица были перекошены и улыбка нарисована не там, где рот, а где-то на щеке или на лбу. У третьих вместо ног были длинные тонкие ходули, как паучьи лапы, и они возвышались над остальными, раскачиваясь из стороны в сторону. Они окружили арену, встали по периметру и замерли. Все как один смотрели на Гермиону. Все как один улыбались. — Ты пришла на представление, — произнёс первый клоун, и остальные подхватили хором. — Представление! Представление! — Я не... — начала Гермиона, но голос сорвался. — Я не хочу... — Не хочешь? — клоун наклонил голову набок, и его шея хрустнула. Звук раздался эхом по вмиг затихшему шатру. — Но ты уже здесь. Ты же главная героиня. Он взмахнул рукой, и из ниоткуда в его ладони появилась марионетка. Это была кукла. Маленькая, не больше фута ростом, с каштановыми волосами из настоящих ниток и разными глазами-пуговицами: одна чёрная, одна коричневая. Она была одета в крошечную гриффиндорскую мантию. На груди у неё был значок такой же, какой Гермиона носила на четвёртом курсе, с буквами Г.А.В.Н.Э. Гермиона посмотрела на куклу и почувствовала, как желудок сжимается. Её сейчас стошнит. — Узнаёшь? — спросил клоун, и его голос стал тихим, интимным. — Это ты. Маленькая, умная, правильная Гермиона. Всегда знает ответ. Всегда делает домашнее задание. Всегда спешит на помощь. Он дёрнул за ниточку, и кукла подняла руку, точь-в-точь как сама Гермиона, когда рвалась отвечать на уроках. — Смотри, — прошептал клоун. — Смотри, что бывает с теми, кто слишком много знает. Он дёрнул за другую нить. Кукла открыла рот, и из него полился звук. Сначала тихий, потом всё громче. Это был голос Гермионы. Её собственный голос, записанный и искажённый, но он не говорил ничего осмысленного. Он просто повторял, снова и снова, с интонацией отличницы на экзамене. — Я знаю ответ. Я знаю ответ. Я знаю ответ. Я знаюответязнаюответязнаюответ... Слова сливались в одно бесконечное, захлёбывающееся заклинание, и с каждым повтором кукла дёргалась всё сильнее, как в припадке. А остальные клоуны начали тихо и громко смеяться, в унисон, и этот хохот был хуже любого крика, потому что он звучал как плач, вывернутый наизнанку. Гермиона зажала уши руками, но смех проникал сквозь пальцы, проникал сквозь кожу, проникал прямо в мозг. — Прекратите! — закричала она. — Прекратите! Клоун дёрнул за третью нить, и кукла начала разваливаться. Сначала отвалилась рука: просто выпала из плечевого сустава и упала в опилки. Потом нога. Затем голова скатилась по костюму и с глухим стуком ударилась о землю. Клоун продолжал дёргать за нити, хотя дёргать было уже не за что, ведь от куклы осталось только туловище, беспомощно болтающееся в воздухе. — Видишь? — сказал он. — Без своих знаний, без своих друзей, без своего драгоценного Гарри Поттера ты просто пустая оболочка. Куколка. Марионетка. Он наклонился к самому лицу Гермионы так близко, что она почувствовала запах гниющего грима, застарелой крови и чего-то сладкого, приторного, как испорченная карамель или невкусная вата. — Но не бойся, — прошептал он. — У каждой марионетки есть кукловод. И твой кукловод... она здесь. Клоун поднял руку и указал длинным, неестественно согнутым пальцем куда-то за спину Гермионы. Она обернулась. На трибуне, в первом ряду, на единственном не пустом стуле сидела Беллатрикс. Она была в своём обычном чёрном платье, с неизменной палочкой в руке. Она смотрела на арену сверху вниз, как зритель, который пришёл посмотреть представление, и на её лице играла лёгкая, почти незаметная улыбка. Она подняла руку, и все клоуны как один замерли. А потом она пошевелила пальцами едва заметно, как пианист перед тем, как коснуться клавиш, и Гермиона почувствовала, как что-то дергает её за запястье. Она опустила взгляд: к её руке были привязаны нити. Тонкие и почти невидимые, они тянулись вверх, к пальцам Беллатрикс. — Ты моя марионетка, — певуче произнесла Беллатрикс, и её голос звучал нежно. — Но не бойся. Я буду дёргать за ниточки осторожно. Я буду заботиться о тебе. Я буду давать тебе роль, которая тебе подходит. Она дёрнула пальцем, и Гермиона против своей воли подняла руку и помахала пустым трибунам. Клоуны разразились аплодисментами оглушительными, механическими, как будто сотни деревянных ладоней били друг о друга. — Вот видишь? — улыбнулась Беллатрикс. — Ты создана для этого. Ты всегда была создана для этого. Просто раньше ты этого не знала. Гермиона попыталась закричать, но челюсть не слушалась. Нити дёргали за уголки губ, растягивая их в улыбку… такую же широкую, как у клоунов. Такую же фальшивую и вечную. — Представление продолжается, — хором произнесли клоуны. — Представление никогда не заканчивается. Представление — это ты. Беллатрикс потянула за нить, и Гермиона начала танцевать.***
Гермиона открыла глаза. Она стояла в разделочной комнате. Помещение было огромным бесконечным, уходящим в серый полумрак, где стен не было видно. Потолок терялся где-то наверху, в клубах холодного пара, который стелился по полу и цеплялся за лодыжки. Воздух был ледяным. Изо рта вырывались облачка пара, как единственное, что двигалось в этой тишине. Пахло мясом. Запах был повсюду, сладковатый и тошнотворный, он забивал ноздри и оседал на языке. С потолка свисали крюки. Сотни крюков — железных, ржавых, с засохшей коркой чего-то бурого. И на каждом крюке висело мясо. Огромные туши без кожи: розовые, красные, бордовые, с желтоватыми прожилками жира. Они висели плотными рядами, уходя в темноту, и маслянисто блестели в тусклом свете. С некоторых капало, и капли падали на пол с размеренностью метронома. Гермиона сделала шаг. Пол под ногами был скользким. Она опустила взгляд: бетон был залит тонким слоем крови, разбавленной водой, и в ней плавали мелкие ошмётки. Белые хрящи. Розовые комочки фарша. Что-то серое, студёнистое. Она зажала рот рукой и пошла вперёд, потому что сзади не было ничего, только стена из туш, сомкнувшаяся за спиной. Между рядами висящего мяса стояли столы. Длинные, металлические, как в больничном морге. И за каждым столом кто-то работал, резал свиней, живность,***
Мир вокруг Гермионы схлопнулся до размеров кабинета зельеварения. Запах формальдегида и гниющего мяса забивал ноздри. Перед ней стоял котёл, в котором клокотало нечто мутное, по цвету напоминающее старую желчь. Гарри и Рон сидели напротив, прикованные толстыми цепями к столешницам. Их лица были бледными, почти прозрачными, будто из тонкого воска, а глаза застланы мутной пеленой. На столе перед Гермионой лежал рецепт. Он гласил: «Удалите глаз для ясности зрения и извлеките позвоночник…» Гермиона смотрела на свои руки. Скальпель был безупречно острым, холодным. Она слышала сбивчивое дыхание Рона, как будто легкие наполнялись водой. Гарри смотрел на неё, и в его взгляде читалось полно доверие. Он ждал, что она сделает то, что необходимо. Она сделала надрез. Скальпель прошел сквозь кожу Рона так легко, словно это была влажная бумага. Гермиона чувствовала сопротивление связок, треск хрящей, которые поддавались лезвию. Ей нужно было извлечь позвоночник. Девушка взял хирургическую лопатку. Металлический скрежет о кость отозвался в висках девушки. Гермиона погрузила край тяжелого железного инструмента под мышечные волокна. Мясо, ещё сохранившее остатки тепла, поддавалось неохотно, ведь было упругим. С влажным, чавкающим звуком лопатка отделила пласт ткани от грудной клетки. Кровь хлынула сплошным потоком, заливая её руки, локти, пропитывая подол мантии. Она была повсюду, пахнущая железом и солью. Затем настала очередь кусачек. Огромный, покрытый ржавчиной инструмент, предназначенный скорее для перекусывания арматуры, тяжело лёг в её ладони. Она приставила лезвия к середине грудины. В воздухе зависло томительное ожидание, прерываемое лишь тяжёлым хрипом. Гермиона сжала рукоятки. Раздался сухой треск. Ребра, обычно скрытые под мягкой кожей, хрустнули под напором стали. Она методично начала отстранять их от центра, обнажая грудную полость. Звук металла сливался с влажным шуршанием внутренних органов. А затем появился запах. От трения железных лезвий о костную ткань поднялся тонкий, едкий дымок. Это был специфический, ни с чем не сравнимый запах работы болгарки. Страшная смесь горелого кальция, озона и жженой плоти. Он был резким. Её целью был позвоночник. Она должна была обнажить органы друзей, чтобы добраться до нервных узлов, спрятанных глубоко под защитой костей. Она раздвинула края раны, и теперь перед ней предстали обнажённые отростки позвонков. Гермиона чувствовала, как под её пальцами пульсирует спинной мозг. Она продолжала резать. Она видела, как обнажаются мышцы, как кровь заливает столешницу, стекая на пол тяжёлыми ручьями. Ей нужно было достать всего Гарри. Под лезвием скальпеля кожа, обычно такая привычная, кажется чужеродной поверхностью. Она бледная, местами покрытая сетью тонких, едва заметных синюшных вен, которые пульсируют под пальцами, словно пытаются сбежать от стали. Гермиона делает надрез, и сопротивление эпидермиса создает столь специфический, едва слышный треск, от которого сводит зубы и что-то отзывается в её собственных запястьях. Края раны расходятся неохотно, обнажая подкожную клетчатку, желтоватую и зернистую, через которую проступают неестественно алые линии артерий и темные линии вен. Гермиона зажмуривается, но в голове уже запечатлелась эта картина. Она видит, как скальпель погружается глубже. Мышечная ткань податлива и беззащитна. Она тёмно-бордовая, разделенная на аккуратные волокна, которые теперь безвольно повисают. Под ними, в глубине этой кровавой бездны обнажаются структуры, которые не должны быть открыты глазу… такие белесые, блестящие ленты сухожилий, выглядящие как обрывки старого пергамента, и фасции покрытые тончайшей пленкой серозной жидкости, которая при свете светильников мерцает. Печень коричневого цвета с красным подтоном, но гладкая, с глянцевым блеском кажется камнем, скрывающим в себе что-то. Над печенью была плёнка. Гермиона делает движение, и скальпель проходит сквозь ткань с чавкающим звуком, разрезая большой сальник. Рядом, чуть глубже пульсирует сосудистый узел. Видеть его значит видеть саму суть её друга. Она касается пальцем края разреза, чувствуя как тепло уходящей жизни стремительно остывает, становясь скользким и неприятным. Это не просто плоть. Это Рон. Это Гарри. Беллатрикс где-то позади издает звук, похожий на мурлыканье. Она видит, как Гермиона смотрит на блестящую, влажную ткань лёгкого, которое при каждом её движении предательски дёргается, напоминая о том, что ещё мгновение назад оно наполнялось воздухом. Она режет, и этот звук прорезаемого хряща звучит в её ушах громче. Она потрошит воспоминания, превращая их в анатомический урок. Она откладывает скальпель, и тот со звоном падает в эмалированный лоток. Этот звук кажется выстрелом. Её руки в липкой, багровой массе, но она не спешит их вытирать. Она переходит к котлу, который стоит в углу, объятый неестественным фиолетовым пламенем, питающимся не дровами, а ею. Над котлом висит тяжёлый, тошнотворный смог. Это не просто запах гари***
Беллатрикс стояла в центре ритуального зала, сжимая в руке палочку так сильно, что костяшки пальцев побелели, сливаясь с цветом её болезненно-бледной кожи. Перед ней, прикованная к монолиту из гематита, висела Гермиона Грейнджер. Она была без сознания. Это был уже тридцать третий цикл. Беллатрикс погружала её в ментальные лабиринты, созданные по образу и подобию самых жутких кошмаров, которые только мог породить больной разум Пожирателя Смерти. Она заставляла её переживать гибель друзей, распад мира, вечное одиночество и пытки, которые физически даже не могли оставить шрамов, но выжигали нейронные связи внутри черепной коробки. Беллатрикс подошла ближе, её сапоги глухо стучали по базальту. Она провела тыльной стороной ладони по щеке Гермионы. Девушка дёрнулась, её веки дрогнули, но не открылись. — Ты должна была сломаться ещё на пятом круге, — прошипела Беллатрикс, и её голос отразился от сводов зала, как удар хлыста. — Твои мозги должны были превратиться в кашу. Ты — грязнокровка, ты — ничто, ты должна быть пустой оболочкой, молящей о забвении. Так почему ты всё ещё сопротивляешься? Какая проклятая сила держит тебя здесь, когда твоя воля уже давно должна была рассыпаться в пепел? Она не понимала. В её мире пытки должны были привести к результату. Боль как инструмент. Инструмент должен подчинять. Но с этой девчонкой всё было иначе… Каждый раз, когда Беллатрикс заходила в её разум, она натыкалась на стену. Она видела образы: Поттер и Уизли... Эти якоря удерживали сознание Грейнджер от распада. Они были её опорой. Беллатрикс зарычала от бессилия. Она привыкла ломать кости и убеждения, но этот случай был иным. Это было не просто упрямство, это была фундаментальная структура личности, которая отказывалась подчиняться законам магии и боли. — Хорошо, — прошептала она, и в её глазах, обычно полных безумного восторга от насилия, сейчас светилась холодная, расчётливая ярость. — Хорошо. Если фундамент нельзя сломать, его нужно перестроить. Если я не могу выжечь твою верность, я просто поменяю её адресата. Obliviate-Reconstruct. Она начала накладывать дополнительное заклинание — то самое, из книги Салтыковой, на которое потратила столько времени подготовки. Это было запретное искусство, балансирующее на грани между магией разума и магией души. Обычно его использовали, чтобы стереть память о неудачном обеде, но Беллатрикс собиралась использовать его как кинжал для самой личности. Она приставила палочку к виску Гермионы. — Мы начнём с самого начала, — прошептала Беллатрикс. — С того самого Хогвартс-экспресса. С той самой первой встречи. Она погрузилась в глубины памяти Гермионы. Перед ее глазами пронеслись годы, уроки зельеварения, бесконечные библиотеки, битвы в Министерстве, бегство по лесам. Беллатрикс отсекала эти воспоминания, как сухие ветви старого дерева. Она вырезала Поттера. Она вырезала Уизли. И вместо них она вшивала себя. Это была филигранная работа. Беллатрикс даже чувствовала лёгкое удовлетворение, перекраивая прошлое. Она наполняла эти ложные воспоминания своей энергией, своим ароматом, своим смехом.***
Первый курс. Хогвартс-экспресс. В этом фальшивом прошлом не было шумного гриффиндорского купе, не было мальчика в круглых очках, который не знал, как произнести даже простейшее заклинание. Вместо этого юная Гермиона, одиннадцатилетняя, с ещё неукрощёнными волосами и горящими глазами, сидела в конце поезда в отдельном купе: тихом, полутёмном, пахнущем дорогой кожей и старыми книгами. Она читала «Стандартный курс заклинаний», когда дверь купе открылась. На пороге стояла женщина в чёрном: высокая, красивая, с водопадом тёмных волос и глазами, которые, казалось, видели насквозь. — Ты читаешь учебник до начала семестра? — голос женщины был резким, но в нём звучало не презрение, а интерес. — Любопытно. Очень любопытно. Гермиона подняла глаза и, сама не зная почему, не испугалась. Она выпрямилась и ответила, как на экзамене. — Я хочу быть готовой. Я... я магглорождённая. Мне нужно наверстать упущенное. Женщина усмехнулась и села напротив, не спрашивая разрешения, просто потому, что привыкла брать то, что хочет. — Магглорождённая, — произнесла она, смакуя слово. — И при этом читаешь учебник до начала занятий. Знаешь, сколько чистокровных это делает? Почти никто. Они приезжают в Хогвартс, думая, что их родословная сделает всю работу за них. Она наклонилась вперед, и Гермиона почувствовала запах её приятных духов. — Меня зовут Беллатрикс Блэк, — сказала женщина. — Профессор Блэк. И я хочу дать тебе совет, мисс... — Грейнджер, Гермиона Грейнджер. — Мисс Грейнджер, — профессор Блэк чуть улыбнулась, и от этой улыбки по спине Гермионы побежали мурашки от странного, незнакомого волнения. — Не позволяй никому в этой школе говорить тебе, что ты хуже их только потому, что твои родители не владеют магией. Твой ум — вот твоя родословная. И, судя по тому, что я вижу, ты будешь одной из лучших учениц, которых видел этот поезд. Она встала, уже собираясь уходить, но задержалась в дверях. — Если когда-нибудь захочешь узнать больше, чем написано в учебниках — приходи в мой кабинет. Спросишь у любого портрета — он укажет дорогу. И ушла. А Гермиона ещё долго смотрела на закрытую дверь, чувствуя, как в груди разливается тепло. Впервые в жизни кто-то посмотрел на неё и увидел не странную девочку-заучку, а нечто ценное. Это было первое воспоминание, которое Беллатрикс вшила в её разум. Но далеко не последнее.***
Первый курс. Рождество. Гермиона осталась в Хогвартсе на каникулы, потому что она надеялась ещё раз встретить профессора Блэк. Большой зал был почти пуст, когда Гермиона вошла туда рождественским утром. Мебель сдвинута так, что все факультеты и преподаватели сидят рядом. Она ожидала одиночества, но за столом уже кто-то сидел. Профессор Блэк, одна, с чашкой чёрного чая и толстым фолиантом в руках. — Мисс Грейнджер, — произнесла она, не поднимая глаз от книги. — Я ждала, что вы придёте. Гермиона замерла на полпути. — Ждали... меня? — Разумеется, — профессор Блэк наконец подняла взгляд, и в её темных глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение. — Вы единственная первокурсница, которая задает вопросы, на которые учебники не дают ответов. Это редкое качество. Так и думала что вы останетесь. Садитесь. Гермиона села рядом, и профессор Блэк подвинула к ней фолиант, который лежал рядом. — Это «Основы продвинутой трансфигурации» Гампа, — сказала она. — Книга, которую обычно не дают студентам до третьего курса. Но вы, я полагаю, справитесь. У Гермионы перехватило дыхание. Она провела пальцами по корешку: кожа была старой, потёртой, пахнущей веками. — Почему вы это делаете? Почему вы помогаете мне? Профессор Блэк долго смотрела на неё — так долго, что Гермиона начала нервничать. А потом ответила тихо, интимно — Потому что никто не помог мне в своё время. Потому что я вижу в вас то, что когда-то видела в себе, до того, как этот мир попытался сломать меня. И потому что талант, мисс Грейнджер, не должен пропадать зря. Особенно талант тех, кого этот мир считает недостойными. Гермиона почувствовала, как к горлу подступает ком. Никто никогда не говорил ей таких слов. Никто никогда не смотрел на неё как на равную. — Спасибо, профессор, — прошептала она. — Не благодарите меня пока. Поблажек не будет. Я требую от своих учеников полной отдачи. Вы готовы? — Да, — ответила Гермиона, не колеблясь ни секунды. — Хорошо. Это Рождество стало первым из многих, которые Гермиона провела в компании профессора Блэк за книгами, заклинаниями и долгими разговорами у камина. Она рассказывала о своих успехах, о своих сомнениях, о насмешках слизеринцев. А профессор Блэк слушала внимательно, не перебивая, и каждый раз давала совет, который оказывался на удивление практичным. И она всегда заканчивала одной и той же фразой. — Не позволяйте им заставить вас стыдиться того, кто вы есть, мисс Грейнджер. Вы лучше их. И однажды вы им это докажете.***
Второй курс. Тайная комната. Когда по школе поползли слухи о Тайной комнате и нападениях на магглорождённых, Гермиона испугалась. Она была именно той, кого василиск должен был атаковать в первую очередь, и она это знала. Она носила с собой зеркальце повсюду, заглядывала за каждый угол, вздрагивала от каждого шороха. И однажды вечером, не выдержав, пришла в кабинет профессора Блэк. Кабинет находился в подземельях, там, где классы зельеварения, но глубже, в той части замка, которую большинство студентов обходило стороной. Факелы здесь горели тускло, а воздух был пропитан запахом старых книг и чего-то ещё. Профессор Блэк сидела за массивным столом и что-то писала. Когда Гермиона вошла, запыхавшаяся и бледная, она отложила перо и подняла бровь. — Мисс Грейнджер. Выглядите так, будто за вами гналась мантикора. — Я... — Гермиона сглотнула. — Я хочу знать, как защититься. По-настоящему. Не эти школьные заклинания, которые нам дают на Защите от Тёмных искусств. Я хочу знать то, что знаете вы. Профессор Блэк долго молчала. Потом встала, подошла к книжному шкафу и сняла с полки небольшой, но увесистый том в чёрном переплете. — Это «Основы контрпроклятий и защитных чар», — сказала она. — Здесь есть заклинания, которые Министерство не одобряет. Но они работают. — И вы даёте это мне? — спросила Гермиона, принимая книгу дрожащими руками. — Потому что вы — моя ученица, — просто ответила профессор Блэк. — И я не позволю какому-то наследнику слизеринского безумца убить вас только потому, что ваши родители магглы. Вы слишком ценны, чтобы стать очередной строчкой в газете. Она положила руку на плечо Гермионы впервые за всё время их знакомства. Рука была холодной, но прикосновение твёрдым и уверенным. — Вы переживёте это, мисс Грейнджер. И станете сильнее. Обещаю. Гермиона кивнула, чувствуя, как страх отступает, сменяясь решимостью. Она не знала, почему профессор Блэк верит в неё так сильно. Но она знала, что не подведёт.***
Четвёртый курс. Святочный бал. Гермиона стояла у стены Большого зала, чувствуя себя чужой на этом празднике. Платье, которое она выбрала, было красивым: небесно-голубым и струящимся — но она всё равно ощущала себя не в своей тарелке. Виктор Крам только что отошёл за напитками, и она осталась одна в толпе танцующих, смеющихся студентов — Вы не танцуете, мисс Грейнджер? — раздался знакомый голос. Профессор Блэк стояла рядом — сегодня она была в костюме, элегантном и строгом, которое делало её похожей на кого-то сверху, случайно забредшую на студенческий бал. Она держала бокал с тёмным вином и смотрела на Гермиону с лёгкой усмешкой. — Я не очень люблю танцевать, — призналась Гермиона. — Я... я не очень хорошо это делаю. — Чепуха, — отрезала профессор Блэк. — Вы просто не пробовали с правильным партнёром. И, прежде чем Гермиона успела возразить, она взяла её за руку и вывела в центр зала. Танцевать с профессором было странно: с женщиной, которая была старше её на десятилетия, с женщиной, которая внушала страх половине школы. Но в руках профессора Блэк Гермиона чувствовала себя не ученицей, а... кем-то другим. — Вы многого добились за эти годы, — тихо сказала профессор Блэк, пока они кружились по залу. — Я наблюдала за вами. Ваши успехи в трансфигурации стоят отдельного внимания. Вы превзошли все мои ожидания. — Я просто делала то, чему вы меня научили, — ответила Гермиона, чувствуя, как краска приливает к щекам. — Нет, — профессор Блэк покачала головой. — Вы сделали больше. Вы взяли то, что я вам дала, и превратили это в нечто своё. Это признак настоящего таланта, мисс Грейнджер. Не простое следование совету. Она остановилась, когда музыка затихла, и посмотрела Гермионе прямо в глаза. — Я горжусь вами, — сказала она. — И я хочу, чтобы вы знали: что бы ни случилось дальше, вы всегда можете рассчитывать на меня. Всегда. Гермиона не нашла, что ответить. Она просто стояла и смотрела на профессора Блэк, чувствуя, как внутри что-то тихо, но настойчиво, поёт, как струна, которую тронули впервые за долгое время.***
Пятый курс. Ночной разговор. Было далеко за полночь. Гермиона должна была быть в гостиной Гриффиндора, но вместо этого она сидела в кабинете профессора Блэк, завернувшись в плед, и смотрела на огонь в камине. — Они не понимают, — сказала она. — Другие. Они думают, что я просто паникую. Они не видят, что грядёт война, что Сами-Знаете-Кто вернулся. Министерство врёт всем, а они верят газетам. Профессор Блэк сидела напротив, в своём глубоком кресле, и слушала. Она всегда слушала. Это было одно из её качеств, которые Гермиона ценила больше всего. — Они молоды, — ответила она наконец. — И они напуганы, хоть и не признают этого. Легче верить в то, что мир безопасен, чем смотреть в лицо тому, что грядёт. — Но вы-то верите мне, — сказала Гермиона. — Вы знаете, что я права. — Я всегда знала, что вы правы, — профессор Блэк чуть улыбнулась. — Именно поэтому вы моя лучшая ученица. Вы не закрываете глаза на правду, какой бы неудобной она ни была. Она помолчала, а потом добавила. — Когда начнётся война, мисс Грейнджер, вы должны будете сделать выбор. И я надеюсь, что вы сделаете правильный выбор. Тот, который позволит вам выжить и победить. — Какой выбор? — спросила Гермиона. Профессор Блэк не ответила. Она просто смотрела на огонь, а в её глазах плясали черти.***
Кабинет профессора Блэк. Вечер после экзаменов. В этом фальшивом прошлом не было шумного гриффиндорского хаоса. Была тишина фамильной библиотеки, пропахшая старым пергаментом и озоном. Беллатрикс сидела в глубоком кожаном кресле, держа в руках увесистый фолиант. Юная Гермиона, чьи волосы казались чуть более ухоженными, чем обычно, стояла рядом, жадно впитывая каждое слово. — Ты тратишь свой талант на второсортные учебники для полукровок, — голос Беллатрикс был вкрадчивым, почти нежным. — Они никогда не оценят твой ум, Гермиона. Для них ты просто справочник, который можно открыть, когда им нужно списать домашнее задание. А теперь посмотри сюда. Она перевернула страницу, на которой двигались ядовито-зелёные письмена. — Это древнее искусство управления трансфигурированными объектами. Оно требует не только дисциплины... Оно гораздо сильнее, чем та жалость, которую ты могла бы испытывать к своим дружкам. Гермиона склонилась над страницей, и её глаза загорелись тем особенным огнём, который появлялся у неё только в присутствии профессора Блэк. — Я хочу научиться этому, — сказала она. — Я хочу научиться всему, что вы можете мне дать. Беллатрикс улыбнулась удовлетворённо. — Я знаю, — ответила она. — И я научу.***
Тёмный зал для тренировок. Теперь это было помещение, освещённое лишь факелами. Беллатрикс стояла позади Гермионы, её ладони лежали на плечах ученицы, властно и уверенно, направляя её руки. — Не используй палочку как костыль, — шептала Беллатрикс ей на ухо. — Палочка — это всего лишь фокус. Сила исходит отсюда, из груди, из понимания того, что мир это хаос, который ты можешь упорядочить по своей воле. Гермиона в воспоминании дрожала, но не от страха, а от привязанности. Впервые в жизни она чувствовала, что её знания не делают её «странной» или «заучкой» — они делают её ей. Они делают её достойной. — Вот так, умничка, Грейнджер, — Беллатрикс чуть сжала её плечи. — Именно за это я тебя выбрала. Среди всей этой серой массы только ты обладаешь той чистотой устремлений, которая необходима для великих свершений. Ты моё лучшее творение, Гермиона. Гермиона закрыла глаза и позволила себе впервые за долгое время почувствовать гордость. Не ту гордость, за которую её ругали в Гриффиндоре — «Гермиона, ты опять выпендриваешься» — а другую.***
Лето перед шестым курсом. Поместье Блэков. В этом воспоминании Гермиона впервые оказалась в доме профессора Блэк. Огромный мрачный особняк, полный тёмных коридоров и старинных портретов, поначалу испугал её. Но профессор Блэк впервые так искренне взяла её за руку и провела через все страхи. — Это дом моих предков, — сказала она. — Здесь хранятся знания, которых нет ни в одной библиотеке мира. И я покажу их тебе. Все до единого. Они провели вместе две недели: тренировки, ночные разговоры у камина, долгие прогулки по саду, где цвели чёрные розы, посаженные ещё прабабкой Беллатрикс. Гермиона впитывала всё, как губка: заклинания, историю, философию магии — и с каждым днём чувствовала, как растёт её привязанность. Однажды вечером, сидя на террасе и глядя на закат, она сказала: — Я хочу остаться здесь навсегда. Профессор Блэк, сидевшая рядом с бокалом вина, повернула голову и внимательно посмотрела на неё. — Что ты имеешь в виду? — спросила она. — Я имею в виду... — Гермиона замялась. — Я не хочу возвращаться в Хогвартс. Там меня не понимают. Там меня терпят только потому, что я помогаю какому-то однокурснику с домашними заданиями. А здесь... здесь я чувствую себя собой. Беллатрикс долго молчала. А потом веско сказала. — Однажды ты останешься здесь. Но не сейчас. Сейчас ты должна вернуться и закончить то, что начала. Доказать им всем, на что ты способна. А потом... потом ты вернёшься ко мне. И я научу тебя тому, чего не знает ни один волшебник в Британии. — Обещаете? — спросила Гермиона, и её голос дрогнул. — Обещаю, — ответила Беллатрикс. И, потянувшись, коснулась губами её лба лёгким, почти любовным поцелуем, от которого у Гермионы перехватило дыхание.***
Сквозь туман сознание Гермионы дрейфовало в бесконечном «вчера», которое никогда не существовало. Ей казалось, что она стоит в той самой библиотеке, но теперь время застыло, как последние секунды перед пробуждением. Беллатрикс — или, как подсказывала ей новая, отравленная память, «Профессор Блэк» — стояла в нескольких шагах, перелистывая книгу. Свет от камина падал на её лицо, смягчая резкие черты, делая их почти красивыми, едва ли не родными. Гермиона наблюдала за ней, и внутри что-то надрывно звенело. Это чувство было сложным, она не могла бы назвать его одним словом, даже если бы попыталась. Это было восхищение, граничащее с благоговением. Это была благодарность, глубокая и всепоглощающая: за каждый урок, за каждое слово одобрения, за каждое «Я горжусь тобой», которое она слышала от этой женщины все эти годы. Это была физическая, почти болезненная потребность быть рядом, быть замеченной, быть... избранной. Она помнила каждую их встречу. Каждую. От первого разговора в Хогвартс-экспрессе до последнего вечера в поместье Блэков, когда профессор поцеловала её в лоб и сказала: «Ты моё лучшее творение». Эти воспоминания были такими яркими, такими детальными, что она могла бы пересказать их по минутам. Запах старых книг и жжёной бумаги. Холод длинных пальцев на своём плече. Тёмные глаза, которые смотрели на неё, только на неё, с выражением, которого она не видела ни у кого больше. Что это было за выражение? Она не могла точно сказать. Но оно заставляло её чувствовать себя особенной. Единственной. В этом мире… в этом фальшивом, сконструированном мире она больше не была просто Гермионой Грейнджер, заучкой с гриффиндорским галстуком, девочкой, которую терпели за полезность. Она была протеже профессора Блэк. Её лучшей ученицей. Её... кем? Она не знала точного слова. Оно разливалось в груди теплом каждый раз, когда она видела профессора. Оно заставляло её сердце биться быстрее. Оно заставляло её поправлять волосы перед зеркалом перед каждым уроком, выбирать одежду тщательнее, говорить умнее, быть лучше, быть достойнее. «Почему она так далеко?» Ей до боли хотелось сократить это расстояние. Не просто стоять рядом, слушая лекции, а... слиться с этим образом. Стать частью этой силы. Частью этой женщины, которая была для неё всеми: наставницей и единственным человеком в мире, который видел её настоящую и не отвернулся. Гермиона сделала шаг вперёд. Её ладони слегка дрожали, но не от страха, а от чего-то другого. От предвкушения. От надежды. От отчаянной, детской потребности в подтверждении. Да, ты нужна мне. Да, ты — моя избранная. Да, я вижу тебя так же, как ты видишь меня. В голове пульсировала навязчивая мысль, простая и ясная, как удар колокола: «Один этот жест, один поцелуй — и она станет целой. Один поцелуй — и всё встанет на свои места. Один поцелуй — и она докажет, что достойна». Это не было желанием в обычном смысле. Это было поклонение, жажда благословения.***
Беллатрикс стояла неподвижно, как статуя, и наблюдала. Она видела каждую мысль на лице своей пленницы. Они отражались в расширенных зрачках, в приоткрытых губах, в дрожащих пальцах. Она видела, как Гермиона борется с собой, как тонет в тех самых чувствах, которые она сама старательно конструировала все эти недели. Это было почти забавно. Почти трогательно. Почти... приятно. Она ждала этого момента с самого начала ритуала. Ждала, когда её творение само придёт к ней не по приказу, а добровольно, ведомое той самой любовью, которую она так тщательно вшивала в каждое ложное воспоминание. И вот момент настал. Грязнокровка стояла перед ней, дрожащая, с глазами, полными обожания, и не решалась сделать последний шаг, хотя всё её существо кричало об этом. Беллатрикс медленно закрыла книгу и подняла взгляд. Она посмотрела на Гермиону долгим, тяжёлым взглядом, в котором не было ни насмешки, ни холода. Только власть. Спокойная, уверенная, абсолютная власть существа, которое знает, что ему принадлежит всё в этой комнате: и тишина, и сердце, бьющееся в чужой груди. — Ты хочешь мне что-то сказать? — произнесла она. Голос звучал мягко, ласково. Гермиона вздрогнула от того, что её мысли прочитали раньше, чем она успела их оформить. Она открыла рот, но слова не шли. Да и какие слова могли передать то, что она чувствовала? Благодарность? Любовь? Преклонение? Все они были слишком мелкими, слишком обычными для того, что она испытывала к этой женщине. — Я... — начала она и запнулась. Беллатрикс не торопила. Она просто смотрела и ждала. Она знала, что тишина сделает своё дело лучше любых угроз. И она оказалась права. Гермиона сделала ещё один шаг. Теперь они стояли так близко, что она чувствовала исходящий от профессора холод. Странный, притягательный мороз, как от древнего мрамора, который хочется согреть своим теплом. Она неуверенно подняла руку и кончиками пальцев коснулась скулы Беллатрикс. Кожа была ледяной. Но Гермиона не отдёрнула руку. Напротив, она провела пальцами вверх, по линии скулы, к виску, едва дотрагиваясь, будто прикасалась к святыне. Беллатрикс не двигалась. Она позволила этому происходить, позволила грязной крови тронуть своё лицо, позволила дрожащим пальцам исследовать свою кожу. Это было частью ритуала, но не того, что описан в книге, а того, что она создавала сама. Она хотела, чтобы Гермиона сама пересекла эту черту. Сама совершила этот акт капитуляции. Сама доказала, что она больше не принадлежит себе. И Гермиона сделала это. Она осторожно подалась вперёд, как человек, ступающий на тонкий лёд, и коснулась губами губ Беллатрикс. Поцелуй был нежным. Неумелым. Почти целомудренным. Гермиона целовала так, как целуют в первый раз: с трепетом, с замиранием сердца, с закрытыми глазами, за которыми пряталась целая вселенная страха и надежды. Её губы были тёплыми и мягкими, и они дрожали, да так сильно, что Беллатрикс чувствовала этот тремор кожей. Она не ответила на поцелуй. Но она и не оттолкнула. Она стояла неподвижно, как королева, принимающая дань от вассала. Как божество, которому приносят жертву. Её губы оставались холодными и безответными, но в этой неразделённости не было отказа. В ней была власть. Чистая, незамутнённая власть над той, что только что добровольно, с трепетом и надеждой отдала ей себя. Внутри у Беллатрикс всё пело от торжества. Это был момент абсолютного триумфа, более полного, чем любая победа в бою, чем любой поверженный враг. Потому что поверженный враг мёртв. А это существо, такое живое, дышащее, любящее, стояло перед ней и ждало ответа. И сам факт того, что она могла ответить, а могла не ответить, факт того, что её молчание было страшнее любого отказа, наполнял её чувством, близким к экстазу! Она позволила поцелую длиться. Несколько секунд. Несколько ударов сердца. А потом, когда Гермиона, обессиленная, начала отстраняться, тогда она пошевелилась. Медленно и лениво Беллатрикс подняла руку и положила ладонь на затылок Гермионы. Она не притянула её ближе. Она просто зафиксировала. Не дала отстраниться до конца. Заставила замереть в этой позе в нескольких дюймах от своего лица, чувствуя чужое дыхание на своих губах. Гермиона открыла глаза. Её ресницы были мокрыми от слёз, но в глазах, в этих огромных, карих, полных обожания глазах, не было боли. Только надежда. Только вопрос, который она боялась задать вслух. Беллатрикс посмотрела на неё долгим, изучающим взглядом, каким смотрят на редкий экспонат в коллекции. А затем уголки её губ дрогнули в чём-то похожем на удовлетворение, признание и одобрение. — Вот так, — произнесла она тихо. Одно слово. Всего одно слово но оно упало в тишину, как камень в воду, и пошло кругами по сознанию Гермионы, заполняя все пустоты. Ты сделала то, что должна была. Ты доказала. Ты моя. Она всё ещё держала ладонь на затылке Гермионы. Её пальцы медленно, почти нежно, перебирали пряди каштановых волос. Жест собственника, а не любовника. Действие человека, который гладит дорогого питомца, зная, что тот никуда не убежит. Никогда. — Ты понимаешь, что сейчас произошло? — спросила она. Гермиона сглотнула. — Я... — голос всё ещё дрожал. — Я... — Ты признала себя моей.***
Прикосновение было ледяным. Гермиона уже привыкла к этому холоду — он даже стал необходим. Она пошла следом, не спрашивая куда. Думать было вредно, ведь мысли могли разрушить это чувство принадлежности. Они миновали коридор. Поместье Блэков она знала, в конце концов здесь проходили её летние каникулы, здесь были долгие ночные разговоры у камина, тренировки в подземном зале, прогулки по саду, где цвели чёрные розы. Каждый шаг отдавался в груди узнаванием — она возвращалась домой. Беллатрикс остановилась перед дубовой дверью с фамильным гербом грима и толкнула створку. Это была спальня. Огромная кровать под балдахином из тёмно-зелёного бархата. Тяжёлые портьеры. Камин с горящим огнём. Свечи на прикроватном столике. Воздух пах сухими травами, старым деревом и тем самым запахом: жжёная бумага, железо, что-то древнее. — Это ваша комната? — спросила Гермиона тихо. — Да Беллатрикс прошла к туалетному столику и начала снимать кольца. Одно за другим. Серебро и чёрный камень. Золото и изумруд. Мелодичный звон металла о поднос. Гермиона стояла у двери. — Подойди. Она подошла. Звук шагов тонул в ковре, но сердце в свою очередь оглушительно колотилось. Беллатрикс обернулась. Без колец её руки стали ещё бледнее, кисти — ещё длиннее. Она коснулась лица Гермионы, кончики пальцев легли на скулу, скользнули вниз по челюсти, приподняли подбородок. — Ты всё ещё дрожишь. — Я не знаю, что делать. Я никогда... — Ш-ш-ш. Тебе не нужно ничего знать. Не нужно ничего решать. В этом весь смысл. Гермиона стояла на пороге чего-то огромного, что поглотит её целиком. И она хотела быть поглощённой Беллатрикс поцеловала её в лоб долгим, холодным поцелуем, а потом коснулась воротника блузы. — Сними. Гермиона расстегнула пуговицы дрожащими пальцами. Блуза упала на пол. Она стояла в полумраке: худые плечи, острые ключицы, бледная кожа. Она не прикрывалась. Не перед Беллатрикс, не перед единственным человеком, который видел её по-настоящему. Беллатрикс обошла её по кругу. Только шорох платья нарушал тишину. — Ты красива. — И что вы увидели во мне? Беллатрикс остановилась сзади и положила ладони ей на плечи. Мороз проник сквозь кожу, побежал по позвоночнику. — Потенциал. Её руки скользнули вниз, фаланги переплелись с пальцами Гермионы. У Гермионы перехватило дыхание. Внутри расцветало огромное, всепоглощающее чувство: благодарность, любовь, преклонение и ещё что-то тёмное, безымянное, заставляющее сердце колотиться быстрее. — Ложись. Гермиона легла на кровать, на нетронутые подушки. Беллатрикс стояла и смотрела на неё сверху вниз: на рассыпанные волосы, на бледную в полумраке кожу, на глаза, полные обожания. Она ждала. Ждала, пока тишина накалится до предела. И только когда Гермиона хотела спросить о чем-то, она легла рядом. На спину. Глядя в балдахин. Позволяя мученице самой придвинуться, положить голову на плечо, робко обнять за талию. — Вот так. Просто будь здесь. Гермиона закрыла глаза. Холод её тела заполнял изнутри. Правильно. Так, как должно быть. Её место здесь. Под её защитой. Под её властью. — Я люблю вас, — прошептала она в ткань платья. — Всегда любила. С самого первого дня в поезде. Беллатрикс не ответила. Но её рука легла на голову Гермионы, пальцы погрузились в волосы на мгновение и тут же перешли на шею сжимая. Обладание. И это было именно то, чего она хотела. Руки продолжали двигаться по телу, пальцы сжимались и оставляли синяки, пока не добрались до центра желания девушки. С каждым прикосновением Гермиона погружалась в абсолютную принадлежность всё глубже. Она больше не существовала отдельно. Она была продолжением чужой воли. Тенью. Отражением. Творением.***
Беллатрикс просыпается от того, что кто-то щекочет ей нос пером. Она открывает глаза и видит Ригель. Два с половиной года, платиновые кудри разметались по подушке, синие глазищи сияют, как две ёлочные игрушки. Девочка держит в руках пёрышко и улыбается беззубым ртом. Хотя нет… зубки есть, маленькие, ровные, сияющие, как жемчуг. — Мама Белла, — шепчет Ригель торжественно. — Просыпайся. Он пришёл. — Кто? — Беллатрикс притворяется, что не понимает, хотя сердце уже тает, как масло на тосте. — Санта! — Ригель подпрыгивает на кровати. — Он принёс подарки! Я слышала, как он топал по крыше! — Это была сова, солнышко. — Нет, это был он! Я точно знаю! Беллатрикс хихикает, притягивает дочь к себе, и зарывается лицом в её золотистые волосы. Пахнет ванилью, молоком и чем-то совершенно невыразимо детским. Странно. Она ведь не любит детей. — А где мама Миона? — спрашивает Ригель. — Гермиона, — Беллатрикс притворно хмурится, — наверное, уже на кухне. Потому что она невыносимый жаворонок и встаёт с петухами. — Она не жаворонок, она фея, — поправляет Ригель строго. — Ты сама говорила. — Говорила. И она фея. Самая лучшая фея на свете. Из-за двери доносится топот. Дверь распахивается, и на пороге появляется маленький Сириус. Ему четыре. Он в пижаме с золотыми львами, волосы стоят дыбом, в одной руке — игрушечный меч, в другой — половина мандарина. — Война! — объявляет он. — Санта Клаус объявил войну! Он съел все печенья, которые я оставил! — Это была не война, это был Сириус, — зевает Беллатрикс. — Твой крёстный мародёр. — Дядя Сириус сказал, что он Санта! — Дядя Сириус врёт. Маленький Сириус задумывается, жуёт мандарин и решает, что это неважно. Он бросается на кровать, падает животом на подушку, и все трое — Беллатрикс, Ригель и Сириус-младший — превращаются в один огромный клубок из рук, ног, волос и хихиканья. — Вы меня задушите, — задыхается от смеха Беллатрикс. — Вы два маленьких пожирателя счастья. — Мама, а кто такие пожиратели? — любопытствует Ригель. — Это те, кто ест, — быстро говорит Беллатрикс. Ее колотит. — Пожиратели счастья. Как вы. Кушайте меня дальше. Дети верещат и набрасываются на неё с новой силой. Она позволяет им щекотать себя, кусаться, дышать в уши, и каждое прикосновение кажется бальзамом для шрамов, которых нет в этом воспоминании. В дверях появляется Гермиона. Она стоит, прислонившись плечом к косяку в длинном шерстяном платье цвета топлёного молока, с волосами перекинутыми через плечо. В руках поднос с какао. От какао идёт пар. В глазах столько любви, что можно утонуть. — Доброе утро, — говорит она тихо. — Я слышала вас на первом этаже. — Мама! — Ригель сползает с кровати и бежит к ней, раскинув руки, как маленький самолёт. — Ты не поверишь! Санта пришёл! И он топал! — А я поверю, — Гермиона садится на корточки, ставит поднос на пол и подхватывает дочь. Та обхватывает её за шею и прижимается всем телом. — Конечно пришёл. Он же любит вас больше всех на свете. — Больше, чем ты нас любишь? — щурится маленький Сириус. Гермиона делает вид, что задумалась. Чешет подбородок. Потом серьёзно смотрит на сына. — Никто не может любить вас больше, чем я. Даже Санта. Это научный факт. — Мам, ты же умная, — вздыхает Сириус-младший с видом старого профессора. — Я — библиотекарь, — поправляет Гермиона. — Поэтому я знаю всё. Беллатрикс смотрит на эту сцену и чувствует, как у неё внутри разливается тёплое, густое, как растопленный шоколад, чувство. Она не знает, можно ли умереть от счастья. Но если можно — она умирает каждый день, каждую секунду, каждый раз, когда видит их всех вместе. — Идите сюда, — зовёт она хрипло. — Все трое. И какао тащите. Гермиона подходит, садится на край кровати, Ригель у неё на коленях. Маленький Сириус забирается к Беллатрикс на руки и кладёт голову ей на грудь. Вот так вчетвером они пьют какао, и пенка остаётся на верхних губах, и Беллатрикс счищает её большим пальцем с губ Гермионы и облизывает. — Ты как кошка, — смеётся Гермиона. — Мяу, — отвечает Беллатрикс. — А ты — моя рыба. — Это странный комплимент. — Я странная. — Я знаю, — Гермиона наклоняется и целует её. Коротко, сладко, с привкусом какао и зефира. — И я тебя обожаю.***
Два часа спустя. Гостиная. Рождественская ёлка занимает полкомнаты. Помещение маленькое и уютное, с низким потолком, с камином, в котором потрескивают дрова, с креслами, в которые можно провалиться и не вылезать до весны. Ветви ели насыщенно пахнут хвоей. Под ёлкой горы подарков. Один бант уже улетел и теперь кружит под потолком, как нетопырь. — Кто первый? — спрашивает Сириус Блэк. Он сидит на полу, скрестив ноги, в свитере с оленем, который связала миссис Грейнджер. Олень на свитере малость косой. — Первый я! — кричит маленький Сириус. — Первая я! — Ригель. — Дети, — мягко говорит Нарцисса из кресла. Она в жемчужно-сером платье, с идеальной укладкой, но без туфель и с подобранными под себя ногами. Это единственное место, где она позволяет себе быть не леди Малфой, а просто тётей Нарциссой. — Почему бы вам не открыть подарки одновременно? — Потому что тётя Цисси, вы не понимаете, — вздыхает маленький Сириус. — Это вопрос чести. — Какой чести? — усмехается Андромеда. Она вяжет крючком что-то розовое уже четвёртый час, хотя обычно она вяжет быстрее. Но сегодня она не спешит. Сегодня она хочет растянуть каждую минуту. — Чести Блэков, — торжественно заявляет маленький Сириус. Все улыбаются. Когда-то это словосочетание приносило кровь и слёзы. Нарцисса даже прикрывает рот ладонью, но в итоге губы растягиваются в улыбке. Беллатрикс сидит в большом кресле у камина. На коленях у неё Ригель, которая никак не может усидеть на месте и вертится как юла. Слева прижавшись к плечу, разместилась Гермиона. Справа, на полу, у ног маленький Сириус, который уже успел стащить один подарок и пытается его незаметно развернуть. — Попался, — Беллатрикс накрывает его руку своей. — Сначала завтрак. — Я уже завтракал! — Ты съел мандарин. Это не завтрак — Это был очень большой мандарин… Гермиона гладит сына по голове, распутывая его вечные вихры. — Послушай маму Беллу. Она права. — Она всегда права, — бурчит маленький Сириус, но беззлобно. — Это нечестно. — Да, нечестно. Беллатрикс смотрит на неё снизу вверх и думает: «Как ты это делаешь? Как ты говоришь такие слова так просто, будто они ничего не стоят? А они стоят всего. Всего, что у меня есть». — Ты снова на меня смотришь, — замечает Гермиона, не поворачивая головы. — Всегда на тебя смотрю, — отвечает Беллатрикс. — Даже когда сплю. — Это немного жутковато — Я жутковатая. Ты же знала, на ком женилась. — Знала. — Гермиона поворачивается и целует её в кончик носа. — И выбрала бы снова. И снова. И ещё тысячу раз. Маленький Сириус издаёт звук, похожий на тошноту, но на него никто не обращает внимания. Ригель получает куклу, которая не просто плачет, а поёт колыбельные, танцует вальс и может заваривать чай, правда фальшивый.***
Застолье. Индейка, споры и мандарины. Стол ломится. Мясо золотистое, с хрустящей корочкой, начинённое яблоками и каштанами. Картофельное пюре такое нежное, что тает во рту. Клюквенный соус домашний, с секретным ингредиентом. Пирог с мясом. Паштет. Овощи, запечённые с розмарином. Гора блинов — потому что Ригель попросила, а Ригель никто не отказывает. — Это слишком много еды, — вздыхает Андромеда, накладывая себе третью порцию пюре. — Нет такого понятия, как «слишком много еды», — парирует мистер Грейнджер. — Есть понятие «слишком маленький живот». — У меня нормальный живот! — Он у тебя прекрасный, — вставляет Сириус Блэк и тут же получает локтем под рёбра от Андромеды. — Ай! Это я типа комплимент сделал! — Делай комплименты своей метле. — У меня нет метлы — Тогда заткнись. Маленький Сириус тянется через весь стол к тарелке с мандаринами и едва не опрокидывает графин с соком. Гермиона ловит графин за секунду до катастрофы без магии, просто руками. — Я же просила быть осторожнее, — вздыхает она. — Ты не просила, — парирует маленький Сириус. — Ты подумала, а я не умею читать мысли. — Это потому что ты ещё маленький. — Когда я вырасту, я научусь у тёти Цисси. — Не научишься, — вставляет Беллатрикс. — Я не умею читать мысли, а мне аж пятьдесят. — Сорок девять, — поправляет Гермиона. — Пятьдесят. — Сорок девять. — Дорогая, я старше тебя почти на двадцать пять лет. Я, конечно, ведьма и выгляжу на все тридцать, но не надо меня омолаживать. — Я тебя не омолаживаю. Я просто напоминаю, что у тебя день рождения через две недели. И тебе только тогда исполнится пятьдесят. — Я достаточно старая. — Ты красивая, — говорит Гермиона. — Самая красивая. — Вы опять целуетесь? — подозрительно щурится маленький Сириус. — Нет. — А почему губы у мамы красные? Это от помады? — Это от мандаринов, — серьёзно говорит Беллатрикс и откусывает мандарин. Гермиона краснеет. Нарцисса прячет улыбку в бокале. Сириус Блэк смеется, будто лает, причём так громко, что у***
После обеда. Камин и тишина. Дети уснули. Маленький Сириус прямо на ковре, прижавшись ко взрослому Сириусу Блэку. Ригель на руках у Андромеды, которая всё ещё вяжет свой розовый комок (это оказывается шарф для совы, и упомянутая сова будет носить его с достоинством). Родители Гермионы ушли вздремнуть в гостевую комнату. Нарцисса читает книгу в кресле, хотя на самом деле смотрит на огонь и думает о чём-то своём. Беллатрикс и Гермиона сидят на подоконнике. За окном снег: крупный, пушистый, такой, что хочется ловить его языком. — Мы сегодня не сказали это друг другу, — шепчет Гермиона. — Что? — Ты знаешь что. Беллатрикс берёт её руку. Переплетает пальцы. Смотрит на их обручальные кольца: простые золотые полоски, без камней. — Я люблю тебя, — говорит Беллатрикс. Каждое слово как шаг по тонкому льду. Даже в этом воспоминании, даже здесь она боится, что правда прорвётся наружу. Но пока держится. — Люблю тебя больше, чем могу выразить. Люблю тебя так, что иногда задыхаюсь. Люблю тебя. Гермиона поднимает брови. — Я уже стала твоей женой, профессор Блэк. — И это лучшее, о чём можно мечтать. Гермиона улыбается. В её глазах звёзды, самые-самые настоящие. Те, что зажигаются, только когда человек счастлив. — А я люблю тебя с того самого поезда, — шепчет она. — Когда ты зашла в купе. Беллатрикс сглатывает. Это ложь. Не было никакого поезда. Была война. Был подвал. Была её палочка у виска Гермионы. Но сейчас здесь это правда. Самая настоящая правда, которую она когда-либо знала. — Поцелуй меня, — просит Беллатрикс. — Пожалуйста... Чтобы я запомнила. Гермиона целует её. Они целуются долго. Бесконечно. Как будто завтра не наступит. — Почему ты плачешь? — шепчет Гермиона, отстраняясь. — От счастья, — в который раз врёт Беллатрикс. — Только от счастья. Она не говорит, что боится. Что каждую секунду где-то там, за тонкой стеной этого воспоминания, лежит настоящая Гермиона: связанная, сломленная, на самом деле ненавидящая её. И что каждый поцелуй здесь — это предательство по отношению ко всему. И что она не может остановиться. Она целует Гермиону снова. Гости постепенно расходятся к поздней ночи. Беллатрикс помогает родителям Гермионы, трансгрессируя с ними в их дом. Нарцисса целует сестёр в щёку: сначала Андромеду, потом Беллатрикс, и говорит: — В следующем году мы собираемся у меня. Сириус Блэк-старший поднимает спящего Сириуса-младшего на руки. — Отнесу этого мародёра в кровать, — говорит он. — Тяжёлый, зараза. Весь в меня. — Он лёгкий, — замечает Андромеда. — Тяжёлый тут только ты. — Ты сегодня злая. — Уймись уже, я прекрасна. Они уходят. Остаются только Беллатрикс, Гермиона, Ригель и догорающий камин. Волшебница смотрит на свою дочь, которая сопит рядом. — Хороший был день, — говорит Гермиона, прижимаясь к Беллатрикс. — Лучший, — отвечает та. — Каждый год лучший. — Потому что каждый год мы вместе. Гермиона поднимает голову. Смотрит на неё долгим, изучающим взглядом. — Ты правда счастлива? — спрашивает она. — Со мной? С детьми? С этой жизнью? Беллатрикс сжимает её в объятиях так крепко, что можно сломать рёбра. — Счастливее быть невозможно, — говорит она. И это единственная правда во всём этом воспоминании. Она счастлива. Безумно, болезненно, отчаянно счастлива. Даже зная, что всё это — фальшь. Даже зная, что где-то там, за пределами выдуманной кухни, выдуманной ёлки, выдуманных детей, её ждёт реальность: холодная, серая, одинокая. Но здесь и сейчас — снег идёт, камин трещит, Гермиона пахнет ванилью и мандаринами, и маленькая Ригель чмокает во сне. — Я люблю тебя, — шепчет Беллатрикс в волосы жены. — Я тебя больше, — отвечает Гермиона. — Спорим? — Всегда. Они не спорят. Они засыпают на диване, втроём, под шорох снега и потрескивание дров. Беллатрикс посередине, обнимая обеих своих девочек, чувствуя, как бьются их сердца. Настоящие ли они? Живые ли? Её ли?
